Сновидения

      Сегодня Мэй поняла, что не все сны были к ней благосклонны.       Ведь прямо сейчас, погрузившись в мир грёз с приходом сна, она ощутила истинный ад.       Голова нестерпимо и дико пульсировала. Она вытянулась на земле, как струна, и сначала ей показалось, что всё её тело окатило тысячей стеклянных осколков. Боль, словно паразит, проникла под кожу и мерзко заскреблась длинными, когтистыми лапами. На глазах проступили слёзы, и она крепко стиснула зубы. Ей хотелось визжать, кричать и ругаться, но силы оставили её. Скованная своими страданиями и вмиг побледневшая, она неподвижно лежала, прислушиваясь к своим чувствам. Лёгкие горели, дыхание сбивалось, разгорячённые вздохи срывались с неимоверным трудом. В те минуты казалось, что весь мир яростно ненавидел её, а она столь же яростно ненавидела его в ответ.       Почему же так больно, если это всего лишь сон? Разве в обычном сне бывает так? Почему все ощущения кажутся такими реальными?       Когда боль отступила, а разум прояснился, первое, что она ощутила — пронизывающий до костей холод голой земли. Второе — стук собственных зубов, отдающийся в голове глухим эхом. Тело всё ещё било мелкой дрожью, на лбу блестела испарина, вся одежда вымокла в поту и холодом прилипла к влажной коже, как и растрепавшиеся вихрем волосы. Она ещё какое-то время лежала, скрючившись, как ржавый гвоздь в досках, и приобняв себя за плечи. А потом, сипло дыша, долго, мучительно долго, заваливалась со спины на бок. Она была похожа на жалкую, дряхлую старуху, у которой жизненных сил было с горстку риса в детской ладони. Облизнув шершавые, посиневшие губы, она приложила немало усилий, чтобы приподняться на локтях, а после — принять стоячее положение. Её шатало во все стороны, как безобразную пьяницу. Земля была повсюду: в её волосах, на лице, одежде, даже под ногтями. Не удивительно, ведь она змеёй тянулась по ней.       Мэй неспешно пришла в себя и осторожно оглянулась по сторонам. Очередной, но уже нерадушный сон, без тепла принявший её в свои объятия. Отчего же так больно? До сего времени единственное, что могло доставить дискомфорт — дуновение колючего ветра. И не было понятно — то ли смеяться в лицо новым ощущениям, то ли проклинать и плакать. Она уныло качнула головой, видя куда более отчётливо, чем в момент мучений. Земля была сухой, неживой, проплешинами покрытая жухлой травой, которая тянулась до горизонта уродливым, грязным покровом. И только старая хижина выбивалась из тошнотворного однообразия пейзажа: крыша прохудилась, доски местами сгнили и почернели, окна помутнели и потемнели от грязи. Было понятно, что здесь давно никто не жил. Это место было пропитано тоской и одиночеством, из-за чего дышалось намного тяжелее.       Ветер вмиг смолк, стало тихо, очень тихо, казалось, что самым громким источником звука стало собственное дыхание. И было в этой тишине что-то угрожающее и зловещее, предостерегающее перед большой бедой. Липкими лапами страх закрался в сердце, и Мэй всей кожей ощутила, как ей не нравилось здесь. Тишина звенела, обволакивая с ног до головы, поэтому чей-то голос, который мог показаться приглушённым и тихим, прозвучал слишком громко.       — Мэй, — неожиданно позвала её старушка Микото, и Мэй больше удивилась, чем испугалась.       Прислушавшись, она нервно покрутила головой по сторонам, выискивая источник звука. Наконец, её взгляд остановился на хижине. Будто почувствовав её внимание, голос вновь зашелестел:       — Милая, пожалуйста, помоги мне.       Ладони вспотели от напряжения, и Мэй уже хотела сделать шаг навстречу голосу, но вовремя остановилась. В сердце начало закрадываться сомнение, а тело вновь пробило мелкой дрожью, но уже не от боли.       — Бабушка Микото? — сказала она сипло.       — Мэй, открой дверь, — вновь заговорила Микото, прогремев властно и требовательно, несвойственно для пожилой соседки. — Я не могу больше ждать… — И всё вокруг вмиг сделалось безмерно пугающим и жутким. — Помоги… — нестерпимо добавила, вмиг смягчившись, но на Мэй это не подействовало.       Она громко сглотнула ком в горле, сразу всё осознав, и сердце её похолодело от ужаса. По ту сторону двери, в хижине, явно сидела не старушка Микото, и это пугало её больше всего на свете. Нечто пыталось соблазнить её, заставить отворить дверь и выпустить на свободу. Но что будет с ней, когда она покорно исполнит прихоть?       — Нет, — низменно пролепетала она, сделав шаг назад, ощутив, как горячо и громко билось сердце.       Всё тело кричало об опасности, вопило и просило броситься прочь — подальше от злополучного места. Голос пугающе стих, вновь окунув её с головой в звонкую тишину, где каждая секунда с громом тянулась вечностью. Тошнота комом подступила к её горлу, и Мэй зажала рот руками, когда существо вновь заговорило.       — Очень зря, — существо тихо зарычало. — Непослушная, какая непослушная, — продолжило оно, и голос начал приобретать безобразные, злобные ноты, в которых не осталось привычной доброты Микото. — Плохо, очень плохо! — Мэй не выдержала и развернулась к хижине спиной, и нечто по ту сторону отчаянно и громко заскреблось. — Скоро, совсем скоро, всё случится, наивная девчонка! — залепетал нечеловеческий голос, а потом разразился хохотом, срываясь и завывая, переходя на нечто демоническое, проникающее в самое сердце.       «Это всего лишь ночной кошмар!» — кричал разум Мэй.       Оставаться здесь дальше ей не хотелось. Не желая испытывать судьбу, Мэй, не оборачиваясь, смело зашагала вперёд. Не хотелось дожидаться того часа, когда зло из хижины выбралось бы на свободу, встретившись с ней лицом к лицу. Шаг перешёл на бег, и она рванула, не пожалев себя и сил. Подальше от этой хижины, существа, кошмара, которые колючим холодом дышали в спину. Она бежала, не оборачиваясь, до тех пор, пока простор голых земель не уступил беспросветной тьме. Настолько глубокой и всепоглощающей, что не было видно ни ног, ни рук. Очнувшись словно от долгого сна, она растерянно оглянулась. Хотя оглядываться было не на что. Куда ни посмотри, везде одна чернота: ни силуэтов, ни очертаний пейзажа.       Деваться было некуда, бесшумно, словно кошка, Мэй продвигалась вперёд сквозь завесу тьмы и ужаса. Блуждала она долго, создавалось чувство, будто и вовсе безвольно тащилась кругами. Добрые мысли уже начали покидать её голову, когда где-то вдалеке, игриво петляя, промелькнул огонёк света. В душе заискрилась радость, она стремительно ускорила свой шаг. Сам свет, будто пожирая тьму вокруг себя, начал стремительно разрастаться, Мэй сощурилась, но не остановилась.       Тьма окончательно отступила, и Мэй, вырвавшись из её плена, очутилась в длинном, узком коридоре. Стены были густо окрашены в рубиново-красный, от потолка до пола тянулись жёлтые линии, переплетаясь в замысловатые узоры, в очертаниях которых можно было заметить знакомые элементы пугающего ликориса. Цветка, поцелованного смертью, символизирующего несчастья и беды. Поговаривали, что начало этим цветам было положено на землях, впитавших в себя кровь падших воинов. Мэй зябко поёжилась и прижала оледеневшие руки к груди. Вот бы Кёджуро был рядом! Как же сейчас не хватало его добрых, ободряющих слов! Сказал бы он, что всё в порядке, Мэй бы искренне поверила, прогнав из сердца все горестные мысли, страхи и волнения. Хотелось его присутствия рядом!       Полутёмный коридор завершался массивной высокой дверью, и Мэй, не дожидаясь новых сюрпризов от сновидений, двинулась вперёд. Создавалось впечатление, что это место, как и старая хижина, было забыто человечеством: пол под ногами ныл и скрипел, краска на стенах облупилась, отчего рисунок выглядел куда более уродливо и устрашающе. Но, несмотря на это, нигде не было ни грязи, ни паутины.       Лёгкий сквозняк, похожий на чужое дыхание, коснулся её шеи. Но Мэй знала, что позади не было ни окон, ни дверей, поэтому рвано толкнула дверь вперёд, влетев в помещение.       Это была комната — скромная, светлая и чистая. Ни мебели, ни окон, только пара свечей, да длинный стол, ломящийся от яств. Мэй шумно втянула носом воздух, насыщенный дивным ароматом блюд, и обернулась назад — двери уже не было.       Молчание нарушил знакомый голос:       — Вкусно! Очень вкусно!       Мэй резко обернулась и еле сдержала радостный вскрик, в носу защипало, и ей хотелось расплакаться от облегчения. С аппетитом уплетая еду, в конце стола почётно сидел Кёджуро. Он был таким же, как и всегда: восторженным, радостным и громким. Но Мэй настойчиво не могла избавиться от ощущения, что что-то было не так.       — Вкусно! — бодро закончил он, добивая миску с удоном. — Очень вкусно! — И сразу же надкусил такояки. На Мэй он не обратил внимание. Казалось, что главной жизненной целью для него было поедание вкусной еды.       — Ты не представляешь, что со мной приключилось только что, — Мэй проигнорировала недобрые предостережения, зазвеневшие в сердце. Оживлённо расправив плечи. — Столько всего произошло! Слышишь?       Но никакой ответной реакции не последовало.       Мэй аккуратно опустилась на стул рядом с немногословным собеседником, словно пушинка, и выжидающе замерла. Её робкий взгляд осторожно метнулся за спину Кёджуро, позади которого располагалась широкая, деревянная дверь, почему-то выбивающаяся из общей композиции.       — Очень вкусно! — повторяя эти слова как мантру, Кёджуро надкусил японский омлет, и Мэй раздосадовано начала кусать губы.       — Пожалуйста, не игнорируй меня, — добавила она чуть тише и протянула руку в молящем жесте, чтобы дотронуться до плеча спутника, но та прошла сквозь его тело.       Изумлённо вскинула брови и вновь повторила попытку, но результат оказался неизменным. Её руки свободно проходили сквозь милого спутника, яства и стол. Для него Мэй оставалась незримой и неосязаемой, когда тот продолжал беззаботно есть, ни о чём не подозревая и вкусно причмокивая. Еда не кончалась, опустевшие тарелки снова и снова наполнялись доверху сытными блюдами.       Отчаяние захватило её сердце, и Мэй безнадёжно накрыла лицо ладонями, пытаясь взять себя в руки. Всего на мгновение в её голове промелькнуло откровение, что несмотря на страх и боль, пережитые ею, она не хотела сейчас просыпаться. Она всё ещё жаждала широко распахнуть душу новым приключениям, взять за руку драгоценного спутника, устремив свой взор к горизонту, где их ожидали новые, живописные пейзажи.       Незначительный кошмар не заставил бы её променять сновидения на жуткую, отвратительную реальность.       «Променять сновидения на реальность?» — пронеслась в голове скрипучая мысль, и Мэй резко открыла глаза, съёжившись, словно от пощёчины.       Поглощённая собственными терзаниями, она не сразу заметила, что спутник подозрительно стих. Мэй подняла голову и уставилась на Кёджуро, который, улыбнувшись, застыл немой фигурой и внимательно рассматривал что-то невидимое перед собой. Стол сказочно опустел и больше не ломился от блюд. Хватило одного взгляда на спутника, чтобы Мэй вновь стало боязно. В его родном образе она ощутила что-то незнакомое и холодное, пугающее и зловещее, как в существе из старой хижины. От ужаса, переполнившего её сердце, перехватило дыхание.       В комнате воцарилось, леденящее до костей, молчание. Медленно, словно управляемый кем-то, Кёджуро повернул голову в сторону Мэй. Взгляд у него стал вмиг потухшим, безжизненным и бесцветным, без задорных нот. Мэй сразу поняла, что это не её Кёджуро, перед ней сидел кто-то совершенно чужой, с кем лучше не иметь общих дел. Губы спутника искривились в куда более широкой, неестественной улыбке, обнажив почерневшие от гнили зубы. Мэй обдало вонью протухшего мяса, и она приложила немало усилий, чтобы не поддаться истерике.       — Р-ри… — его голос прозвучал неестественно хрипло, словно у ворчливого старика. — Ри… — он смаковал каждую букву, будто пробовал говорить впервые. Не выдержав, Мэй подорвалась на месте, громко опрокинув стул. Её нервный взгляд бегло метнулся за спину говорящего, но тот отнёсся к её всплеску эмоций с равнодушием. Улыбаясь и не мигая, он продолжал жадно всматриваться в её лицо. — Ритуал должен быть… завершён… — наконец, закончило существо, с хрустом склонив голову набок. — Все платили… И ты… заплатишь… — со зловещим спокойствием закончило нечто.       — О чём ты?       Но отвечать на вопрос существо не планировало.       — Тебе… пора… — Оно указало тощим пальцем на дверь позади себя, которая в тотчас распахнулась, впустив вой холодного ветра. — Пора… — Человеческий облик Кёджуро по крупицам спадал с лица говорящего: глаза наливались кровью, кожа стремительно темнела, пальцы становились длиннее и костлявее, как ветви деревьев.       Мэй с силой прикусила язык, подавив нарастающую волну слёз и отчаяния. Хотелось осыпать существо вопросами, но всеми гранями души она понимала, что лучше бежать и как можно скорее. Спасать свою хрупкую, как хрусталь, человеческую жизнь. Уступив своим страхам и внутренним предупреждениям, Мэй покорно сдалась и приняла волю существа, на несгибаемых ногах выскочив прочь. Дверь позади неё с грохотом захлопнулась и вмиг растворилась в воздухе, будто бы до этого её и вовсе никогда не было.

⋇⋆✦⋆⋇

      Как и следовало ожидать, Мэй не проснулась. Переступив порог двери, она оказалась в ином уголке мира сновидений. Однако, мягко говоря, она не имела ни малейшего представления о том, где находится. Пустые, пыльные улицы незнакомого города вели Мэй по замысловатому лабиринту. Окна зданий были заколочены досками, а двери заперты на десятки ржавых замков. Казалось, что жизнь давно покинула это место — ни смеха, ни горя, лишь безмолвное одиночество. Солнце палило нещадно, и не было ни единого намёка на лёгкий ветерок, чтобы облегчить её путь.       Мэй нехотя брела, куда глядели глаза, пытаясь осмыслить недавние события, которые не давали ей покоя. Неужели стресс настолько глубоко запал в душу, что отражался вот так в снах?       Вот только долго предаваться одиночеству ей не удалось.       — Опять ты! — раздался за её спиной звонкий голос, но она даже не обернулась, ощущая, как всё происходящее накатывало на неё волной усталости. Не было желания ни кричать, ни пугаться. — Почему ты преследуешь меня?       Не сразу, но она узнала в говорившем того самого лесного мальчишку.       — Вижу, ты в порядке, — ответила она нехотя, не сбавляя шага, но собеседник уже поравнялся с ней. — И сейчас это ты меня преследуешь.       Она взглянула на него сверху вниз, невольно задержавшись на завораживающем оттенке его глаз — тёмно-фиолетовом, да шраме на лице. Мальчишка был таким же, как и в прошлый раз, только теперь его выражение светилось дерзостью и нахальством.       — Да сдалась ты мне! — воскликнул он громко и низко, словно намеренно придав голосу недетские и грубые нотки.       Это прозвучало нелепо. Уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. Он был похож на кактуса, который норовил уколоть посильнее. Всё фырчал и плевался, показывая всем видом, какая она неприятная, но всё равно продолжал идти следом.       — Во время нашей первой встречи ты выглядела паршиво и тряслась, как побитая псина. Однако сейчас ты просто выглядишь паршиво.       Мэй изумлённо подавилась воздухом и какое-то время не дышала. Это что, комплимент был?       — Знаешь, когда ты молчишь, то выглядишь таким милым и чудесным ребёнком, — осмелев, пробурчала она в меру язвительно, наигранно показывая недовольство, что вызвало мрачную усмешку у мальчишки.       Он парировал, произнеся на одном дыхании:       — Я не ребёнок!       — Да? — В угрозы того, кто был ниже её ростом, верить не получалось. — А кто ты тогда?       Мальчишка злобно стиснул челюсти, и на его скулах заиграли желваки. В глазах вспыхнуло недоброе чувство, готовое разрастись до опасных масштабов. Он загорелся, как спичка, готовый в любой момент словесно защищаться. Он был словно недоброе пламя — обжигающее, сдирающее кожу. И страшно представить, насколько угрожающими будут последствия от этого огня, когда мальчик станет взрослее.       — Санеми, — наконец, сказал он и взглянул на неё исподлобья, выпрямив спину.       Было заметно, как ребёнок с трудом подавил в себе желание вступить с ней в словесную перепалку. Мэй решила отложить шутки на дальнюю полку и не будоражить лишний раз тревожный ум Санеми.       — Хорошо. А меня зовут Мэй, — сказала она и спрятала за спиной руки, которые непроизвольно задрожали.       Так они шли, беспечно всматриваясь в окружающую местность, изредка перебрасываясь незначительными фразами. С Санеми приходилось подбирать слова с умом, любая неосторожная мысль могла стать маленькой катастрофой для неё и мальчика.       Радовало то, что, несмотря на неосознанные страхи, которые пробуждались в Мэй рефлекторно, она стремилась сохранять самообладание. Всё-таки долгая изоляция, неприязнь к себе и полностью перевернувшаяся жизнь давали о себе знать. Теперь после всех событий, пережитых за сегодня, Мэй могла уверенно заверить, что принудительно перешла из статуса «трусихи» в «осторожную барышню», которая тряслась от любого шороха, как осиновый лист. Загадочные существа и невыносимый Санеми настойчиво лепили из неё выносливого человека.       Срочно нужны были чашечка ароматного ромашкового чая и миска с любимым печеньем — мирские лекарства для души и сердца.       — Санеми! — с нескрываемым любопытством Мэй искоса посмотрела на спутника, и тот едва заметно дёрнул плечом, когда она назвала его по имени. — Почему ты сказал, что я преследую тебя?       Санеми лениво взглянул на неё.       — Потому что это мои сны, а ты приходишь сюда без приглашения.       Мэй слегка приостановилась от неожиданности. Санеми говорил так, словно был самым обычным, живым человеком, а не плодом её воображения в грёзах.       — Но почему ты решил, что сны твои? Может, всё наоборот?       Интересно, что именно Санеми заговорил о снах, с Кёджуро такого ни разу не было. Для последнего всё происходило буднично и в порядке вещей, словно и не было никаких грёз, они всего лишь давние знакомые, которые встретились, чтобы обменяться добрыми вестями.       — Это важное для меня место, о котором ты не могла знать… Сюда я прихожу, когда мне плохо… — нехотя пробормотал Санеми с недетской серьёзностью, почесав затылок. А потом, спохватившись, вновь обнажил свои колючки. — Но тебя это не должно касаться! Это моё место, а ты притащилась сюда и ходишь вся из себя наглая!       Мэй подняла руки и слабо заулыбалась, признавая своё поражение. Слова юного спутника даже на короткий миг заставили её в шутку задуматься, а не были ли все эти фантастичные миры чем-то большим, чем просто мимолётными грёзами. Все места казались новыми, неизведанными и бесконечно реальными, будоражащими ум и разжигающими волну ярких эмоций. Словно каждую ночь она открывала потайные двери, вырывалась из серых лап повседневности, переносясь в другие реальности. Потому что в глубине души она боялась признаться самой себе, что ей сердечно хотелось, чтобы всё происходящее оказалось явью: сказочные, яркие миры, чудесный Кёджуро, который невольно дарил ей улыбку, и даже вредный Санеми. Все они успели пригреться у неё на душе, обнимая, как родной, тёплый свитер.       Мэй неожиданно стушевалась, с тоской осознав, насколько нелепы и милы были её рассуждения. Всё-таки грёзы — всего лишь грёзы, какими бы живыми они ни казались, и это разбивало ей сердце.       — Ну что, признаёшь, что преследуешь меня? — вновь заговорил Санеми, и в его голосе скользили игривые и издевательские нотки.       — Мне так стыдно.       Мэй сразу подхватила его настроение, наигранно приложив тыльную сторону руки ко лбу, раскаиваясь в преступлениях.       — Другое дело!       Мэй весело захохотала и подняла лицо к небу, на душе стало значительно легче. Обстановка резко разрядилась, и они начали налаживать непростое знакомство. Разговоры неслись ни о чём: о бытовых, незамысловатых вещах, о добрых шутках и прочих мелочах. Кёджуро научил её важным истинам, одной из которых была умеренная дистанция, требующая не лезть насильно к чужому или ближнему в душу. Как бы ни было любопытно, Мэй не могла нарушить эти неписанные правила, сама не зная причину. Санеми оказался неплохим мальчиком. Несмотря на грубость, вспыльчивость и общую колючесть, в нём сохранялась человечность. Но с Санеми всё ещё было сложно, даже представить страшно, через что пришлось пройти этому ребёнку — на его душе виднелись глубокие раны.       Безлюдные улицы петляли лабиринтом, постепенно скрываясь в густоте деревьев. Пышные ели тянулись к облакам, а верхушки сосен плавно покачивались на ветру. Солнце больше не палило, наоборот, ласкало ноги и руки. Широкая тропа становилась всё уже и извилистее, лавируя между нагромождений камней. Воздух был свеж и чист, отрезвляя разум. Мэй вздохнула полной грудью и посмотрела на Санеми, который молчаливо шёл рядом. В её глазах отразилось нескрываемое, живое удивление, ведь мальчишка то открывал, то закрывал рот, активно жестикулировал и о чём-то энергично рассказывал. Но его речь до Мэй не доносилась и оставалась беззвучной, а образ спутника стремительно растворялся, становясь с каждым шагом прозрачнее. Санеми таял, исчезал на глазах, даже не замечая этого, словно они были разделены таинственной стеной. Мэй потянула руку к расплывчатому образу собеседника, но она прошла сквозь него. Всё происходило так резко и безумно, что Мэй не успевала ни удивляться, ни пугаться. Через мгновение Санеми и вовсе исчез, оставив за собой лишь холодный, солёный ветер, который развивал волной волосы.       Лес поредел, стало намного светлее, и вдалеке нарисовался скалистый обрыв, покрытый яркими и пахучими цветами. В душу закралось непреодолимое чувство, словно за одну ночь прошли долгие годы. Мэй развела руки в стороны и запрокинула голову назад, вознеся взор к чистому небу. Слишком много событий для одной ночи. Она бы с превеликим удовольствием и дальше нежилась в светлых объятиях грёз, путешествуя по мирам, крепко взяв за руку Кёджуро. Единственная перемена, которая не будоражила болью сердце — это колючий Санеми. Ершистый ребёнок, на которого не получалось злиться, даже несмотря на все его слова и выходки. Когда Мэй смотрела на него, ей хотелось верить, что даже самые вредоносные кактусы смогут когда-нибудь зацвести.       Она сделала несколько шагов вперёд и ощутила чрезвычайное удовольствие, как от нежной ласки тёплых рук, которое заполнило горячей волной всё её сердце. Именно такие чувства она испытывала, когда милый Кёджуро находился рядом. Невыносимо захотелось услышать его низкий, тёплый голос и искрящийся смех. И сейчас он приближался к ней — почти настоящий и живой, насколько это было возможно в сновидениях. Мэй сделала рваный вдох, трепетно и рвано, пытаясь совладать с эмоциями. Её как огнём полоснуло, и она зажмурилась, не оборачиваясь. Кёджуро всегда появлялся неожиданно и не сразу, словно специально изводил её этим.       Трава зашелестела, и медленно, с опущенными глазами подошёл со спины Кёджуро. От нахлынувших чувств Мэй вспыхнула и затряслась мелкой дрожью, низко склонив голову и не сдержав жгучих слёз. Все пережитые страхи вмиг опрокинулись на неё, смешавшись тяжёлым комом на сердце. Спутник томительно молчал, и на его лице отразилась тревога, нескончаемо терзающая его изнутри холодной печалью.       — Мне тебя так не хватало… — обида и тоска с горечью пропитали её слова.       — Прости меня, милая Мэй, — прошептал он едва слышно и обвёл её странным взглядом, нечитаемым и совершенно новым, который как будто пытался отыскать ответ на что-то.       Мэй крепко ухватилась за рукав его пиджака.       — Мне было очень страшно.       Мужская рука едва заметно дрогнула, тёплые пальцы осторожно потянулись к её маленькой ладошке, но вовремя остановились, так и не притронувшись. Вместо этого Кёджуро положил свободную ладонь на её голову и рвано потрепал по волосам.       — Не бойся, я не дам тебя в обиду! — бодро пытался утешить он её, широко улыбнувшись.       Мэй смахнула выступившие слёзы и слабо улыбнулась в ответ.       Их силуэты растворялись в лучах заходящего солнца — алые и жёлтые полосы света окрашивали вечернее небо, и она снова поняла, что просыпалась. В тот момент Мэй искренне надеялась, что подобные события больше не повторятся, но кто мог знать, что это было лишь начало самых мрачных сновидений.

⋇⋆✦⋆⋇

      Целый день погода бушевала, словно гневаясь на мир: лил проливной дождь, небо содрогалось от раскатов грома, по улицам спешили редкие прохожие. Мэй нравилось наблюдать за этой пасмурной картиной из уюта своего тёплого дома. Если бы в её душе царили спокойствие и радость, она бы непременно достала свой любимый тёплый плед и приготовила бы лакомство детства — горячий шоколад с зефиром в старой кружке, украшенной ромашками и пчёлами. Последний элемент был самым важным, без него волшебная сладость не удалась бы.       Но сейчас Мэй было не до мимолётных радостей. В её душе безобразно скреблись бесы, а в голове бушевал ураган из самых тёмных и жутких мыслей. Вместо тёплого и ленивого вечера она предпочла изнурительную уборку, которая, как она надеялась, выбьет из неё все силы и негативные чувства. Повод для этого был: её всё чаще начали терзать навязчивые и отчаянные идеи, связанные с миром сновидений. Она пыталась связать всю эту черноту в тугой узел и выбросить в самый дальний угол сознания, но мысли навязчиво возвращались, словно подчиняясь чужеродной силе.       Словно кто-то настойчиво нашёптывал ей на ухо: «сновидения реальны, обернись и протяни руку, и ты получишь всё, чего только пожелаешь».       Мэй крутилась в колесе терзаний, осознавая, что начала против воли воспринимать сны как нечто большее. Она становилась зависимой от сновидений и некоторых их обитателей. Разум пытался отрезвить её и привести в чувства, но сердце настойчиво твердило, что всё не так просто. Как бы ни был холоден её ум, он постепенно проседал под нескончаемым и тревожным напором эмоций. Против воли она начинала верить своему сердцу, которое сладостно твердило, что счастье было совсем близко, стоило лишь вновь окунуться в нежные грёзы. Все эти новые и дикие рассуждения медленно, но стремительно толкали её к сумасшествию.       — Ох, милая, что я нашла! — раздался бодрый голос старушки Микото, которая присоединилась к энергичной уборке, хотя Мэй её об этом и не просила. — Это же та самая тетрадь! — радостно воскликнула она, игнорируя угрюмое настроение Мэй.       Мэй лениво обернулась на её голос, сразу поняв, о какой тетради шла речь. Это был личный дневник её матери, один из немногих отголосков прошлого, сохранившихся после её ухода. Бабушка Микото восхищённо говорила, что мать Мэй бережно заполняла эту тетрадь, когда была ещё совсем маленькой, заботливо и внимательно выводя каждую ровную букву на строчке. Как бы старушка ни нахваливала старания её матери, Мэй не смогла прочесть все эти записи. Слишком болезненно и мучительно было осознавать, что она держала в руках записанные мысли и чувства родного человека, которого давно уже не было в этом мире. Поэтому дневник был благополучно забыт на самой незаметной полке на долгие годы.       Микото с трепетом осмотрела памятную вещь, смахнув морщинистой рукой пыль с обложки.       — Не знаю, что твоя мама там писала, но делала она это так часто! Особенно, когда оставалась у меня на ужин. Твоя бабушка иногда задерживалась на работе в молодости, — с ностальгией хохотнула она, улыбнувшись своим мыслям.       — А ты не знаешь, что она туда записывала? — Мэй вытянула шею и наклонилась вперёд.       — Ох, нет! Не заглядывала. Золотце, а ты его ни разу не открывала? Твоя мама этого очень хотела и ждала, когда ты вырастешь.       Мэй отложила стопку идеально выглаженной, чистой одежды, от которой слабо пахло порошком и мылом. Рано или поздно она бы открыла эту злополучную тетрадь, погрузившись в хаотичный поток материнских мыслей, но разные обстоятельства противились этому: то не хватало решимости и воли, то дела затягивали с головой, а после утраченное зрение и неприятные последствия отняли и последний запал. Одно она не могла понять: почему этот дневник был настолько ценен?       Микото задумалась.       — Хотя, нет, что-то я припоминаю, — старушка по привычке приложила морщинистый палец к подбородку. — Твоя мама придавала большое значение сновидениям.       Нескрываемый интерес промелькнул на лице Мэй.       — Сновидениям?       — Да, милая.       Соседка коротко кивнула, а потом потянулась к деревянной коробке, где теперь хранились письма и документы, чтобы переложить туда памятную вещицу. Мэй хватило секунды, чтобы принять порывистое решение.       — Постой. Мне бы хотелось…       Мэй потупила взгляд, и надежда зашевелилась внутри неё. А вдруг во всём, что происходило с ней в грёзах, был какой-то смысл, и мать могла дать ответы на её вопросы? Возможно, она практиковала осознанные сновидения или что-то подобное в этом роде? Как же глупо Мэй, должно быть, выглядела, готовая ухватиться за любую соломинку, лишь бы она хоть как-то была связана с призрачным миром грёз…       — Я его прочту, но только после того, как мы закончим со всеми делами, — Микото всегда понимала её с полуслова, на что Мэй благодарно улыбнулась.       После всех бытовых дел они сидели на кухне, греясь горячим чаем и добрыми словами. Со стороны казалось, что бабушка хочет рассказать сказку перед сном любимой внучке. Мэй взволнованно сунула руку в карман и нащупала свой талисман — смоляной шарик с лавандой всегда был рядом с ней. Прочистив горло, старушка неспешно перелистнула пожелтевшие страницы дневника и тихо начала читать:       «Если всё началось, то пути назад не будет. Ритуал должен быть завершён».       Ветер зловеще постучал в окно, и атмосфера мгновенно изменилась, наполнившись холодом. Мэй сглотнула, ощутив на себе чей-то пронизывающий взгляд, словно кто-то невидимый внимательно следил за ней из тени.