Сновидения

      Дни тянулись один за другим, словно вязкая паутина. Ветер усиливался, тучи сгущались на небе, и душа Мэй постепенно холодела. Лавандовый проводник она нашла сразу после пробуждения и спрятала в самом дальнем, потайном уголке квартиры — не хватило сил его выбросить, чтобы навсегда похоронить всё, что связывало её с миром грёз. Стоило ей подумать о том, что милый Кёджуро больше никогда не улыбнётся ей, как руки начинали дрожать, сердце мучительно сжималось, а душа проливала горькие слёзы.       — Когда я была совсем крохой, моя маменька говорила, что глициния защищает людей от злых духов, — ласково бормотала старушка Микото, смахнув морщинистой рукой со стола невидимые пылинки. — А какой чудесный запах! Букет такой ароматный!       Она с ностальгической любовью осмотрела аккуратно срезанные веточки глицинии.       — Вкусно пахнет. — Мэй отхлебнула травяного чая с липой и вгрызлась в крендель. — Но мне больше нравится их запах. — Она указала пальцем на горку маковых булочек.       Таинственный мальчишка оказался прав — проводник действительно вытягивал из Мэй всю энергию. Стоило ей избавиться от него, как вернулись аппетит и бодрость, а глаза засияли жизнью и светом — об этом недвусмысленно говорила Микото. Однако, несмотря на внешнюю свежесть и бодрость, внутри у Мэй всё кровоточило и изнывало с тоскливым воем. Она скучала по Кёджуро, размышляла о Санеми — как они поживали? Что происходило с ними в их снах, возможно, в их родных мирах, если такие действительно существовали?       Сомнений больше не оставалось — всё происходящее действительно граничило с реальностью…       Иначе как объяснить то, что уже произошло, и то, что могло произойти? И хотя некая рациональная часть Мэй всё же пыталась уколоть её, нашептывая, что это всего лишь выдумки… Сердце твердило об обратном. Оно настойчиво утверждало, что сновидения скрывают в себе гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.       Что соприкосновение мира грёз с миром живых — не просто игра воображения.       И если всё продолжит подтверждаться…       То насколько велика вероятность, что и Кёджуро, и Санеми — такие же живые люди, как и Мэй?       Ещё пару раз, засыпая, ей удавалось наткнуться на двери — они сладко манили, переливались золотистым светом, зазывая к себе загадочной песней. Но как бы ей ни хотелось, приблизиться она не посмела, но и развернуться и уйти духу не хватило. Так и оставалась наблюдать за мечтой, до которой было рукой подать, ощущая, как внутри рушились добрые и светлые замки. После последних не осталось ни руин, ни следов человечества — только зловонное и горькое одиночество, сковавшее её цепями. Такими же холодными, как несправедливая реальность, в которую её невольно окунули с головой. Хотелось на короткий миг развернуться, позабыть обо всех ненастьях и кинуться в объятия сладостных грёз, которые только этого и добивались, хищно выжидая.       — Дорогая… Что тебя беспокоит? Я же вижу, как твоё маленькое сердечко мучается, — успокаивающе заговорила ласковый цветочек — старушка Микото.       В такие моменты её речи были похожи на ромашковый чай с ложкой варенья из одуванчиков — тёплые и родные. Она осторожно погладила Мэй по голове своей маленькой, иссушенной ладонью — и когда её сердечная старушка стала такой крохотной?       Её пальцы слабо дрожали, и Мэй понимала, что далеко не от волнения. Ей не нужно было видеть, чтобы осознать, как Микото стремительно слабела, словно нечто иное вытягивало из неё все жизненные силы.       — Беспокоит кое-что, — сказала правду Мэй и слабо улыбнулась. — Правда, совсем чуть-чуть, — уже слукавила она.       — Хорошо, милая, — заговорила соседка и неожиданно раскашлялась, содрогнувшись всем телом. — Помни, что я всегда буду на твоей стороне. Ты мне как родная внученька, я люблю тебя больше всех на свете.       «Микото никогда не болела… Никогда ещё её руки так не дрожали. Она стала дольше спать и реже высыпаться. Всё чаще дома начали заваривать чай с малиновым вареньем. Раньше, когда я серьёзно болела, матушка отпаивала меня этим целительным снадобьем. Говорила, что оно лучшее лекарство от любой хвори. Вот только я сейчас не болею, а Микото никак не прекращала кашлять».       Это было подозрительно странно, особенно на фоне других, не менее загадочных событий.       — Спасибо, — заговорила Мэй тихо, и они обе понимали, что эти слова имели больший смысл, чем могло показаться на первый взгляд.       Мэй прикрыла глаза и вдохнула полной грудью мистический аромат лаванды, который никто другой не ощущал. Этот запах, столь дивный и чарующий, ужасом сковывал её сердце и заставлял думать, что она медленно и безвозвратно теряла свой светлый рассудок.       Присутствие существа Матери теперь мерещилось повсюду — в любом случайном шорохе, шёпоте ветра за окном и громыхании тревожного неба. Каждую ночь Мэй слёзно молилась и понимала, что бесповоротно становилась безумной. В голове начали появляться мысли, словно написанные чужой рукой, что можно было побыть в сновидениях чуть дольше. Вновь окунуться в манящую иллюзию лучшей жизни.       У Мэй было два пути: либо признать, что она сошла с ума, либо поверить, что все случайности не случайны. И с громко бьющимся сердцем она остановилась на втором варианте. После этого решения в ней зародилось чувство, что, как бы она ни пыталась убежать от злых грёз, они всё равно её настигнут. Рано или поздно зловещий рок, преследующий её как тень, столкнёт её в объятия ледяной могилы.       И если слова из дневника матушки правдивы, если всё действительно так, то у Мэй оставались лишь два пути: либо бежать и прятаться всю жизнь, либо дать отпор злу, пока оно не уничтожило всё, что было ей дорого.       А терять Мэй ещё было что.       Кого.       «Мать не отпустит меня просто так. Рано или поздно мне придётся встретиться лицом к лицу со своим страхом, чтобы защитить себя и тех, кто всегда был рядом. Я не могу вечно жить в бегах. Пока я не разберусь с тем, что натворила, Мать будет продолжать лишать меня воли к жизни. И, возможно, не только меня…»       Старушка нежно обняла Мэй за плечи, не подозревая, что этот разговор мог стать их последним.       В ту ночь, засыпая, Мэй крепко сжимала в руке амулет с лавандой, готовясь к решающей встрече и держа в памяти слова загадочного мальчишки.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мэй не встретили ни боль, ни яркие двери; вместо этого грёзы радушно распахнули свои хищные лапы, заманивая её в свои смертельные объятия. Открыв глаза, она вдохнула свежий, цветочный аромат и решительно шагнула на ступень невозврата.       «Отступать больше некуда, я уже сделала свой выбор», — уверенно двинулась она вперёд.       Перед ней, словно густые ковры, расстилались поля незабудок. Небо вечерело, заливаясь розовым и алым, завлекая взгляд одиноких путников своими сочными красками. Было страшно. Настолько, что хотелось тотчас развернуться и убежать прочь. Преодолев колючую дрожь во всём теле, Мэй часто задышала, приводя себя в чувства — нельзя было поддаваться боязливым эмоциям.       «Если не я, то кто справится со злом?» — подумала она.       Позади зашелестела сухая трава. В звенящей тишине раздались тяжёлые, но осторожные шаги, словно огромный, дикий зверь подкрадывался к своей добыче. Хищник был не таким солнечным и тёплым, как поцелуй лета, но и не ужасающим и холодным, как ночная вьюга. Хотя его шерсть была соткана из острых иголок, в груди билось горячее и доброе сердце.       Санеми.       — Давно не виделись, — раздался мужской шёпот.       Все страхи разом стихли, переставая отравлять её душу. Мэй расправила плечи и осторожно обернулась, сердце её заколотилось ещё чаще, и радость от неожиданной встречи мягко окутала её изнутри.       — Верно… — Светлая улыбка озарила её лицо. — Ты изменился.       Санеми вырос и стал мужчиной. Его лицо огрубело, детская наивность исчезла. Взгляд стал тяжёлым и холоднее, но на дне ещё плескалось привычное задиристое чувство, доступное только особенным людям. От Санеми пахло приятной свежестью, как в сосновом лесу после первого осеннего дождя, его присутствие будоражило приятную и немного тоскливую ностальгию.       — А ты — нет, — сказал он ласково и без издёвки, протянув руки вперёд.       Неожиданно на голову Мэй опустился самодельный венок из незабудок.       — Не думала, что ты умеешь плести цветочные венки, — звонко рассмеялась она.       И прежде, чем беспорядочные мысли успели обрести покой в её голове, огрубевшие ладони Санеми легли на её щёки — настолько бережно и осторожно, словно касались драгоценности. Он притянул её к себе чуть ближе, завладев всем её вниманием, и Мэй почувствовала, как волнение вновь растеклось по всему телу. Но это было не трепетное и горячее чувство, а нечто иное, из-за чего смущение прилипало к щекам, а по затылку бежал холод.       — Если бы ты не пропадала, то знала бы обо мне намного больше, — сказал он, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах плескались странные, неведомые чувства.       Мэй отвела взгляд первой — её губы невольно скривились. Липкое, непонятное ощущение поселилось в груди, вызвав волну негодования. Ей были неприятны такие касания — столь близкие, немного интимные!       — Прости. — Её хрупкая ладонь легла на запястье Санеми, и кончики его пальцев едва ощутимо дрогнули.       Санеми поспешил отстраниться, и Мэй слабо улыбнулась. Со стороны могло показаться, что образ спутника был соткан изо льда, а в груди душа и сердце давно окаменели. Но если бы она приблизилась чуть ближе, то почувствовала бы, как горячо и громко билось его сердце.       «Ты такой чудной, Санеми. Тот ещё кактус», — подумала она и едва слышно хохотнула.       Теперь, когда она многое приняла для себя, она взглянула на Санеми совершенно иначе — более осмысленно и открыто, как на живого человека из крови и плоти. Ей хотелось спросить у самой себя, как бы всё сложилось, если бы она и Санеми встретились при других обстоятельствах. Однако, все эти размышления наводили болезненные мысли, поэтому она поспешила отвлечься и спрятать все свои горькие чувства глубоко в сердце.       Санеми неожиданно тепло улыбнулся, ощутив её настроение.       — Красивые цветы, они мне нравятся. — Он решил отвлечь её и сорвал с венка незабудку, покрутив её в своих пальцах. — Посмотри.       Санеми кивнул ей за спину, и Мэй обернулась, с любовью оглядев дерево глицинии.       — Говорят, что она оберегает от злых духов, — прошептала она на грани слышимости, вспомнив слова старушки.       — Ты близка к истине.       Они приблизились к пахучему дереву и спрятались в объятиях его плакучих ветвей. И… заговорили, без резких нот, но с присущей жадностью, омываемой потоком торопливых мыслей. Неожиданно в её душу закралось чувство, словно Санеми понимал всё на свете — и её, и её чувства, и то, что их встреча могла оказаться последней. На какой-то короткий миг ей подумалось, что это была его суперсила — заглядывать через приоткрытые двери в чужие души. Но был ли Санеми счастлив, владея такой способностью? Ответ мог дать только сам спутник. Однако, не об этом шла речь, самое важное — их разговоры, а они были о многом и одновременно ни о чём. Знаете ли, это было бесценно.       Словно и не пролетели те годы для Санеми.       Словно и не знала она про игры сновидений.       И недобрых обитателей.       Тело пробило морозной дрожью, и Мэй сначала не придала этому значения, но напряжённый взгляд Санеми заставил её поменять ход своих мыслей. Левой рукой Санеми притянул её к себе, резко и властно, словно и не было ласковой бережливости ранее. Они оказались слишком близко друг к другу — непростительно близко. Его кровь неистово бурлила, жар, исходящий от тела, на мгновение разрумянил её лоб и щёки, и на короткий миг она задержала дыхание.       — Молчи и не двигайся, — рвано шепнул он, и горячий выдох коснулся её уха.       Мэй подчинилась — интуиция настойчиво шептала слушаться. Пролетело мучительно долгое мгновение, и по её ногам колко ударил морозный ветер, из-за чего она разом съёжилась в объятиях Санеми и прижалась сильнее. Он вздрогнул то ли от холода, то ли от иных необъяснимых чувств, прижал её к себе горячее и крепче — хотя, куда ещё крепче?       Она уткнулась носом в его часто вздымающуюся грудь. Большим пальцем руки, массируя, он очертил вдоль её позвоночника незамысловатый узор, пытаясь таким жестом растопить тревоги и волнения. Только последние разрастались и становились яростнее с каждым тяжёлым вздохом. Было в касаниях Санеми нечто новое и инородное, отвергаемое Мэй — ей хотелось убежать, только бы не чувствовать на коже чужое дыхание. Однако, сейчас было не лучшее время для препираний — поэтому, не шевелясь, она смиренно молчала.       Если бы Мэй обернулась, то увидела бы, как цветочные поля разом побелели покрывалом снега, и только их двоих, прячущихся под глицинией, напасть обошла стороной. Вдалеке качалась худая женская фигура, настолько тощая, словно была готова сломаться в любой момент от дуновения ветра. Нечто горько завывало жуткой песней, хваталось за лицо и плечи и всё смотрело на них двоих, не посмев приблизиться к опасным ветвям глицинии. Нарастала вьюга, как и бурные чувства в её сердце. Стремительно холодели руки и ноги, и на короткий миг она подумала, что могла в любой момент закаменеть.       «Вот бы всё закончилось, вот бы всё закончилось!» — молилась слёзно Мэй, прижимаясь покрепче к морозной груди Санеми.       Неожиданно всё действительно прекратилось — разом, как и началось: вьюга перешла на шёпот ветра, а тот и вовсе одиноко стих. Мужские руки неспешно разомкнули крепкие объятия, Мэй сделала шаг назад, с опаской опрокинув голову, и затряслась от ужаса. В её горле застрял звонкий крик, и венок из незабудок бесшумно упал на землю. Она зажала рот ладонью и посмотрела на спутника, которого не обошла напасть стороной — за короткий миг Санеми обратился в ледяную статую. Мэй едва ли не расплакалась от горечи и обиды. Осторожно поднесла к ледяному лицу ладонь и провела ею по мужской щеке, пытаясь навсегда запечатлеть в памяти родные черты.       — Надеюсь, по ту сторону мира грёз ты счастлив, — Мэй улыбнулась и нежно погладила Санеми по волосам. — Я верю, что ты где-то там. Поэтому… ещё увидимся. Если не в этой, значит, в другой жизни, Санеми. Спасибо тебе.       Тишину всколыхнул внезапный звон колокольчиков, раздавшийся из глубины лесной чащи, возникнувшей позади неё из ниоткуда. Ещё какое-то мгновение она смотрела на Санеми, принимая внутри себя важное решение, а потом развернулась и стремительно последовала на звук. Она уже знала, кто её звал.       «На удачу…» — раздалась случайная мысль в голове, и Мэй незаметно отломила веточку глицинии, спрятав в широких рукавах кимоно.       Под ногами хрустели остатки белоснежного снега, которые стремительно таяли и чернели под влиянием магии грёз.       «Я справлюсь, у меня всё получится!» — думала она и постепенно погружалась во тьму, следуя за смертельной мелодией колокольчиков.       «Скоро всё закончится…» — в сознании всколыхнулся родной образ Кёджуро, и Мэй сморщилась из-за острого приступа душевной боли.       Долго идти ей не пришлось: тьма начала стремительно растворяться в лунном свете, вокруг хороводом выросли высокие и могучие сосны, хищно раскинув в стороны ветви. На короткий миг ей подумалось, что тени позади всколыхнулись, словно живые, но она быстро отбросила эти мысли. Она вышла на поляну, истоптанную чьими-то копытами. В редкой жухлой траве были лихорадочно раскинуты черепа и кости животных. Мэй сделала рваный вдох и сразу сморщилась из-за сладостного и приторного запаха, внутри неё всё стремительно сжалось и разом заныло.       — Ах, моя дорогая Мэй! — словно отовсюду раздался знакомый женский голос и звонкий стук чужих зубов, и Мэй с ужасом осознала, что унять дрожь в коленях никак не получалось. — Я по тебе скучала!       В центре поляны образовался сгусток тьмы, из которого начал вырисовываться знакомый женский силуэт.       — Да, нам есть что обсудить. — Мэй напряжённо натянулась как тетива. — Сегодня ты оставишь меня в покое.       Мать рассмеялась.       — Моя дорогая, но это невозможно, — певчим голосом протянула она. — Неужели ты думаешь, что я так просто отпущу тебя? — Несмотря на нежную улыбку, во взгляде её полыхало пламя. — Разве я не выполнила твоё самое заветное желание? Больше всего на свете ты хотела, чтобы в твоей жизни появился, наконец, тот, кто сможет принять тебя такой, какая ты есть, и искренне полюбить! Я даровала тебе столько возможностей!       — Скажи же, чего я так сильно жаждала? — зашептала Мэй, и её уста едва заметно скривились. — Расскажи мне о благе, за которое я должна отдать справедливую плату.       «Ну же! Скажи это вслух. Скажи-скажи-скажи!»       — Любящее сердце! — раздражённо воскликнула Мать. — В твоей жизни должно было впервые появиться любящее сердце! — Вскипала от нетерпения она. — Чего ты добиваешься, девчонка? Свою часть сделки я выполнила с достоинством! Пришло время платить по счетам, моя милая Мэй!       Мэй напряглась всем телом, готовая в любой миг отразить нападение существа.       «Впервые появиться любящее сердце… Не знаю, кто и как собирал для тебя информацию обо мне, но он явно обманулся моими ошибочными воспоминаниями. Ведь любящие сердца всегда были рядом со мной, но ни я, ни ты, Мать, не смогли это осознать вовремя. Большую часть своей жизни я нагло принимала родное тепло близких за должное и продолжала искать доброту на стороне».       — С самого начала ты не могла исполнить моё желание, Мать, — неожиданно твёрдо отозвалась Мэй, и впервые на лице существа отразилось неподдельное непонимание. — Любящие сердца были рядом со мной до твоего появления.       Но она проигнорировала её слова:       — Просто признай, что я исполнила твоё желание! — страшно зарычала дьяволица.       «Неужто Матери так нужно моё признание? Была бы у неё возможность, она бы сразу забрала всё, что ей требовалось», — сомневалась Мэй.       Тревожная мысль запутывалась нитями, а те скатывались массивным клубком у неё в голове. Добрые образы Микото и всех родных, что когда-то были рядом, придали ей сил, и она храбро посмотрела в глаза Матери. Неожиданный гнев сверкнул и вспыхнул на лице дьяволицы, она громко скрипнула зубами и растеряла остатки своего спокойствия.       — Первый или последний, меня это не волнует! — взревела она. — Заплати сполна!       Сгущались мраком тучи в её бездонном взгляде. Спасительный лунный свет померк, и Мэй с тревогой коснулась ветки глицинии в своём рукаве.       — Ты обязана признать… — С громким хрустом склонила голову Мать, её плечи и лицо заострились, а руки начали сереть и стремительно вытягиваться к земле. — Признать, что я сделала тебя счастливой! Выполнила желание!       В один прыжок она преодолела расстояние между ними, и Мэй отчаянно замахнулась веткой глицинии, хлестнув ею по лицу Матери, кожа её вмиг покраснела и покрылась уродливыми волдырями. Дьяволица вскрикнула в приступе боли, зашипела и схватилась за поражённые участки кожи. Мать широко раскрыла пасть, обнажив ряд гнилых зубов, и вновь начала лопотать, брызгая зловонной слюной. На этот раз Мэй напала первой: кинулась в объятия демона, решительно сжала ветку глицинии и хлестнула ею по лицу Матери. Последняя мучительно заскулила и попятилась назад, приобретая свой истинный уродливый облик: чёрные, густые волосы поседели, как у старухи, растрепались и спутались. Белая гладкая кожа погрубела и потемнела, покрывшись глубокими морщинами и рваными ранами. Дьяволица ссутулилась, словно несла на своих плечах тяжёлый груз, и посмотрела на Мэй с жутким, мистическим блеском во взгляде. Она неожиданно состарилась, словно сами грёзы вытянули из неё все жизненные силы, но всё ещё оставалась быстрой и проворной, пытаясь подступиться к Мэй на полусогнутых тощих ножках.       «У меня не получится отбиваться вечность! — подумала Мэй и крепче сжала веточку глицинии обеими руками. — Я не знаю, когда она вновь обретёт свои силы».       — Наш контракт расторгнут, ты не выполнила часть своей сделки! — твёрдо воскликнула Мэй, и Мать вмиг сжалась, будто от удара, скривилась и вскрикнула нечеловеческим голосом. — Рядом со мной уже было любящее сердце! — продолжила Мэй, кинулась в сторону дьяволицы и со всего размаху вонзила ветку глицинии в её глаз. Недоброе существо завизжало ещё громче, и Мэй испуганно отшатнулась в сторону.       — Думаешь, что так легко уйдёшь от меня? — низко зарычала она и осела на колени. — Помни, что как бы ты ни пыталась, но мир грёз тебя достанет!       Дьяволица захотела выдернуть глицинию из своей плоти, но как бы она ни пыталась, ничего не получалось. Её тело стремительно плавилось и таяло, словно восковая свеча от язычков пламени. Она протянула руку в сторону Мэй, но тотчас лишилась всех пальцев рук, которые отклеились от чахнущего тела, теряющего свою форму.       — Ещё посмотрим.       Мэй какое-то время смотрела на неё немигающими глазами, а потом развернулась спиной и убежала стремительно прочь в объятия леса.       — Вот увидишь, моя милая Мэй! — кричала ей в спину дьяволица. — Мы с тобой обязательно встретимся! — и разразилась безумным смехом, а вместе с ней и таинственные тени мрачного леса.       «Быстрее, нужно бежать, спасаться!» — Шаг за шагом Мэй отдалялась от Матери.       Голос её, звериный и дикий, постепенно таял и растворялся в глубине чащи. В какой-то момент наступила глубокая тишина, и звуки леса стали редкими и случайными. Её лицо обдало жаром, и Мэй с трудом остановилась, приходя в чувства. Ночная прохлада прошлась по рукам и ногам ласковым касанием, силы постепенно покидали её, и она ослабевала, как и яростный настрой, бушующий в сердце. Время тянулось мучительной вечностью, лес уже казался бесконечным и необъятным.       «Быть может, мне не удалось сбежать от Матери, а всё это — только очередная игра коварных сновидений?»       Неожиданно ветви деревьев зашелестели, словно от мягкого дуновения ветерка, и до Мэй донёсся знакомый голос, от которого в груди болезненно защемило сердце:       — Ты была такой храброй.       Мэй задышала чуть чаще, судорожно вглядываясь во тьму.       — Мама? — заговорила она с дрожью, не поверив в происходящее. Голос из прошлого, который вызывал в ней бурю любви и боли, окутал её с ног до головы и взбудоражил череду давно забытых воспоминаний. — Это ты?       Звонко зашуршали листья кустов и деревьев.       — Мне так жаль, родная. Жаль, что тебе пришлось пройти через всё это.       «Как же мне тебя не хватало, мама! Как же я хотела обнять тебя и сказать все добрые слова, которые копились годами без тебя… Но почему ты пришла ко мне только сейчас…»       — Ты учила меня, что призраки прошлого стучатся в мир живых не просто так, — осторожно заговорила Мэй в неизвестность, ощутив, как стремительно потяжелел ночной воздух. — Зачем ты пришла ко мне?       Материнский голос на мгновение смолк, и Мэй скорее почувствовала, чем увидела, как зорко всмотрелась в неё зловещая, неподвижная тьма — она словно молчала и ждала сигнального момента. Только для чего? В глубокой ночи Мэй начали мерещиться коварные призраки грёз, притаившиеся бесшумно на ветвях деревьев. Минуту ничего не происходило, и ожидание мучительно вцепилось в её шею клыками, Мэй резко обняла себя за плечи и с трудом уняла в себе нарастающий ужас. Раздался оглушающий треск грома, толкнувший её сердце забиться ещё чаще, Мэй запрокинула голову и возвела взгляд к тёмно-синему небу, захваченному сверкающими молниями. Стремительно двинулись со всех сторон тучи, всё разом стемнело и стало мрачнее прежнего, усиливая звон тревоги в воздухе. Первые дождевые капли пробились сквозь густую шапку ветвей и приземлились на её дрожащие плечи.       — На этот раз сновидения забрали слишком много твоих сил, — вновь заговорила матушка вместе с нарастающей бурей.       — О чём ты? — воскликнула Мэй, пытаясь перекричать рёв ветра.       — Если ты проснёшься, то больше никогда не сможешь вернуться к старой жизни, — зловеще свистел её голос. — Она почти опустошила тебя, оставив жалкие горстки сил для вынашивания будущего плода. — В груди Мэй закрутилось страшное чувство, зашевелилось и сжалось, болезненно опускаясь вниз, словно чудовище поселилось внутри неё и передвигалось своими длинными и острыми, как иглы, лапами. — Мать ни за что не оставит тебя и сделает всё, чтобы перезаключить контракт.       Мэй едва не расплакалась.       — Почему она никак не отстанет! — отчаянный вскрик сорвался с её уст и тотчас утонул в жутком вое ночи. — За что именно мы? Если Мать настолько сильна, то без труда овладеет кем-то другим!       Ветер на короткий миг стих, а после затрещал с большей силой.       — Моя милая, несчастная девочка, Мать не всемогущая, далеко не с каждым родом ей под силу заключить сделку, — протянула мама в печальной, усыпляющей песне. — Наша кровь пропитана духом жриц, именно поэтому мы так ценны для дьяволицы.       «Жрицы? Ничего не понимаю, совсем ничего не понимаю! Что же мне делать…»       Всё вокруг было холодно, черно и беспощадно к Мэй. Она обессиленно упала на колени и закричала, как человек, у которого разом отняли всю волю к жизни.       — Ни тебе, ни мне сейчас не под силу одолеть Мать, — раздался тяжёлый вздох, и буря разом стихла, пришла одинокая, пугающая тишина, от которой у Мэй морозом сковало тело. — Без духовного ритуал не завершится. Мне не следовало обрекать тебя на такую незавидную судьбу. И это единственное, с чем я могу помочь тебе, — перешла она на таинственный шёпот.       Мэй разом ослабела и обмякла, в лицо задышала ночь приятным теплом и душистой сыростью. В чёрном небе заискрились долгожданные звёзды — тысяча ярких огней озарила бескрайнее полотно, всё вокруг вмиг показалось загадочным и одновременно приятным, пугающим Мэй своим неожиданно новым и радушным приёмом.       — О чём ты говоришь? — тихо спросила Мэй, окружённая со всех сторон крепостью молчаливых деревьев, и ей на короткий миг почудилось, что тьма леса ласково улыбнулась.       Понемногу, незаметно, всё вокруг начало исчезать в одинокой дымке. Мэй поддалась чуть вперёд и отчаянно вскрикнула из последних сил, которые только были.       — Прошу, не уходи! — Сонливость уже начала тихо одолевать её. Мэй испуганно заморгала, противясь знакомому чувству.       — Проживи новую жизнь с честью и достоинством… — пробился нежный мамин голос сквозь наваждение, сломившее Мэй.       Голос её таял и нежно утихал, как слабое пламя догорающей свечи.       — Будь храброй, девочка моя.       Тёплый ветерок коснулся её щёк и закрался в душу добрым, тёплым чувством, Мэй против воли прикрыла глаза и низко склонила голову.       — Помни, что все мы всегда любили тебя, — раздался шёпот у самого уха.       Мэй хотела ответить, но из уст слетело только слабое и невнятное бормотание. Мир грёз стремительно выталкивал её из своих крепких, смертельных объятий в пугающую неизвестность.

⋇⋆✦⋆⋇

      Когда Мэй пришла в себя, она осознала три вещи.       Первое — она больше не была в мире грёз. Звуки сливались в однообразный шум: крики людей с разными голосами и интонациями, тяжёлое грохотание, топот чьих-то тяжёлых шагов, звонкий шум ветра, заливистые и истеричные смешки. Из этой нечитаемой массы изредка вырывались внятные речи.       Второе — ей было нестерпимо больно. Тело пылало огнём, руки и ноги словно хлестала боль от ударов железной проволокой. Горячая кровь струилась по вискам и шее, Мэй вся окаменела и сжалась, чувствуя себя беспомощной и крохотной. Сердце бешено колотилось в груди, рвалось на волю и разрывалось от мучительной боли. Она с трудом приоткрыла глаза и с громким хрипом перекатилась на бок, неверующе заморгала и на короткий миг вновь прикрыла глаза. Затем открыла их снова и с тревогой в сердце начала всматриваться в мелькающие образы, видя их ярко и отчётливо. Она задрожала и испуганно забормотала невнятным голосом, который казался ей абсолютно чужим.       Что касалось третьего…       — Ещё одна гражданская! — раздался громкий мужской вскрик. Первая безумная секунда, показавшаяся вечностью, — Мэй задержала дыхание, позабыв, как дышать. Вторая — она начала задыхаться, жадно втягивая носом воздух. — Она ранена! Ей нужна помощь!       «Не может быть, не может быть, неужели я снова сплю?» — лихорадочно размышляла Мэй и горько расплакалась.       Родные тёплые руки ласково коснулись её щёк, и она ощутила, как в воздухе скользнул знакомый аромат лаванды и мёда. Её глаза расширились от изумления, когда она взглянула на человека, к которому так отчаянно тянулось её сердце. Слегка приподняв её голову, Кёджуро бесшумно склонился над ней и начал что-то судорожно говорить, успокаивающе похлопывая по плечу — но Мэй не слушала. Она только смотрела на него с восторженной любовью — на близкого и родного человека, от вида которого её сердце замирало. Её взгляд помутнел от тяжести эмоций, по пылающим щекам катились слёзы — от облегчения, радости и чувства долгожданного воссоединения. Уши заложило ватой, и все звуки разом стали слабыми и бесконечно далёкими. Кёджуро взглянул на неё с тревогой и заговорил что-то громче странным голосом, на что Мэй только улыбнулась с нескрываемой нежностью и с трудом приподняла ослабевшую, тоненькую ручку.       — Наконец-то мы встретились, Кёджуро… — нежно прошептала она и приложила ладонь к его щеке, стремительно проваливаясь в объятия одинокой тьмы.       Кёджуро вздрогнул, а вместе с ним и Мэй, завидев в его глазах странное чувство, от которого у неё в страхе кольнуло сердце — неподдельное удивление, словно для него их встреча была первой.