Назови меня по имени

      Снаружи было неспокойно. Наш с Итачи дом располагался вблизи главной торговой улицы квартала Учиха, так что к галдению прохожих по утрам, визгам детишек и эксцентричным посиделкам шиноби мы были привычны. Но в этот раз какое-то смутное, едва осязаемое предчувствие щекотало на языке.       — Гу-у-а! — будто нарочно попытался отвлечь от волнений сын, радостно запищав. — Агу-у! — сверкающие задорными бликами чёрные глазки и по-прежнему немного красноватая кожа. Он был таким крохотным, почти неосязаемым после тяжеленной катаны, к которой привыкли руки. Но почему-то слабым и хрупким, какими обычно описывали новорождённых детей, не казался: напротив, уже сейчас в нём угадывалась поразительная сила. Было ли дело только в заложенном природе запасе чакры или же в чём-то ещё?       — Всё хорошо, Саске, — начала укачивать, стараясь скорее отогнать свои тревоги, чем успокоить малыша, который даже не собирался плакать. — Всё хорошо...       Солнце плыло по небу: странный шум наконец-то стих, но на смену ему пришло подозрительное запустение — по ту сторону все будто вымерли. Пользуясь тем, что младенец сладко спал, я оставила с ним клона и всё же решила отлучиться проверить — выскользнула в открытое окно. Торговая улочка встретила небывалой тишиной — напряжённой, давящей, ощущающейся каждой клеточкой тела. Сомнений в том, что случилось нечто страшное, не осталось. Но что?       — Акико-сан, Итиро-сан, не могли бы Вы?..       — Прости-прости, Изуми, нам уже пора, — выходившая из лапшичной пожилая пара, от которой надеялась получить хоть какие-то объяснения, спешно ретировалась, будто стыдливо отводя взгляд. Да что, чёрт возьми, стряслось?       Поняв, что здесь очевидно никто в разговор вступать не захочет, я направилась прямиком в жилище свёкра: если уж произошло что-то столь масштабное, о чём в столь короткий срок осведомили буквально всех, то и я как супруга будущего главы должна была знать.       Атмосфера в поместье, однако, царила ещё более неопределённая.       — Микото-са-ан! — позвала я у самого входа, но никто не откликнулся. Хотя гостеприимная и радушная хозяйка всегда встречала гостей лично: колокольчик на двери сообщал о чужом визите безукоризненно. Однако на сей раз и звон, и мой громкий голос остались без малейшего ответа: ни скрипа половиц, ни характерного шелеста походки — ничего.       Борясь с заползающим в сердце страхом, я всё же прошла внутрь.       — Микото-сан, весь квартал на ушах, что стря-... — не успела обрадоваться тому, что нашла свекровь, хоть почему-то и в гостевой приёмной, как речь моя оборвалась на полуслове. Потому что представшее передо мной не могло быть ею: сгорбившийся силуэт женщины, которая никогда не позволяла себе неидеальной осанки, разлитый лужей на столе чай, над которым она безразлично сидела, и волосы — прежде иссиня-чёрные, а теперь вдруг покрывшиеся паутиной седых прядок.       — Яркий лучик солнца падает в траву... — еле слышно, только лишь тихим бормотанием женщина напевала песню.       — Микото-сан! — попыталась растормошить я, но бестолку.       — Серый малыш зайчик: зовёт он детвору... — то была колыбельная, которой, как она сама рассказала однажды, часто убаюкивала сына в детстве.       — Микото-сан, очнитесь! Придите в себя!       — Бесполезно.       В дверном проёме — почти белый, точно обескровленный — возник юноша. В фирменной клановой форме, с извечно закреплённым танто за спиной, но теперь без своей характерной лукавой улыбки. Будто оболочка Учихи Шисуи, из которой вынули душу.       — Что стряслось, объясни мне хотя бы ты! — сорвалась я сходу на крик. Друг не сделал ничего плохого, чтобы заслужить такое обращение, но неясные, болезненные и распирающие эмоции, природу которых никак не могла понять, затуманили разум. Ответ, ответ, мне нужен ответ! Я точно утратила нечто важное, но даже не могла понять, что именно: только желала скорее залатать неизвестно откуда возникшую рану.       — Итачи погиб, — сердце пронзили навылет одним точным выстрелом.

***

      Так больно. Нестерпимая мука разливалась ядом, расходясь отравленным деревом где-то за грудиной. Дышать было тяжело. Не только из-за парализующего ощущения в лёгких, но ещё и от всхлипов, которые заставляли жадно глотать воздух и практически давиться им. Мышцы свело, точно судорогой: я лежала, свернувшись калачиком, и обнимая что-то твёрдое — тонкое, небольшое, но с ощутимыми острыми углами.       — И..тачи... кха-кха... — раздражающие пересушенное горло звуки заставили ещё и закашляться, — кха-кха... — приступ накатывал, — кх-а... — казалось, вот-вот и правда задохнусь, — кха-кха... — но каким-то чудом справилась. — Ха-а... Ха-а... — предательское тело выкарабкалось вновь.       Выжигающий внутри пожар то стихал, то разрастался, заставляя метаться между бессилием и агонией: только губы шептали в бреду — тихо-тихо, давно севшим голосом.       — Зачем же ты оставил меня?..

***

      Тиканье часов. Упругие рельефные татами. Слабый свет луны, проникающий сквозь балконную дверь. В забытьи поднялась с кровати: тело было ватным и не слушалось — упала, машинально успев смягчить удар. Татами ощущались жёстче, чем прежде, а кожу неприятно засаднило. Я обернулась: младенец, всё это время дремавший в люльке, продолжил мирно спать. Встала вновь и таки вышла в коридор: длинный, чёрный-пречёрный и такой пугающе-тихий.       — Этот дом теперь слишком большой... — шаг за шагом: прямо к лестнице, — для нас двоих... — я могла бы преодолеть эту высоту одним коротким прыжком, но в текущем состоянии оставалось только жалко волочить ноги. Ступенька за ступенькой. Держась за перила, чтобы не упасть: почему-то от прикосновения к ним становилось тошно — перед глазами сразу всплывала сцена, в которой Итачи сосредоточенно прикручивал железяки к дереву в один из редких своих выходных.       Внизу было так же темно. Я поплелась на кухню, по пути чуть не споткнувшись ещё несколько раз. Здесь тоже раздражающе перестукивались часы. Однако посуда, к которой спускалась уже не помню когда, не громоздилась горой, а оказалась аккуратно вымыта и разложена по своим местам. В графине — свежая вода, на столе — небольшой свёрток.       — Миа... — я с силой протолкнула в рот желе из красных бобов, пока из опухших и, казалось, высохших глаз потекли слёзы. Мелькали серые, почти замыленные изображения, в которых кто-то гладил по голове, подкладывал и после уносил кряхтящего младенца, зашторивал балкон и нежно-нежно улыбался.

***

      Снова дом. Не огромное поместье, какое толком не успели обжить, а нечто более скромное и в то же время родное: наш дом — её, Макико и мой тоже.       Даже стоять, оперевшись о косяк двери, было тяжело, а передвигать одеревеневшими конечностями, дабы выбраться из комнаты — ещё сложнее.       — Прости, что свалила всё на тебя, — хлопнула глухо створка.       Яркая лунная ночь и ни единой зажжённой лампы. Серебряный свет искрился в волосах.       — Всё хорошо, Изуми, — девушка отвечала, но будто бы не мне. Взгляд устремился в одну точку: хоть на столе и были рассыпаны кипы бумаг — с какими-то списками, сметами и отчётами — мысли её явно занимали не бесконечные цифры.       — Миа… — я приблизилась и взяла за руку: холодная. — Сколько ты уже здесь?       — Не помню. С вечера, кажется, как церемония завершилась... ещё нужно будет заплатить храму за погребение.       — Миа… — продрогшая, точно лёд, в этой сумрачной одинокой гостиной. Отчего-то сделалось жутко. — В следующий раз попроси и я зажгу…       — Не… хорошо, спасибо, Изуми.       Не здесь, не со мной: так далеко, что, боюсь, не достучаться.       — Миа! — я закричала, поддавшись страху. Осунувшаяся, исхудавшая за столь короткий срок. Бледная, почти прозрачная: будто вот-вот исчезнет. — Миа… — обняла, желая поддержать. Но кого — её или же саму себя?       Подруга лишь погладила по голове. Устало.       — Миа… я…       — Всё нормально, Изуми, тебе сейчас нужно восстанавливаться. Не стой здесь, иди в тепло. Саске скоро проснётся поесть.       И её не волновало, сколько в жутком холоде просидела она сама.       — Макико давно болела, да и годы брали своё. Я давно готовилась к такому исходу.       Тон ровный, спокойный — посторонний человек, застав эту сцену, решил бы, что даже чересчур безразличный. Но я знала, что всё не так.       — Миа… — однако сказать ничего не могла: лишь звать по имени. Беспомощно.       — Тяжело потерять сразу двух близких людей. Она же и тебя растила…       Сон во сне, иллюзия в иллюзии. Но на сей раз не воплощающаяся в чётких образах, а промелькнувшая чередою вспышек, что оставили за собою только горечь. Тёплую, ностальгичную горечь.       — Всё хорошо, Изуми. Иногда надо поплакать…       Казалось, супружеская постель ещё не остыла: я не успела даже толком пережить траур по почившему мужу, как пришла новая беда. Пожилая нянечка — женщина, что приняла Изуми, девочку-сироту, как родную — отошла в мир иной. Да, все мы понимали, что рано или поздно это должно случиться. Но как бы ты ни готовился к этому ,никогда не будешь по-настоящему готов: терять близких так тяжко, точно лишиться вмиг опоры, держащей тебя на земле.       И я плакала. Горько, но беззвучно: чтобы не разбудить ненароком ребёнка, чтобы не сорваться. Подруга ласково обнимала, позволяя облегчить переполненную страданиями душу. Тогда я слишком занята была собственными переживаниями, чтоб найти силы выдержать чужие, а потому предпочла не замечать, как дрогнул её голос на последней произнесённой фразе.       «Иногда надо поплакать».       Но я никогда не видела, чтобы плакала Миа.

***

      — Изуми... ты уверена?       Кухня. Множество керамических плошек, тарелок и пиал — по-прежнему хранящих в себе ощущение новизны: некоторые из них не успелось даже толком использовать. Мы заворачивали каждую в мягкое полотенце, а затем укладывали в небольшие коробки: те громоздились пирамидами на полу.       — Этот дом слишком большой для нас двоих, — слабо выдохнула я на бесконечно долгом вдохе.       Помогавшая с уборкой подруга не стала расспрашивать дальше. Точнее, даже скажи она ещё что, я бы навряд ли расслышала: ведь даже посудины, которые наверняка грохотали, когда доставались с привычного места, слышались только слабеньким перезвоном. Всё вокруг будто покрылось непроницаемой плёнкой, образовывая всё более и более плотный пузырь — из моих же собственных мыслей.       Эта вновь повисшая тишина — что она несла собой? Горевала ли Миа по почившему другу? Жалела потерявшую мужа женщину? Перебирала в голове неведомые способы помочь? Или казнилась за то, что заданным вопросом, нарушила хоть и натянутое, но мирное молчание?       — Да и, — но я не могла найти сил узнать, — такое большое поместье вряд ли кто из наших сейчас сможет себе позволить, а чужаков дядюшка Фугаку в родовой квартал не допустит. Так что пусть пока подождёт своего часа. Может быть, когда вырастет, Саске захочет сюда вернуться, и здесь снова закипит жизнь?       — Изуми...       Мне страшно.       Да, мимолётная эмоция, что заставила кровь заледенеть лишь на миг — на то короткое мгновение, когда наши взгляды встретились — то был страх.       Мы только недавно перекусили: Миа не успела подправить макияж, из-за чего розовато-фиолетовые узоры на искусанных губах виднелись как нельзя лучше. Таскать коробки в жаркую погоду было невероятно тяжко, потому краска с лица смылась вместе с потом — синяки под её глазами отсвечивали ярко-ярко, смешиваясь с залёгшими от постоянной усталости суховатыми мешками. Исхудавшие щёки. Посеревшая кожа.       — Тебе необязательно возвращаться туда, — но её ладонь: такая же тёплая, как и раньше. — Ты можешь жить с нами и Саске.       Мне так тяжело, Миа, так сложно... Не только от жестокости судьбы, не только от того, что навалилось на плечи, но ещё и потому, что я не могу найти в себе столько жизни, сколько ты.       — Всё в порядке, Миа. Не могу же я вечно отлёживаться, пора возвращаться к работе.       Измождённая, пережившая не меньшие тяготы, чем я, ты всё равно находишь в себе свет: он проступает даже сквозь измождённую серую поволоку, разливаясь искрящейся голубизной по глазам.       — Но...       — Да и толку в быту от шиноби мало. Не хочу врываться посреди ночи и пугать Саске своим видком после миссий, — и мне остаётся только натянуть лицемерную улыбку потуже, чтобы не волновать тебя ещё больше, чем уже заставила.       Прости за мою слабость, Миа...

***

      Одинокая комната с вечно открытыми окнами. Я занырнула туда, словно воришка — одна в поздней безлюдной ночи — даже если то был мой родной дом. Тишина — только шелест пропитанной кровью, потом и пылью песков одежды. Кофта и штаны упали на татами с глухим хлопком, а вот подсумки отозвались лязгом оружия.       — Ха-а... — казалось, вздох мой отправился вслед за снаряжением. Мышцы пекло, в висках и без того неприятно ныло, но пришлось пересилить себя и достать перепачканные тряпки, чтобы замочить их хотя бы до завтра.       Щекотно растекающиеся струи воды в душе: если бы не замедлившаяся чакра, то, наверняка, было бы безумно холодно. Намеренно заторможенный поток энергии создавал обманчивое ощущение, будто вода, что сейчас омывала кожу тёплая и приятная. Она позволяла забыться, унося с собою всё плохое, потому что грязи не было места там...       В отличие от запустелого домишки, в котором царила лишь тьма, здесь — куда ноги домчали так быстро, что даже не успела заметить — всегда было светло. Окна открывались реже, но зато из них доносился детский смех, покуда снаружи сушилось бельё. Непередаваемое чувство уюта царило вокруг — это по нему так тосковала душа на изматывающих затяжных миссиях, но воспоминаниями о нём она и держалась.       — О, Изуми! — аппетитный аромат, напоминающий рагу, привёл на кухню. Шисуи поздоровался первым, стоило только войти. Вероятно, он заметил моё присутствие ещё на подходе, а потому подготовился фирменной лукаво-кошачьей улыбкой.       — Изуми, с возвращением, — следующей поприветствовала слегка растерянная Миа. Уж она-то точно не знала, что я навещу сегодня, потому что обещать даже примерное время — блажь, оставшаяся в прошлом: унесённая песком и грязью кровавых миссий. Теперь даже просто вернуться — огромная роскошь. — Ты как раз вовремя, вот-вот будет готово, — впрочем, подруга быстро справилась с замешательством и гордо приоткрыла крышку большой кастрюли: оттуда повалил пар, принёсший запах тушёной моркови и чеснока.       — Ох, как чудесно пахнет! — потекли невольно слюнки.       — А то, — ухмыльнулась Миа, суетливо помешивая блюдо. Будто бы и правда ждала меня сегодня к ужину.       И я наконец ощутила, как стонущие эхом призраки убитых отступили, рассеявшись в нотках томлёной курицы и жаре поспевающего блюда. Спустя сто двадцать шесть дней, из которых сотня была проведена в гнилых пещерах Облака, одно почти роковое ранение и три ожесточённых стычки, когда нас обнаружил враг, я очутилась дома.       «Это и твой дом тоже, Изуми», — сказала когда-то давно Миа. «Его двери всегда для тебя открыты».       — Хэ-й, давай, работа осталась на работе, — похлопал по плечу Шисуи, выводя из своеобразного транса. Он заметно исхудал с последней встречи, отчего контур скул казался непривычно очерченным.       — Да, точно, — и ему, и ей: всем нам было непросто. — Призадумалась по привычке, — но если они находили в себе силы, то и я должна, потому что я пообещала...       — Зя-зя! — малыш возник точно из ниоткуда и кинулся к по-прежнему хлопочущей над ужином девушке: уже подросший, но до сих пор такой кроха. — Я низ-зя! — он тряс деревянным сюрикэном, периодически попадая угловатыми его концами по её уставшим ногам.       — Саске, не шали, — осадила она его строго, отчего малыш немного приник, но всё же послушал, спрятав игрушку в карман штанишек. — Давай, поздоровайся с мамой.       Порой я удивлялась, как Саске вообще помнит моё лицо. Наверняка всё благодаря фотоснимкам, украшавшим общие комнаты и его спальню. Уверена, если бы не запечатлённые в плёнке воспоминания, ребёнок даже не узнал бы меня: я появлялась раз-два за полгода, чтобы потом вновь уйти на миссию.       Время протекало стремительно: глядя на него сейчас, я уже не могла упомнить, каким же он был в младенчестве, потому как припухлость ушла и стала оформляться уникальная внешность. «Он стал так похож на тебя, Итачи», — донеслись отчётливо мысли владелицы тела.       — С-с возвращением, — и правда: чёрные-пречёрные глаза, темнее самой ночи, правильной формы нос и овал лица, строгие брови, длинные ресницы — это всё было его. — М-матушка.       Матушка. Не кроткое «мама», не ласковое «мамочка», а лишь далёкое «матушка». Слово, как нельзя лучше подходящее малознакомой тёте с портретов.       — Я дома, — опустилась на корточки и не заметила, как рукой потянулась потрепать по макушке. А малыш дёрнулся, ещё сильнее вжавшись в подол кимоно Мии, за который столь боязливо держался.       — Саске, ну, ты чего...       — Всё нормально, Миа, — здесь нечему удивляться. — Он просто переволновался, — некого винить. Эта грусть пройдёт, даже если...       Даже если я стала чужой для своего собственного ребёнка.       — Хо-оп! — вмешался Шисуи, буквально ворвавшись в то небольшое пространство, что было между нами: подхватил малыша на руки, закрутил рогаликом и играючи усадил себе на плечо, тем самым сгладил неловкую для всех ситуацию.       — Ва-а-а! — а Саске много и не надо было: детская память тут же вычеркнула произошедшее. Сын моментально переключился на завораживающий вид, который открывался с большой высоты и, кажется, захотел потрогать потолок.       — А теперь братик Шисуи ещё немножко с тобой поиграет. А у девочек будут девочковые разговоры, договорились?       — Аг-а-а! Ха-ха-ха! — сорвался на смех, когда юноша вновь поднял и закрутил вокруг себя.       — Только не тряси его сильно, чтобы не укачало, ладно? — чуть крикнула вслед удаляющимся в гостиную ребятам. — А то потом поесть нормально не сможет.       — Понял-понял. Ну, что, теперь ты будешь Хвостатым?       — Н-нет! Ха-ха-ха!..       Так, «мальчики» и оставили «девочек» наедине.       — Ох, если они резвятся перед едой, — запричитала Миа, точно извиняясь за экспрессивное поведение юноши, — то пиши пропало, ха-а... — и напоследок вздохнула, точно опытная мать семейства.       — Ми-иа! — не справилась с забурлившими внутри эмоциями и набросилась на подругу почти так, как это только недавно сделал Саске: однако, в отличие от сынишки, я была в разы больше, а потому чуть не повалила девушку и кастрюлю, за ручки которой она держалась, вниз.       — И-изуми! — с трудом, но устояла на месте, изловчившись так, чтобы опустошить содержимое половника раньше, чем бульон прольётся.       Оно, это оно!       — Миа...       Мужчина, балующий сына несмотря на возражения супруги. Женщина, что знает каждого из них вдоль и поперёк, но всё равно разрешает шалость. Неидеальная. Порою шумная. Но такая тёплая.       Семья.       Ради этого я вышла живой их тех сырых подвалов, ради этого стремилась вернуться. И уверена — он тоже.       — Ужин почти готов, Изуми, — похлопала Миа по макушке так, как делала это тысячи раз прежде. Словно старшая сестра, объятия которой дарили защиту и умиротворение.       — Ага...       Она всегда ждала нас. Распускались ли бутоны слив на деревьях, опадала ли осенняя листва, палило ли беспощадное летнее солнце: мы всегда знали, что сможем найти пристанище в стенах этого дома. Вкусный обед, звонко хохочущий ребёнок и девушка, чьё кимоно было завязано без каких-либо нареканий, а причёска заплетена идеально — сколько бы ночей перед этим ни буйствовал и ни шкодил малыш, сколько бы ни пришлось приволочь продуктов с рынка и какой бы изнуряющей ни была бы уборка. Потому что всю её жизнь нянечка Макико наставляла: «Битва проиграна со смертью генерала». И хоть благородная дочь даймё никогда не пользовалась положенной властью, но держала за неё ответ больше, чем кто-либо другой.       Девушка стойко несла своё бремя.       Штопала в ночи порванные названным сыном одежды, потому как добровольно отказалась получать новые, когда отвергла благословение отчего дома. Ждала словно мужа юношу, с которым так и не сыграла свадьбы. Сопровождала на официальных приёмах Хокагэ вместо страдающей душевным недугом жены и слонявшейся за пределами деревни невестки. Даже за домом ухаживала в одиночку, не прося помощи.       — Говорят, в деревне Травы, — повертела я ладонь подруги: тыльная сторона раскраснелась и была вся покрыта непроходящими алыми трещинами, — продают чудо-мазь, которая способна восстановить такое с одного раза.       — Хах, — Миа же лишь усмехнулась, высвободив руку и принявшись накладывать рагу уже в следующую по очереди тарелку, — мысли у вас сходятся.       — О чём ты?       — Шисуи только сегодня принёс мне такую, — нотки гордости, чуть сдерживаемые привитым с детства воспитанием, и нежность, что искрилась отблесками лазурита в глазах.       Миа любила нас, а мы любили её. Миа делала всё, чтобы мы могли позабыть о невзгодах хотя бы внутри созданного ею мирка — крохотного, но обманчиво нерушимого. Мы оба знали, как хрупок он на самом деле, какую непосильную ношу взвалила на себя эта вечно прячущаяся за маской улыбки девушка. Всё знали, просто боялись признаться: словно скажи это вслух, и иллюзия беззаботного счастья рассыпалась бы в пыль. Мы оба так трусливы, Шисуи.