Сновидения

      После того инцидента прошло двенадцать мучительных ночей.       Отвратительный поклонник больше не искал общества Мэй, быстро остыл и утратил все свои пылкие чувства, словно их никогда и не было. Каждый вечер Мэй грелась облепиховым чаем у окна, слушая томные стоны и вздохи, которые издавала ворчливая старушка. Микото сопела, жаловалась и громко кряхтела о том, насколько мимолётны человеческие желания и чувства, досадливо топала ногой и протирала обеденный стол по десять раз. Записав ветреного воздыхателя в женихи Мэй, она гневалась то ли на свою мечтательность, то ли на виновника своих мыслей. К её бурным возмущениям Мэй относилась с холодом, изредка кивая головой и угрюмо вставляя пару сухих слов. Иногда она заставляла себя улыбнуться, смиренно сложив руки, и эти эмоции старушка ошибочно принимала за разочарование, из-за чего фыркала ещё громче. Говорить о происходящем у Мэй не было ни сил, ни желания. Одно её радовало — впечатлительная Микото не была дома, когда всё произошло, и не стала свидетельницей столь позорной сцены. Только небесам было ведомо, как бы откликнулось на это больное, старушечье сердце. Состояние последнего беспокоило Мэй больше, чем ряд мистических событий, которые всколыхнули всё привычное.       Стоило обратить внимание и на последнее обстоятельство: если верить твёрдым старушечьим словам, Мэй выглядела слабой, буквально таяла на глазах, как последний зимний снег.       Невольно тревога прилипла к её щекам пунцовым румянцем, нервозность червячком зашевелилась в мыслях из-за пришедших немощности и разбитости. Мэй никогда не была настолько хрупкой и уязвимой, как сейчас, и даже акварельная кисть, удерживаемая руками, казалась неподъёмной. Все стремления тотчас покидали её тело, как мука из дырявого мешка, стоило ей взяться за любое дело. Ни на творчество, ни на унылую рутину, ни на что сил не хватало, оставалось безнадёжно увядать в постели, уныло гнить в невольной скуке и сетовать на судьбу. Позор, деградация и лень. Были ли в этих муках отголоски минувшей болезни, Мэй не могла ответить точно, только чахла изо дня в день, как дряблая старуха, готовая в любой момент испустить дух. Даже крепкие и долгие сны в объятиях ватного одеяла не придавали ей сил.       В какой-то момент ей даже стало казаться, что нечто чужеродное медленно вытягивало из неё жизненные силы…       Не только таинственный поклонник остыл к Мэй, но и коварные грёзы задышали в лицо загадочным равнодушием: недобрые обитатели сгинули во тьме, оставив после себя туманную неопределённость, и только боль привычно пробиралась до глубины сердца, да мимолётные двери оставались путеводными билетами в мир сновидений. Всё происходящее не грело и не радовало душу Мэй, а только топило её в мучительной неизвестности, нагнетая тучи.       Только редкие лучи радости, как отголоски чужих воспоминаний, изредка пробивались сквозь серость и озаряли перед ней путь.       Кто бы мог подумать, что Санеми безмерно любил моти. До такой степени, что слёзно щурился и ярко румянился, когда ел их, безумно громко и жадно причмокивая. Старался он это делать мало-помалу, прячась в тени деревьев, пока никто не видел. Это открытие настолько умилило и повергло Мэй в шок, что она долго не могла отделаться от ассоциаций малиновых колобков из рисового теста с колючим юношей. В такие моменты кактус казался настолько милым, что можно было ему простить любую оплошность. Когда моти заканчивались, Санеми тихо говорил «было вкусно» с таким очаровательным и благодарным выражением лица, словно его накормили королевскими сладостями, и Мэй была готова выкупить для него все моти в мире, только бы вновь увидеть эти по-детски радостные эмоции. Досадно, что умиляющие стороны кактус обнажал, находясь в полном одиночестве. Когда Мэй становилась зримой, он вновь ершился и щетинился на неё, выпятив вперёд самые длинные и острые иголки.       С Кёджуро всё обстояло несколько иначе, сны коварно томили и терзали одиночеством душу Мэй, позволяя ей лишь уныло волочиться бесшумной тенью за спиной милого спутника. Он не замечал и не догадывался о том, как она скучала. Что она всегда была рядом… Как бы Мэй ни кричала, ни плакала, ни молила, он оставался глух и слеп к её отчаянию.       А Мэй невыносимо скучала по тем временам, когда могла смеяться и дразнить его случайными прикосновениями, доводя до приступов пунцового смущения и заразительного смеха.       Чего стоили только румяные щёки Кёджуро, когда однажды она нежно смахнула с его волос опавшие листья. Он смутился настолько, что краска залила и её лицо, и она даже затрепетала, усомнившись в разумности своих действий. Но справедливость требовала признать, что и он не был чужд мимолётных шалостей: то приобнимал её за плечо, а затем осторожно смахивал что-то невидимое, ссылаясь на невидимых жучков. То склонялся так низко, что они едва не сталкивались лбами, заглядывая друг другу в глаза, словно что-то выискивая, а затем спешно отворачивался, будто ничего и не было. Между ними всегда витали невидимые искры, разгоняющие потоки игривости.       — Твои руки такие тёплые, — однажды улыбнулась Мэй.       — А твои, Мэй, всегда холодные, — прошептал в ответ Кёджуро.       — Твоя правда, — сказала Мэй и ощутила трепет, исторгающийся из груди. — Согреешь меня? — с задорным смехом продолжила она, и яркие огоньки тотчас зажглись в её глазах.       Добрая улыбка просияла на лице Кёджуро, он перехватил ладонями её ледяные пальцы, бережно сжал и мимолётно поднёс их к своим губам, обдав горячим дыханием. Лукавые «гляделки» закончились тем, что златовласый лис перехитрил Мэй, прикинувшись невинной овцой.       Прекраснее нежных и тёплых дней были лишь те редкие мгновения, когда они обменивались дерзкими и проницательными взглядами. Эти моменты, хоть и редкие, глубоко трогали душу, оставляя после себя мелкую дрожь в теле и бешеный стук сердца, который никак не унимался. Мэй понимала, чем может обернуться для неё это чувство, разъедающее стенки сердца, но не могла насытиться Кёджуро и не умела скрывать своей жадной страсти. Он же, заливаясь звонким и нежным смехом, словно намеренно дразнил и игнорировал её пыл, без умолку болтал, долго смотрел на неё с прищуром и кривил весёлые гримасы. Мэй нравилось притягивать к себе всё внимание, ощущать жуткий трепет и безумную радость, с замиранием осознавая, что Кёджуро не избегает её прикосновений. Она с нежностью и странным волнением поглядывала на своего спутника, запрокинув голову, широко улыбалась и щурилась, словно ослеплённая лучами солнца.       А сейчас… Всего этого не стало.       Создавалось ощущение, будто сны намеренно сначала преподнесли Мэй яркую конфетку, соблазнили её и тут же отняли. Иначе она не могла объяснить, почему вдруг стала невидимой для Кёджуро… Словно её наказали за что-то. Но за что?       Как же хотелось, чтобы всё вернулось, как было. В мире сновидений дышалось легче, но за его пределами… Там, за углом, Мэй всегда поджидали кошмары.       Всю жизнь вокруг Мэй всегда разрастался глухой гул, который невозможно было заглушить ни собственным криком, ни беспокойной мольбой. Гул только нарастал, давил на плечи непосильной ношей, остриём впиваясь в кожу и кости. Сначала Мэй казалось, что он возник в минуту её отчаяния, когда она была наиболее уязвима. Но после пришло осознание, что гул был с ней всю жизнь и бесшумно волочился за спиной холодной тенью. Он хранил в себе все страхи и сожаления, ядовитую горечь и несбывшиеся мечты всех людей во всём мире. Гул был злым роком, который выбирал из толпы случайных людей и становился их пожизненным спутником.       Сначала Мэй боролась и металась из стороны в сторону, бросаясь с одного дела на другое. Она ярко улыбалась, не испуганная ни поражениями, ни утратами. Вскоре беспорядков в её жизни становилось только больше, и в какой-то момент она осознала, что гул сомкнул лапы на её шее. Испугавшись, Мэй захотела кинуться прочь и взмолиться небесам о помощи. Но слишком поздно приняла тот факт, что стала пленницей уз колдовских кошмаров. Гул, ядом распространившись по душе и телу, с каждым годом разрастался до невиданных размеров. В один момент его стало настолько много, что он перекрыл доступ к живительному свету, который проникал через окно в её сердце.       Кому-то могло показаться, что Мэй сломило то самое несчастье, вызванное слепотой. И это отчасти действительно так — оно сожгло все мосты в доброе будущее, но истинное разрушение постучалось в её жизнь задолго до этого. Возможно, это началось, когда она потеряла родителей. Или, может быть, когда отчаянно старалась игнорировать все беды, изгоняя свет из своего сердца. А может, это было с ней с самого рождения?       Она не справлялась, и даже любовь, которую дарила ей старушка Микото, не спасала. Мэй обступили призраки прошлого, восстали и насильно овладели её душой, внушив чувство ужаса. Она улыбалась и медленно разрушалась изнутри, мысленно падала лицом в землю, объятая унынием и отчаянием.       История могла закончиться тем, что Мэй поглотил холод кромешной тьмы, безжалостно подтолкнув её в объятия кровожадной бездны, если бы не тёплый голос, пробившийся извне. Обернувшись в минуту отчаяния, она увидела перед собой Кёджуро, незаметно вошедшего в её жизнь. Сам того не подозревая, он протянул ей свою руку и стал долгожданным спасением, которое она ждала всю свою жизнь.       Сейчас Мэй утопала в своей жадности и жалела, что наслаждалась теплом Кёджуро не так часто, как могла и хотела. Она изводила себя жаждой — хотелось поскорее прильнуть, приобнять, провести дрожащей ладонью по крепкой мужской спине, уткнуться носом в острую ключицу и вдохнуть полной грудью родной аромат мёда и лаванды.       Последняя всё ещё оставалась верной спутницей, талисманом согревая сердце по ту сторону грёз. Она охраняла Мэй от кошмаров, словно ловец снов, сокрытая от любопытных глаз под пуховой подушкой, и связывала реальность со сновидениями своим мистическим присутствием. Благодаря этому внутри Мэй грелось чувство, что она и милый Кёджуро были чуть ближе друг к другу.       «И когда только начала называть его милым, — думала Мэй с нежной улыбкой. — Так и напрашивался, чтобы и своим его прозвала!»       Душу Мэй ярким пламенем обжигали бесчисленные вопросы, ни один из которых она так и не сумела озвучить вслух, сохранив в лице ледяную стойкость. Этому научил её Кёджуро — быть терпеливой, не спрашивать лишний раз, чтобы потом не пожалеть, а так хотелось! Сладостно манило разузнать, кем же был Кёджуро на самом деле, да так боязно одновременно — словами не передать!       В какой-то момент Мэй начала утешать себя отчаянными мечтами: возможно, он такой же, как она — путешественник мира грёз. Или же обычный человек, в чьи владения она вторгалась без разрешения, но всё же живой!       «Настоящий я, настоящий, живее всех других!» — бесчисленное количество раз твердил Санеми, этот кактус, гордо задирая нос.       Жил, дышал, раздражал людей и доводил их до посинения своими колючими выходками. На фоне всего этого умудрялся и жаловаться — видите ли, когда просыпался, то никак не мог вспомнить ни её лица, ни имени, вообще ничего. Сам забыл, разозлился, потряс кактусовым цветком на макушке, но виноватой оказалась Мэй! Амнезия отступала, стоило негоднику вновь окунуться с головой в навязчивые грёзы — а Кёджуро? Что происходило у него в голове? Интересно, как он жил по ту сторону — были ли у него друзья, семья или…       Если, конечно, он действительно существовал, чего Мэй никогда не узнает… Разве что сновидения не приоткроют перед ней завесу тайны.       Отныне она могла только терзать себя догадками. Сожаление властвовало и давило — совершенно беспощадно и дико! Всё, что она могла — это молиться божествам загадочных грёз, чтобы встречи длились как можно дольше и не прекращались. Но невидимые властелины сновидений, словно играясь с Мэй и её тревожным сердцем, делали сладостные мгновения бесправно короткими, мимолётными и такими редкими. Мэй оставалось запастись терпением, бессильно смотреть и наблюдать, как родные, яркие черты лица Кёджуро маняще оставались близко и так далеко одновременно. Казалось, прикоснулась бы она рукой к золотистой волне его волос, ощутила бы под пальцами приятную мягкость и пушистость, словно поглаживала ласковые вечерние облака. Однако, суровые грёзы оставались непоколебимы и жестоки — приходилось наслаждаться моментом уныло со стороны.       Как, например, сейчас. Это был очередной жестокий сон.       — Ты словно солнце, — Мэй горько улыбнулась, понимая, что осталась неуслышанной. Липкая жалость зашевелилась на дне её души, и она поджала губы. — Такой манящий, тёплый и недостижимый.       Сердце заколотилось чаще от порывистого желания быть понятой и согретой, и она с нежностью окинула взглядом молчаливый силуэт мужчины. Спрятавшись в тени подсолнухов, Кёджуро блаженно запрокинул голову, устремив взгляд к небу, наблюдая за тем, как лениво ползли редкие, пушистые облака. Мэй ещё какое-то время любовалась его неизменной, сияющей улыбкой, а потом из её уст покатились откровения.       — Спасибо за каждую встречу и искренние слова. — Маленькая буря поселилась внутри Мэй и неприятно громыхнула, она содрогнулась и низко опустила голову, ощутив, как каждая частичка её мучительно сгорала дотла. — За всё…       «Кажется, я просто схожу с ума…»       Отчаяние затянулось клубком под рёбрами, заскреблось и долго, протяжно завыло. Взглянул бы на неё милый Кёджуро, улыбнулся с привычной лучезарностью, вся бы тьма отошла на второй план.       «Всё готова отдать, променять самые прекрасные миры на то, чтобы Кёджуро вновь меня позвал по имени!» — с содроганием думала Мэй, слёзы градом понеслись по щекам, обжигая подбородок и губы, спадая на худые ноги.       «Почему я стала такой ненасытной? Почему этих коротких, безмолвных встреч с каждым разом становится мало?» — размышляла она и понимала, что ответ уже давно расцвёл в тревожном, беспокойном сердце.       Чувства Мэй, такие яркие и обжигающие, были далеко не дружескими. В отчаянно короткий миг одинокий цветок нашёл путь к своему солнцу, без которого жизнь стала невыносимой. Она безнадёжно и безвозвратно привязалась к человеку из мира снов…       Была бы её воля — Мэй любовалась бы и дальше местными окрестностями и милым спутником. К несчастью, у судьбы и грёз были иные планы на счастливых.       Сладостный и бесценный миг разбил резкий, приторный голосок, растянувшийся долгими нотами:       — Как романтично!       Мэй похолодела, словно внезапно кто-то окатил её ледяной водой. Она резко обернулась на звук и неосознанно развела руки в стороны. Всего в метре от неё, подставив острое, серое лицо лучам солнца, нежился в траве костлявый мальчишка. Он был настолько худым и болезненным, что казалось, его могло сломать от лёгкого дуновения ветра. Ноги и руки едва выглядывали из-под большой, мешковатой одежды алого цвета. Он смотрел на Мэй долго и внимательно пустыми, безжизненными глазами, словно взвешивал в уме важное решение. Его тонкие, потрескавшиеся губы слегка изогнулись в кривой улыбке, от которой у Мэй руки и сердце мгновенно оледенели. Кёджуро, не обративший на них внимания, бодро поднялся и уверенно направился в неизвестном направлении, исчезнув в густых рядах деревьев. Мэй разочарованно вздохнула, проводив его унылым взглядом, но осталась неподвижной.       — Кажется, я помешал вам! — ахнул мальчишка, когда Мэй вновь к нему повернулась. — Каюсь! — печально заговорил он, накрыв глаза ладонью, и Мэй сморщилась от нескрываемой фальши в его голосе. — Не последуешь за своим принцем? — лукаво протянул он и посмотрел на Мэй странным, хищным взглядом, словно оценивал.       — Нет, — раздраженно прошептала Мэй без спешки.       «Он странный. Не хочу, чтобы он следовал за Кёджуро…»       — Верно, — кивнул незнакомец, придвинувшись ближе к Мэй и шумно втянув воздух. — Ты приятно пахнешь. — Улыбнулся он ещё шире, заметив в её глазах отблески отвращения. — Как маленький, прелестный цветок, который хочется сорвать и унести с собой, — хрипло произнёс мальчишка, глядя исподлобья и напоминая таинственную черновласку. В них обоих было нечто общее — безумное, мрачное, пугающее, словно лезвие ножа у горла. — Не надо меня сторониться! Я же не враг тебе.       — Но и не друг, — осторожно добавила Мэй, ощутив, как её слабо потрясывало от внутреннего ужаса, который кричал и рвался наружу, как при любой встрече с недобрыми обитателями.       Хотя… Почему «как»?       — Твоя правда! — на выдохе произнес мальчишка и рассмеялся, обнажив острые, белоснежные клыки. — Но сегодня я пришёл, чтобы немного помочь тебе, мой цветочек.       Он перехватил Мэй прядь, игриво накрутил её на палец и коротко поднёс к своим губам. Её лицо помрачнело.       — Почему я должна верить в доброту твоих намерений?       — А кто сказал, что они добрые? — Он нехотя выпустил из рук Мэй волосы, щелкнул пальцами рук, и в его ладони оказалась лаванда. Мэй неосознанно коснулась волос, но родной веточки на месте не было. — Просто наши интересы совпадают. Почти, — заговорил мальчишка загадочным голосом и спешно приподнялся, попутно отряхнув от травы одежду. — Пойдём, у нас мало времени! — Развернулся он и зашагал быстрым шагом. — Чего застыла? Говорю же, мало у нас времени!       Он пару раз обернулся через плечо, а после уверенно последовал в сторону лесной чащи, куда в танце тянулся хоровод подсолнухов.       «Стоит ли мне идти за ним следом? — подумала Мэй, но хватило секунды, чтобы принять решение. — Сердце подсказывает, что на этот раз недоброму обитателю можно довериться. Если бы он хотел напасть на меня, то сделал бы это сразу. — Мэй прислушалась к своей интуиции, которая никогда не подводила в грёзах».       Хлопнув себя несколько раз по щекам, она быстро поднялась и бесшумно последовала за загадочным обитателем сновидений. Прошло немного времени, прежде чем всё вокруг начало стремительно мрачнеть, приобретая новые, приглушённые краски, и ясный день сменился жуткой ночью. Мальчишка неожиданно остановился и возвысил руки в молитвенном жесте, Мэй открыла рот, но не успела заговорить, как её громко перебили.       — Просто наблюдай, — властно заговорил он и пару раз на Мэй шикнул, Мэй сжала губы, но послушно затихла и выпрямила в напряжении спину.       Протянулось несколько мучительных мгновений, и недобрый спутник указал пальцем куда-то в сторону, где густой пеленой подступал туман, и Мэй внимательно проследила взглядом за его рукой.       Медленно перед Мэй вырисовывались чьи-то незнакомые образы, сотканные из тумана и пыли — это были две женщины. Одна совсем свежая, цветущая прекрасной юностью, восседала на холодной земле и горько заливалась слезами, склонив голову. Лицо её вспыхнуло и разрумянилось от напряжения, когда пальцы, наоборот, сжатые в кулаки, мертвецки побелели. Длинные, густые косы вихрем растрепались по спине. Одета она была бедно, в старые, изношенные одеяния, совсем маленькая и тощая, из-за чего голова её казалась невообразимо огромной, с трудом удерживающаяся на тоненькой шейке. Другая женщина, в которой Мэй узнала мистическую черновласку из леса, величаво расхаживала из стороны в сторону, важно отряхивая рукава дорогого алого кимоно.       — Я пришла на твой зов, — холодно отозвалась последняя и вновь брезгливо отряхнула свои рукава, пару раз хлопнув пальцами по плечам. — Чего же ты хочешь, дитя?       Неожиданно «дитя» взвыло, жалобно и хрипло заскулив:       — Мать… прошу, помоги мне! Я знаю, что тебе всё под силу, — заговорила бегло она и подползла к Матери на коленях, запрокинув голову. Грязными пальцами с почерневшими ногтями она ухватилась за шёлковый подол кимоно собеседницы, но та не разозлилась, наоборот, снисходительно улыбнулась тонкими, красными губами. — Мой любимый, мой драгоценный жених погиб! Прошу, помоги мне! Соседские старухи поведали мне, что ты можешь вернуть его — тебе всё под силу! Я не могу жить без него, я… мой ребёнок.       Тощие ладони инстинктивно очертили ещё плоский живот, что не ускользнуло от внимательного взгляда таинственной спутницы. Женщина, она же Мать, улыбнулась ещё шире, словно вкусила лакомый кусочек самого сахарного яблока в чужом саду.       — Конечно же, я помогу тебе, — неожиданно нежно заговорила она, и от её улыбки повеяло пугающей вьюгой. — И сделаю счастливой!       Несчастная тотчас прекратила рыдать.       — Правда? Ты воскресишь его?       Но Мать сразу поспешила разочаровать страдалицу:       — Нет, это мне не под силу.       — Как так… ты же всё можешь! Мне сказали…       Нескрываемое равнодушие проползло по стеклянному лицу Матери и тотчас растворилось в ласке. Присев на корточки, она нежно посмотрела на собеседницу и заговорила спокойным, непривычно тёплым голосом:       — Я не могу так сильно вмешиваться в мир живых, меняя ход естественных вещей. — Она протянула руку к несчастной и рвано смахнула слёзы, размазав их по её грязным щекам. — Однако, я могу подарить тебе блаженные сны, которые не отличить от реальности… Помогу открыть двери в совершенно иные, далёкие от людского взора миры, где жива твоя любовь, да жаждет встречи с тобой.       Манящие, сладкие речи почти одурманили скорбящую, но та, словно очнувшись от долгого сна, непонимающе моргнула.       — Как? Как это возможно?       Но Мать чарующе продолжила свою гнусную, подлую ложь, словно всегда была готова к этому:       — Всё, что является этим. — Она ткнула костистым пальцем в плечо девушки, и та болезненно сморщилась. — Материальное и грязное, но есть более духовное, светлое, бестелесное — твоя душа. Каждую ночь она покидает это бренное тело, улетая в сказочный, добрый мир грёз. Такой безопасный и такой убогий в своей ограниченности. Я могу научить тебя обходить мирские правила, открывая двери, ведущие в самые чарующие, живописные миры, где теряются правила времени и пространства. Ты сможешь реализовать свои самые тайные желания, стать новым человеком и прожить бесчисленное количество жизней. Тебе будет под силу проникать в чужие грёзы или, наоборот, создавать из камней и пепла нечто новое и только своё.       Речи Матери были пленительно сладки, как спелая клубника, они тянулись и завлекали дивной песней. Будоражили и путали разум, сбивали с толку и проникали глубоко в душу, отравляя ядом. На мгновение Мэй позабыла, кем являлась, как одурманенная шагнула навстречу, но мальчишка резко схватил её за руку, приводя в чувства. Молоденькая женщина уже и позабыла о своём горе, завороженно впитав желанную сказку из уст Матери. Словно невидимая сила, обнажив острые когти, цепкой хваткой вырвала из светлой головы несчастной все дурные мысли, оставив детскую, безумную задорность.       — Проникать в чужие сновидения. Мне за это ничего не будет? А если… я загляну в сон знатного господина? Меня же найдут, обругают и с позором прогонят прочь! — наивно говорила она, приняв всё за чистую монету, и Мэй изумлённо выдохнула.       Мать блаженно улыбнулась и понимающе качнула головой.       — Не пугайся, милое дитя! Если ты и заглянешь сквозь время в сон живого или того, кто уже не ходит по земле, тот этого никогда не вспомнит! Понадобится гора усилий, чтобы вернуть себе далёкие воспоминания из мира грёз! Почти никому, никому это не удавалось! Перед тобой будет открыто море возможностей, не думай о мелочах… — Мать сделала загадочную паузу, а после заговорила с совершенно иной интонацией: — Ведь ты особенная. И обязательно будешь счастлива.       — Особенная… — повторила собеседница в отупелом состоянии. — Счастлива…       Мать блаженно прикрыла глаза, довольная результатом.       — Верно, моё дитя, но взамен необходима справедливая плата. Но разве важно это, если ты будешь самой счастливой женщиной на свете? — невинно спросила она, и её спутница быстро закивала. — А ещё… Можно осчастливить не только тебя, но и девочку, которую ты вынашиваешь под сердцем. И дочь твоей дочери, и так все десять поколений, чтобы все твои потомки были счастливы, — нашёптывала она сладкую, как мёд, речь. — Прекрасно, не правда ли? Ты спасёшь не только себя, но и наследниц своего рода. Только скажи, что хочешь этого… скажи. Важно, чтобы ты произнесла это вслух.       Болезненная полуулыбка коснулась лица женщины, и её глаза пугающе сверкнули, как у человека, который всем сердцем поверил в божественное чудо.       — Хочу! Я готова отдать всё! — порывисто воскликнула она. — Хочу, чтобы все были счастливы. Все… Так будет правильно…       — Умная, очень умная девочка, — торжественно заключила Мать и ласково погладила спутницу по голове — та чуть прильнула, сощурилась от похвалы и улыбнулась так, что у Мэй всё внутри сжалось.       «Остановись! Не поддавайся её влиянию!» — хотела воскликнуть Мэй, но из её горла вырвался лишь слабый свист, похожий на дуновение ветерка.       Наблюдая за развернувшейся картиной, Мэй погружалась в водоворот смешанных чувств, которые захлестывали её с головой.       Во-первых, всё это вызывало у неё неподдельный ужас. Мать говорила так дивно и сладко, словно плела тонкую паутину из слов, одурманивая свою жертву. Будь Мэй на её месте, она тоже могла бы поддаться этому чарующему влиянию, позволив себе утонуть в сладких речах и обещаниях.       Во-вторых, и это было самым поразительным, она начинала верить в реальность происходящего. Иллюзия и маска сна медленно, но верно трескались по швам, и в Мэй с каждым вздохом разрасталась тревожная мысль, которую она уже не могла игнорировать:       «Это не сон, это не сон, это не сон».       И она начинала принимать эту реальность, не обманывая себя ложными мечтами, — через искреннюю, безусловную веру.       «Все сновидения уже давно перестали быть просто снами…»       Образы начали блекнуть, постепенно растворяясь в воздухе мыльными пятнами, оставляя за собой лишь колючую тревогу и холод равнодушной ночи.       «Почему судьба этой девушки так взволновала меня?»       Мэй мельком посмотрела на мальчишку, и неожиданная догадка острой иглой кольнула её сердце.       «Он не стал бы мне показывать этот эпизод просто так. Это… наверняка как-то связано со мной…»       Из её уст вырвался тихий смешок на грани слышимости.       — Удивлена? — заговорил незнакомец, когда образы вокруг них окончательно развеялись.       Его блуждающий взгляд и липкая улыбка были Мэй нестерпимы. Что-то было во всём этом откровенно пошлое, и пошлость эта казалась пошлее прочих, что она ощущала к себе когда-либо. Это отчасти её смущало, отчасти — пугало.       Мэй коротко кивнула.       — Да, — и тяжело выдохнула. — Объяснишь?       — Конечно, дорогуша, — елейно протянул нежеланный спутник, и Мэй нахмурила брови. — Та бедняжка, что отчаянно просила о помощи, была твоей предшественницей. Видишь ли, её жадность оказалась велика, девица возжелала то, что подвластно только высшим силам. Глупые, глупые людишки, думают, что могут повернуть ход истории, именно на зов таких, как они, и является Мать. То, что я тебе показал — обычная сделка между человеком и демоном. Мать исполняет желание женщины через грёзы, последняя — отвечает справедливой платой.       — Почему именно женщины? — задала Мэй очевидный вопрос, и в горле у неё запершило.       Мальчик искоса посмотрел на неё и заговорил с лисьей хитростью:       — Кто знает… Мать всегда приходит на зов женщин и заключает сделки только с ними, — говорил он с такой интонацией, словно запрещал задавать лишние вопросы. — Но ей не интересна договорённость с одним человеком, нужно больше женщин, чтобы утолить голод. Поэтому она делает всё, чтобы заключить сделку на несколько поколений и передать дары по праву крови.       Мэй вспомнила все отрывки из дневника матери, и в её голове сразу сложились все детали.       — Чем я должна расплатиться? Ведь за любые дары, полученные из рук Матери, придётся заплатить.       Незнакомец, довольный её словами, радостно просиял.       — Своей жизненной силой, — ответил он, и по сердцу Мэй прошёлся лёд. — Когда закончатся силы, то и жизнью. Произойдёт это сразу или в глубокой старости — загадка. Всё зависит от того, сколько времени тебе отведено, да как жадно ты растрачивала блага. На тебе всё закончится. Согласно договорённости — ты станешь последней. Именно поэтому Матери необходимо, чтобы ты родила девочку и продлила договор.       Мэй заговорила слабым голосом, всё ещё не веря в происходящее:       — Что мне делать?       — Неужели решила довериться мне? — воскликнул мальчишка. — Это приятно, даже очень! Ты такая милая и очаровательная, так бы и съел тебя. Но я, как истинный джентльмен, не ем женщин, которые мне понравились.       Мэй на короткий миг прикрыла глаза.       — Расскажешь?       — Обхитри её, — он судорожно облизнул губы и продолжил чуть слышно. — Мать обязана исполнить твоё самое сокровенное желание и осчастливить. Докажи, что она не реализовала часть своей сделки. Тогда ритуал не завершится, и твоя жизнь будет при тебе. Пока что. Останется только не перезаключать контракт по новой. Твои жизненные силы не вернуть, ты уже слабеешь, но залатать дырявое корыто ещё можно. Уничтожь проводник и спаси своё тело по ту сторону.       — Что за проводник?       — То, что связывает тебя с этим миром, — он протянул руку, разжав сухую ладонь, и Мэй уставилась на знакомую веточку лаванды.       От страха у неё перехватило дыхание.       — Если я его уничтожу, тогда… всего этого больше не будет? Сновидения закончатся?       Осознание остриём пронзило её сердце, и в глазах Мэй застыло отчаяние. То, чего она так сильно боялась, могло сбыться.       — Конечно! — громко ответил недобрый обитатель. — Твоя связь с мирами будет оборвана, и ты больше не сможешь открывать двери. — Существо посмотрело так, словно вело беседу с неразумным созданием. — Ты должна отказаться от ритуала как можно скорее.       На этих словах Мэй ощутила, как таинственный мир грёз начал медленно сгущаться и выталкивать из своих владений, постепенно разрушаясь на маленькие осколки, как и её опечаленное сердце. Мэй на короткий миг зажмурилась и с трудом сдержалась от порыва нежеланных слёз, задав тихо вопрос, который не давал покоя:       — Ты сказал, что наши интересы совпадают. Какая тебе выгода от того, что я разорву сделку? — с трудом зашевелила она губами и вновь взглянула на мальчишку, чей силуэт терял привычные краски.       Неужто между недобрыми обитателями была вражда?       Ответ не заставил себя долго ждать.       — Я без ума, когда она в ярости, — очаровательно протянуло существо перед тем, как окончательно исчезнуть, и Мэй не смогла понять, было ли в его словах притворство.       И Мэй не знала, что пугало её больше в этой ситуации — увиденное или то, что она действительно поверила в увиденное…       — Мы ещё обязательно увидимся, — раздался голос недоброго обитателя напоследок. — Рано или поздно… по ту сторону…