Назови меня по имени

      Место, где не существует пространства и времени. Сияющее мириадами звёзд, расходящимися, точно бурные реки — во множество новых вселенных. Чарующе прекрасное, но также и невероятно одинокое, холодное. Здесь хочется отбросить любые привязанности — любовь, ненависть, страдания о ком-то, волнения: только слиться с сияющим потоком и стать частью вечности.       Однако когда душа моя уже собирается раствориться в звёздном течении, что-то останавливает. Я вижу девушку. Длинные волосы, лиловое одеяние — силуэт её угадывается всё яснее, пока, наконец, в один миг незнакомка не оборачивается.       — Ну, здравствуй, подруга, — приветствует, немного смущённо скрестив руки за спиной.       — И… зуми? — несмотря на невероятное внешнее сходство, манеру речи, даже малейшую едва различимую мимику, по-прежнему не верю, что передо мной она. Та, чьё место заняла когда-то. Та, кого столько раз созерцала во снах, точно наяву. Та, кого поначалу так ненавидела — за кажущуюся слабость, за робость, за ненужное раболепство и слепую преданность клану.       Учиха Изуми. Та, кого я боялась. И также та, к кому привязалась безмерно.       — Давно не виделись, — лукаво щурится: точь-в-точь, как в тех неисчислимых видениях — в лавке сладостей, в родовом поместье, просто на случайной улочке Конохи. В реальности (хотя можно ли назвать то место, где мы сейчас находимся, реальностью?) её улыбка ещё ярче: солнечная, живая, точно такая же, какая была… У кого была такая же улыбка?       — Давно? Разве это не первая наша встреча?       — Первая? Неужто последний осколок воспоминаний не показал тебе?       — Это…       Странные образы — мельтешащей вокруг в приятных хлопотах Макико, колдующей пушистыми кисточками надо мной Изуми и лица — моего лица из давно оставленного прошлого — медленно начинают стекаться обратно. Потерянные фрагменты, затерявшиеся на стыке миров.       — Всё хорошо, — оказывается вдруг образ девушки совсем рядом и точно окутывает, желая обнять, но неспособный коснуться. — Я знаю, это не просто принять. Всё хорошо, Миа.       — Но я не…       Но я и есть Миа.       — Нет… — отрицаю. — Быть не может… — но воспоминания неумолимо расцветают внутри, — всё это время, сны…       — Ты думала, что это будущее той девушки, да? Или что это чьё-то чужое прошлое, например, моё? — от сотканного из полупрозрачной материи образа веет теплом и одновременно необъяснимым колющим холодом. Смешиваясь, они остужают почему-то настойчиво зажигающееся желание жить. — Это тяжело принять, но все фрагменты — осколки твоего прошлого. Твоего и ничьего больше.       — Моего?.. — повторяю заторможенно.       — Прости нас, Миа, мы же ведь так и не смогли спасти тебя.       — Спасти? Меня? — я не понимаю: ни слов собеседницы, ни призрачного, лёгшего невесомым флёром порыва вернуться: вновь испытать всю ту боль и горечь, от которых, казалось, наконец стала свободна. Но зачем мне это, если здесь могу обрести столь желанный покой? — Спасти от чего?       — Ты такая… — улыбка Изуми наполняется светлой, но безутешной печалью, покуда из глаз начинают катиться слёзы. — Где бы ни родилась, где бы ни оказалась, ты всё такая же, Миа.       — Такая… же?       — Наполненная светом, который выстоит в любой тьме. Недаром твоё имя — «прекрасный свет». Оно так тебе подходит… — слёзы срываются вниз, исчезая мелкими сияющими вспышками: точно звёзды падают с неба. Хочется утешить несчастную девушку, но стоит дотронуться — черты её смазываются. — Очень, очень сильная, — продолжает Изуми, с нежностью глядя на мои безуспешные попытки. — Несмотря на всю кажущуюся хрупкость, в тебе всегда было больше силы, чем во всех нас. Поэтому прости, что не уберегли. И спасибо за всё, что сделала.       — Но я ниче-… — однако продолжающие мелькать где-то на задворках картины — теперь ощущающиеся необъяснимо родными и в то же время нестерпимо тягостными — настойчиво доказывают обратное.       — Спасибо за первый пройденный вместе путь, за все последующие и за последний тоже... спасибо. Даже будучи выдернутой обратно, позабыв всё, оказавшись в незнакомом теле, ты не позволила клану исчезнуть. Ты же ведь ничего не знала о нас — не понимала, осуждала, даже презирала. Сколько гнева излилось на того же дядюшку Фугаку. Знал бы он, что когда-нибудь будет вызывать в тебе такие чувства, непременно расстроился бы. Наверное, ты так и не простила его за тот раз…       — Фугаку, он…       — Он всегда заботился о клане, о деревне, хоть порой методы его и были чрезмерны.       — Деревне? — для чего она вспоминает этого гордеца? — Да он собирался устроить переворот и разрушить её, — почему заставляет старые обиды скрести бессмысленно, оскверняя земными чувствами столь блаженное место?       — В том мире, в котором ты назвалась «Като», — да. Но дядюшка Фугаку не всегда был таким. И мир тоже не всегда был таким.       — Неважно, каким что было. Любить мне его не за что.       — Миа... — мука на лице девушки резонирует с обрывками минувшего, что неумолимо возвращаются назад. Она смотрела на меня так сотни, нет, тысячи раз: виновато, оттого чуть застенчиво, но в то же время не решаясь высказать то, что терзает душу. — После всего, что произошло, я не могу желать такого... Но, пожалуйста... Не ради меня, а ради себя: отпусти. Не держи эту тьму. Я знаю, как тебе было трудно, и знаю, как она разрушает тебя.       — Как же ты знаешь, — резко возникает желание прекратить разговор. Никто не знает, насколько мне было плохо, через какие лишения я прошла, как страдала, медленно умирая в том дождливом месте. Никто, кроме... кроме кого?       — Не скажи. Неспособная умереть и уступившая место среди живых. Я наблюдала, — несмотря на проявившуюся с моей стороны враждебность, Изуми ничуть не меняет интонаций: продолжает говорить, почти шептать, таким же добрым голосом. — Наблюдала за тобой, за дядюшкой Фугаку, за деревней, за тем гнилым человеком, — только при упоминании неизвестного выражение её заметно омрачается, — за всеми вами.       — Ха, и что же ты увидела?       — Что же? — оборачивается к бесконечному звёздному потоку. — Много, очень много всего... — и слегка посмеивается, — как этот балбес всё попутал и влюбился в «Изуми», а потом пытался доказать тебе, что всё не так. Как та упрямая ледышка умудрилась тоже тебя полюбить, ха-ха-ха, — несмотря на то, что я, по сути, украла чувства её жениха, Изуми не злится: напротив, заливается звонким и задорным смехом. — Признаюсь, мне было очень весело наблюдать за вами. Впрочем, могу понять тех двоих. И того ребёнка тоже. Он ведь всегда тянулся к тебе больше, чем к собственной матери.       — Ребёнка? Ты о... Саске? — произношу непроизвольно имя мальчика. Точно, Саске: дитя, что так привязалось к «Като».       — Спасибо, что заботилась о нём. В первый раз. И после. Всегда.       — В первый? — но Саске нет ни в одном из воспоминаний «Мии». — О чём ты? Он же ведь... тогда... — продолжаю искать в пёстром хаосе, но не нахожу, — он же ведь не успел родиться. Всегда, кроме последнего раза... у Фугаку был только один сын.       — Да, всё так, — кончики губ девушки растягиваются в хитрой ухмылке: столь похожей на ту, что была у рыжей лисицы, но другой. — Во всех мирах, где душа твоя жила вместе с нами, у Итачи не было братьев. Честно говоря, мне всё ещё сложно представлять его в роли старшего брата. Хотя и в роли отца тоже... Представляешь, почти всегда умудрялся исчезнуть, стоило ребёнку родиться? Исчезнуть, да... — наверняка Изуми сейчас болезненно воскрешает в памяти те разы, когда Итачи умирал. — Интересно, оставлял ли он меня потому, что знал, что рядом обязательно будете вы двое? Что позаботитесь обо мне и его ребёнке?       — Ты о том младенце? — о малыше с бесконечно прекрасными глазами, которого я столько раз держала на руках?       — Да, я о Саске.       — Саске? — не понимаю. — При чём здесь Саске? Его же не... — и, наконец-то, осознаю. — Саске... — среди яркого вихря воспоминаний выделяются отдельные сцены: как надрывался несчастный младенец, желая оказаться подле родителей, а не с неумелой нянькой, как постепенно привязывался к навязанной опекунше, а затем сроднился настолько, что не мог отучиться звать «мамой» её, и как потом повзрослевшая девушка горевала у его кровати, не желая оставлять.       — Ребёнок всегда будет любить ту, что его растила, Учиха накрепко привяжется к подруге детства, а тот гнилой человек неизбежно возжелает потомка даймё: то, что должно случиться, обязательно произойдёт, — печаль от утраченного смешивается с ностальгией по свершившемуся. Вновь сияющие вспышки зажигаются вместе со слезами Изуми. — Мой драгоценный Саске, Итачи, тот старикан, дядюшка Фугаку... Всё повторялось из раза в раз, даже если малейшие детали отличались всё сильнее. Слабая Коноха стала постепенно одной из сильнейших деревень, к нам вернулось чудо Шарингана, но... но это не стоило того, что мы потеряли тебя. По крайней мере, так считаю я. И, наверняка, так считает и он. Прости, мы не смогли защитить тебя...       — Он? — отчего так щемит внутри? Спрашиваю, желая узнать причину, но девушка, точно не замечая, продолжает.       — Да и если бы мы знали, как всё обернётся, никогда бы не заключили ту сделку и не выдернули твою душу сюда вновь… Прости меня, Миа. И его, прошу, прости тоже. Он бы никогда не сделал этого, если бы знал, на какие страдания обрекает тебя. Он просто хотел, чтобы ты жила…       — Он?.. — я будто утратила что-то очень, очень важное, но что?       — Он был готов отдать всё. И снова, и снова, и снова… Бесчисленное количество параллельных вселенных, в которых ты неизбежно умирала. А когда душа твоя исчезла, переместившись в совершенно другой мир, он отчаялся… Как же я могла отказать ему?       — Ему? О ком же ты?       — Шисуи любил тебя больше всего на свете.       — Ши… суи?       Ровно так же, как и в последний миг перед моей смертью: имя возвращает то, что было так тщательно вырезано из полотна пережитой тяжёлой судьбы.       Юноша на моих руках. Лужа крови, расползающаяся так стремительно, что невозможно остановить. Грязь, ссадины, мертвенно-бледная кожа. И улыбка.       «Улыбка идёт тебе больше», — я не способна больше дышать, сердце моё не может биться, так что это за удушающее чувство? «Я наконец-то вспомнил тебя, Миа».       Мой пронзительный крик теперь отчётливо слышен даже здесь. Отчаяние, что прокралось в место, избавленное от мирских страстей.       — Изуми, пожалуйста! Я прошу тебя, пожалуйста! — способ, наверняка он существует! — Его, его… — как угодно, любыми средствами, — ты сможешь вернуть его? — я готова сколько угодно молить так, упавши на колени, хоть до скончания света, только, пожалуйста! — Изуми, ты сможешь?! Если, ведь если возможны такие невероятные вещи, как перерождение, то и назад во времени тоже?.. — однако девушка напротив лишь молчит: точно скорбит, — что-то… что-то… хоть что-то… хотя бы что-то... Я же ведь... так много ему ещё не сказала.       — Не плачь, Миа, — эта теплота теперь кажется такой тяжёлой, довлеющей, будто нарочно подавляющей мою грусть. — Улыбка ведь и вправду идёт тебе больше. Такая красивая. Но за ней ты всегда прятала столько боли. Прости, Миа... я же ведь всегда знала, просто боялась замечать, — нежный голос девушки-призрака, точно заботливые материнские прикосновения, излечивает: незаметно, вопреки моей воле. — Будто если признай мы это вслух, то окончательно погрузились бы в отчаяние. Прости за нашу слабость, Миа...       — Изуми... нет, это не... — всё словно в тумане. Становится невероятно спокойно: словно прежде вскрывшейся раны никогда и не было.       — То недолгое оставшееся время, — обращается она к сверкающей бесконечности, предлагая и мне немного понаблюдать за плывущими в потоке звёздами, — давай побудем вдвоём. Я хочу послушать твою историю: про эту, последнюю жизнь.       — Но ты ведь итак видела всё.       — Видела. Но ты же никогда об этом не говорила, верно? Прошу, расскажи. Я выслушаю. А взамен покажу свою.       — Свою?       — Точнее, нет, нашу. Самую первую жизнь, с которой всё и началось.