Назови меня по имени

      — Привал, — скомандовал Итачи, спуская меня на землю. Отряд тут же остановился: собачник привычно кинул осуждающий взгляд, а двое остальных так же дежурно принялись распечатывать из свитков всё необходимое, включая скудный набор посуды и принесённые аж из самой Конохи ветки для костра.       — Синдзи и Макото — на вас поиски провианта.       — Есть! — ответили хором. В компании с Ямагэном амёбный Нара, на удивление, становился очень исполнительным.       — Только пусть готовит не она, — конечно же, нытьё исходило от Инузуки, который, похоже, уже смирился с выговором (а, может, и разжалованием в звании) по возвращению, а потому стал вести себя ещё более раскованно, тут и там отпуская какие-либо колкости в мой адрес.       — Боишься, что отраву подсыплю? — для виду я даже тряхнула небольшими склянками, что гордо свисали с пояса. На счастье, пока что все они оставались полны и не тронуты: если нам и встречались на пути какие-либо подозрительные группы шиноби, то мы благодаря навыкам Ямагэна удачно избегали их — ни к чему сейчас были лишние стычки.       — Ха-а?.. — не понял, кажется, сказанного собачник.       — Не переживай, для тебя — разве что слабительное, — последнее выговорила с особой издёвкой, наслаждаясь тем, как сузились его животноподобные зрачки. Юноша весь аж зарделся от злости, а псина его гавкнула разок, после чего принялась рычать. Казалось, что и Инузука вот-вот зарычит за компанию.       — Прекратить, — Итачи сверкнул Шаринганом: уже скорее обыденно, чем по-настоящему устрашающе.       Все были вымотаны — морально и физически. Скоро наступит месяц с того дня, как я покинула одинокую избушку и отправилась сопровождать отряд Конохи. Мы наверстали столько кругов во все стороны, что порой казалось, похитители намеренно издевались над нами. Слепленная по-быстрому команда плоховато ладила между собой, по крайней мере, пока в ней оставалась я. К этому добавлялись ежедневные забеги на длинные дистанции, неотвратимое истощение запасов (ибо пополнять их в Мизу-но куни было крайне сложно), а также отсутствие порой банальной возможности помыться. Всё это, вкупе с нулевым результатом, подтачивало боевой дух и невероятно утомляло. В моём случае измотанности добавлял ещё и плохой сон, который, конечно, никак не наладился бы в такой обстановке.       Остановиться пришлось в отвратном месте: равнина, где не было ничего, зато прекрасно дули ветра. Сплошная пустошь, на которой не росло ни одного сколько-нибудь заметного деревца, да даже травы толком — лишь голая земля и река, что текла, казалось, от самого горизонта и заканчивалась где-то далеко-далеко.       — Переждём самое тёмное время, а затем двинемся дальше. Этот участок очень большой, тянется ещё километров на пятьдесят, — разъяснял дальнейшие действия Итачи, отправляя обратно призывного ворона, — но нам нужно пройти его как можно быстрее.       — Принято.       — Поняли, — Инузука уже устраивался поудобнее, утопая в шёрстке Киммару.       — Есть, капитан, — завернулся плотнее в несчастную жилетку Ямагэн: у мужчины, в отличие от сокомандника, подспорья в виде нинкэна не было.       Итачи расположился чуть наискось, отвернувшись от нас и внимательно наблюдая за местностью. Хотя настолько голая равнина оставляла практически нулевые шансы пройти незамеченным, Учиха всегда выполнял обязанности досконально. Я хотела было поблагодарить его пусть за скромный, но какой-никакой ужин: так как нормальной животинки в этих краях не нашлось, пришлось использовать почти закончившееся вяленое мясо. Однако подумалось, что, наверное, не стоит отвлекать дозорного из-за какой-то мелочи, так что я последовала примеру Нары и завернулась в свой шерстяной, уже порядком истрепавшийся плащ...       — Это создали боги, не иначе! — воскликнула блаженно девушка. В руках она сжимала шпажку с тремя нанизанными шариками, политыми сверху терпко-сладким соусом. — Попробуй, это безумно вкусно! — указала жестом на вторую половину порции, мирно покоившуюся на плоской, угольного оттенка тарелке в ожидании своего часа.       Тёмная керамическая посуда — именно такая использовалась в лавке сладостей, что располагалась в квартале Учиха. Хотелось осмотреться, чтобы удостовериться в правильности возникшей догадки, однако взгляд, как назло, скользнул вниз — на узорчатое рыжее кимоно, разрисованное пышными пионами.       — Нет, спасибо, я…       — Точно же, принцесса не опустится до того, чтобы…       — Изуми! — резко прилила кровь к лицу.       — Шутка, шутка, — собеседница деловито покрутила перед моим носом той самой второй шпажкой (когда она успела съесть первую?), а после демонстративно засунула ту в рот. Учиха выглядела довольной и возбуждённой одновременно, принимаясь теперь за следующую тарелку, абсолютно идентичную первой.       — Это же данго, их нельзя есть так быстро…       — Да-да, мамочка.. — и расправилась в мгновение ока.       — Эй!..       — Бедный Шисуи, мне его уже жалко, — бубнила, прожёвывая рисовое тесто, и по-кошачьи облизываясь. — Вроде такая милая девушка с виду, а палец дашь — руку откусишь.       — Изуми… — я не могла понять, чем вызвано щекочущее волнение внутри: злостью из-за неудачной шутки или же чем-то иным, связанным с упомянутым юношей.       — Ещё и незаметно, как истинная благовоспитанная женщина.       — Ха-а... — неспособная подобрать никаких достаточно убедительных аргументов, я бессильно прикрыла лицо, надеясь, похоже, тем самым испариться. Помимо бесчисленных заказанных сладостей на низком традиционном столике стояли только две чашки, из каждой из которых уже явно было отпито, и небольшой чугунный чайничек. Помимо нас в заведении оказалось достаточно много людей: чужие разговоры слышались тут и там, так что и наш, наверняка, тонул в общей какофонии звуков.       — И всё-таки, — воспользовалась этим положением хитрая лисица и перевела тему на более личную, — как у вас с Шисуи?       — У нас... а что у нас?       — ... — не расслышала я имя, но понимала, что обратилась она именно ко мне. Ещё и с нажимом обратилась, явно намереваясь выдавить ответ.       — Я, ну, это... — начала неловко размахивать руками, изображая неизвестно какой перформанс, пока щёки, очевидно, наливались румянцем. — Мы... ну... — хотелось что-то сказать, но собрать разом погрузившиеся в хаос мысли во что-то вразумительное не получалось.       — Признайся ему.       Я подавилась — воздухом, возмущением, стеснением — да всем одновременно.       — Ч-что ты?! С ума, что ль, сошла?       — Нет, правда, а что тебе мешает? — парировала девушка, не планируя отступать, пока не добьётся своего. Не катанием, так валянием. — Могу чем хочешь поклясться, что Шисуи тебя любит.       — Он... сам тебе это сказал?       — Не мне, но сказал, — Изуми показательно рассматривала собственные ногти, лениво сгибая и разгибая пальцы. Прежнее возбуждение сменилось напускной апатией: Учиха была той ещё манипуляторшей. — Да и мы не слепые и видим... Ха... — теперь настала очередь собеседницы вздыхать. — Просто сколько вы ещё будете ходить вокруг да около? Тебе же он тоже нрав... нет, не так, ты любишь его?       — Я... — снова яркие пушистые цветы на одеждах. Хочется что-то возразить, поспорить, но не нахожу сил или, быть может, желания отрицать и лишь обречённо произношу одно-единственное «да»...       — Да идите вы к чёрту... — резко просыпаюсь: прикрываюсь от слишком уж назойливого света луны, стараясь унять привычно сбившееся дыхание. Несмотря на то, что здесь должно быть достаточно прохладно, мне невыносимо жарко. Дело ли в дурацком сне или же в том, что, пока спала, вспотела настолько, что теперь одежда неприятно липнет к коже?       Звёзды на небе, Киммару привычно сопит, а Ведьма, по обыкновению, страдает от ночных демонов. Сколько бы ни проходило времени, они никак не унимались, с каждым разом будто бы становясь всё бессмысленнее и бессмысленнее. Когда мне впервые приснилось что-то необычное, я не придала особого значения: порнуха и порнуха, с кем не бывает, и неважно, что с Мерцающим в главной роли. Бесконечная эротика повторялась, лишая покоя. Потом — так же внезапно, как всё началось — добавились необъяснимые повседневные сцены, которые постепенно переросли в настоящие ужасы: я в бесчисленных вариациях видела собственную смерть, затем — кончину Шисуи, с недавних пор — ещё и Итачи.       Но почему так назойливо стала всплывать Изуми? Да, она подруга этих двоих, но как я могу встречаться с ней лицом к лицу, если я — и есть она?       Или же нет?       «Бред какой-то...» — осторожно, стараясь не шаркнуть лишний раз ботинком или ещё как не смутить дремавших шиноби, поднимаюсь. Итачи по-прежнему наблюдает за местностью, так что подхожу к нему и тихо шепчу: «Пойду искупаться».       Учиха явно в замешательстве, однако по обыкновению ничего не спрашивает — только кивает в ответ, как капитан одобряя мою небольшую отлучку.       Иду прямо так: не взяв ни сменной одежды, ни ещё чего. Точнее, нет, буквально бегу, как только отхожу от временного лагеря достаточно далеко. Ветер поддувает в лицо, будто насмеяхаясь над жалкими попытками передвигаться без чакры, однако это лишь подстёгивает и заставляет больше напрягаться, разгоняя кровь в замерзающих конечностях.       Пустынная равнина, журчание реки — и никого. На удивление, к моменту, когда решаю остановиться, прежде расшалившийся ветер затихает, оставляя только чистую влажную прохладу Мидзу-но куни: она пробирает до самых костей, забивается в лёгкие, когда вбираю воздух полной грудью.       — Как же хорошо... — снимаю надоевшую маску впервые за долгие недели. Хоть я и не расставалась с ней с самого первого дня отшельничества, всё же делала поблажки, например, во время трапезы в тихой избушке. Здесь же приходится съедать ужин за рекордные две минуты, сколько бы горячим или плотным он ни был: отходя от команды подальше, ещё и отвернувшись для надёжности. Временные напарнички, наверное, думают, что за тканью прячутся уродливые шрамы. Впрочем, мне же проще, если они сами нафантазируют реалистичное объяснение.       Запахи врываются в нос с новой силой, раскрывая нотки, неслышимые ранее. Растягиваюсь, желая не только вдохнуть поглубже, но ещё и максимально рассеять собственное тепло: прохлада отрезвляет.       «А, может?» — озаряет спонтанно идея. Всё же я сюда «купаться» пришла, так почему бы и не побаловаться немного?       В каком-то неистовом угаре скидываю одежду — надоевший тяжеленный плащ, пушистый шарф, обувь. Следом летят нарукавники, закрывавшие обычно кожу от кистей до самых плеч, затем — бывшие когда-то белоснежными, но теперь замызганные эластичные бинты. Немного подумав, сбрасываю и юбку: всё же она слишком длинная, а ходить потом в мокрой одежде — форменное сумасшествие.       С разбегу кидаюсь в реку: вода захватывает, обвивает ступни, лодыжки, голени, даря желанное чувство «настоящего». Понимаю, что пальцы ног немеют, но, вопреки этому, продолжаю идти дальше, пока потоки не достигают самых бёдер.       — Это по-настоящему! — твержу себе настойчиво, но как некстати возвращается назойливый образ девушки. Чтобы отвлечься, пальцами скольжу по водной глади, однако возникающие в ночном свете переливы скорее гипнотизируют, чем помогают справиться с наваждением. Верчусь, создавая своими движениями уже не слабые всплески, а целые волны, накрывающие меня же саму: массивные капли взмывают вверх, опускаясь на ткань майки, беспорядочно рассыпавшиеся локоны, голую кожу.       Ты же тоже его любишь?       Обрывки очередного бессмысленного сна назойливыми мухами кружат вокруг: мешают, путают, отвлекают от болезненно-ледяного ощущения реальности, за которое я так отчаянно цепляюсь.       — Шисуи… — зову в никуда, на что, конечно же, никто не откликается. — Итачи… — Учиха, к счастью, достаточно далеко, чтобы услышать. — Саске... — в памяти всплывает оставленный, казалось, в прошлом ребёнок, и я понимаю, что всё это время где-то на задворках мыслей переживала за его тюнинский экзамен. — Тэруко… — вспоминаю и несчастную девушку, которую мы всё никак не можем вернуть домой. Она была так добра ко мне, а я ведь даже не знаю, какими иероглифами записывается её имя. Последнее называть не собираюсь, но оно вырывается само собой, естественно, точно птица из клетки:       — Изуми.       Замираю. Вглядываюсь в нечёткое отражение, когда растревоженная вода немного стихает. Кажется, это первый раз, когда мой разум взывает к настоящей хозяйке тела.       Она любила персики, ненавидела начинку из сладких бобов и, конечно, среди цветов предпочитала не банальные розы, а пушистые раскидистые хризантемы. Щенки, а не котята. Гречневая лапша, а не рис. Всё это я узнала из проклятых снов, подобных сегодняшнему, стиравших границы яви и вымысла, заставляющих медленно, но верно сходить с ума. В хмурых пейзажах Страны воды мне теперь чудились очертания Конохи, а в лицах сокомандников — то сумасшедший старик с козлиной бородкой, от одного вида которого парализовал страх, то находившийся сейчас неизвестно где Мерцающий, то невиданные ранее люди.       — Совсем другая...       Пряди — бесцветно-блондинистые, ничего не осталось от тех здоровых и крепких каштановых волос, словно спорящая с родинкой — татуировка в виде распустившегося цветка сакуры, на плече — выжженный Тигром символ огня, знак того, что я навсегда останусь АНБУ, куда бы ни пошла, правого глаза попросту больше нет, а левый до сих пор несёт в себе остатки чакры другого человека.       — Прости...       Почему-то именно сейчас я почувствовала острое желание извиниться перед той, кому принадлежало всё то, над чем я надругалась. Вернись тут же — прямо в эту секунду — Изуми обратно, что сказала бы? Злилась бы, что какая-то иномирянка использовала её драгоценное тело, словно игрушку? Гневалась бы от того, что я сломала ей жизнь: лишила не только любви, но ещё и семьи? Простила бы меня когда-нибудь?       Простила. Не знаю, может быть, мне просто хочется верить в то, что мои грехи не столь велики, но почему-то внутри теплится твёрдая уверенность в том, что сердце этой девушки, равно как и сердце Тэруко, слишком большое и всепрощающее, чтобы держаться за любые, даже самые серьёзные обиды.       — Не двигайся.       Дыхание замирает, а уже через секунду замедлившийся пульс учащается до невозможности, готовый вот-вот разорвать вены.       Я просчиталась.       Думала, что в столь нелюдимом и мрачном месте, где нет никаких деревенек с провиантом или же лесов, полных дичи, уж точно нечего делать всяческим бандюганам. Однако кунай, многозначительно приставленный к шее, доказывал обратное.