Назови меня по имени

      И вновь — одинокий домишко с вечно распахнутыми настежь окнами. Я залетела в него привычно — с соседней крыши. Но на сей раз не спешила избавляться от перепачканной грязью одежды, потому как была не одна.       — Шисуи, когда ты вернулся?       Хоть я и распознала его присутствие ещё на подступах, решительно не могла понять, что старый друг забыл в моём жилище, да ещё и столь ранним утром.       — Что-то случилось? — что за срочность привела его сюда, во владения без хозяйки, заставив прождать неизвестно сколько в одиночестве, если можно было провести то же самое время в тёплом и уютном доме, в компании Мии и Саске? — Шисуи?       И почему его чакра — и без того обычно приметная — сейчас бурлила так, что заметил бы даже нерадивый гэнин? Отчего она буквально расплёскивалась вокруг, наполняя воздух холодным свинцом, что металлическими спайками оседал в лёгких?       — Шисуи? — волнение, которое я поначалу старалась скрыть, оседало в горле всё плотнее, или это аура гостя давила?       Он сидел за столом, почти недвижимо: только руки, которыми схватился за голову, мелко-мелко дрожали. Рядом с ним валялась бумажка — небрежно раскрытая, возможно очень личным содержанием наружу: выведенные аккуратным почерком символы на шершавой светлой поверхности.       — Ш-шисуи? — я знала этот почерк. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, кому принадлежали столь искусно выведенные письмена. — Скажи, что случилось? — поднимающаяся тревога крала крупицы воздуха, заставляя в довесок слушать, как колотится сердце. — Шисуи, что стряслось?! — я тряхнула за плечо — ничего.       Друг по-прежнему не отзывался. Из слегка приоткрытых губ вырывался слабый свист.       — Шисуи! — я продолжила тормошить, — Шисуи! — ещё и ещё, — Шисуи, скажи же что-нибудь! — а он не изрёк ни слова. Скрючился будто немая, не знавшая речи человеческой кукла — болванка, что только и делала, что источала ядовитую энергию.       На него сейчас надежды нет.       Письмо! Я схватила распахнутый на всеобщее обозрение лист — немного фактурный, мягкий, из-за чего поначалу нелепо согнувшийся в трясущейся ладони. В уголке которого стояло её имя.

«Здравствуй, Шисуи.

Не перечесть, сколько раз я возвращалась к написанию этого послания, но так и не смогла подобрать слов.

Я ухожу и делаю это по своей воле. Прошу, не держи зла на Фугаку-сама. Я вижу, как надрываетесь вы с Изуми, как страдают другие шиноби, как безутешна Микото-сама после гибели сына — я не слепа, Шисуи. Коноха — наша любимая деревня — увядает, рискуя остаться на страницах истории, как когда-то селение клана Узумаки.

Одна-единственная судьба — неплохой обмен на тысячи, нет, десятки тысяч спасённых жизней, не так ли?

Не нужно прощать меня, потому что своё слово я не нарушу. Я буду хранить твой образ в своём сердце, где бы ни находилась и что бы ни произошло. Но не ставь на себе крест, прошу. Будь счастлив, и тогда буду счастлива и я.

Я верю, что мы обязательно встретимся снова, даже если через тысячу перерождений».

      — Ч-что это?       «Обмен на тысячи, нет, десятки тысяч спасённых жизней», — взор вновь скользит по странице.       — Какой к чёрту обмен?!       «Я ухожу и делаю это по своей воле», — куда? как? зачем?       — Что... ЧТО ЭТО ЗА ЧЕРТОВЩИНА, ШИСУИ?! — крикнула я так громко, что визг мой, казалось, отразился ото всех стен разом. — Ха... х-ха... — кровь вздулась по венам, а из-за поднявшейся волны гнева будто бы стало жечь и холодить одновременно. — Фугаку-сама? «Ухожу»? Что она вообще хочет этим сказать?       А друг молчал. Только жёстче впился в корни кучерявых волос.       — Ты же слышишь меня, Шисуи! Объясни! Давай же, говори! — не только ты имеешь право знать! — Скажи, что вообще происходит?! — возымей в конце концов совесть!       Тишина. Юноша, точно каменная статуя.       — А-арг... — я уже хотела смести всю ненужную мелочёвку со стола, чтобы хоть так обратить на себя внимание, как заметила продолговатые конверты, прежде скромно прятавшиеся под этим бессмысленным посланием.       Пара символов поверх каждого.       «Изуми».       «Саске».       — Да что?.. — разорвала, уничтожила мешающую цветную обёртку, чтобы скорее добраться до заветного, найти хоть какой-то ответ!       Но вместо заветной зацепки текст начал расплываться с первых же прочитанных строк.

«Прости, что ухожу, ничего не сказав, Изуми.

Я благодарна Фугаку-сама за то, что дал возможность завершить все сборы до вашего возвращения: иначе было бы ещё труднее покидать родные края. Я отправляюсь в Страну земли дабы стать супругой её владыки. Прошу, не гневайся: не держи зла на Фугаку-сама, не вини моего отца. Такова жизнь, и мы можем лишь принять её.

Я позволю себе эту вольность только один-единственный раз и скажу:

не хочу уходить.

Сейчас в груди моей зияет огромная дыра, о которой никому не смею поведать: когда представляю будущее, от которого добровольно отказываюсь, не могу сдержать слёз. Хотя понимаю, что грешу тем самым, ведь исполнить свою роль и защитить то, что дорого — великое благо, в минуты уединения душа моя клокочет от чёрной зависти. Я сгораю от ревности: от одной только мысли, что когда-нибудь Шисуи женится на другой, создаст с этой девушкой семью и будет воспитывать детей. Наших детей, которые у нас обязательно появились бы. Интересно, были бы они такими же любознательными, как Саске, или же лукавыми, каким и был Шисуи с ранних лет?..

Но лелеять мечты — роскошь, которую не могу себе позволить.

Деревня, как и вся Страна огня, увядает: как бы мы ни старались отрицать, реальность такова. Моя, понимаешь, моя страна чахнет. На это тяжело смотреть, но ещё сложнее — быть неспособной помочь.

Я больше не смею прятаться за вашими спинами. Потому, как бы ни жаждала другого решения, его попросту нет. Нет ведь, Изуми?..

Я понимаю, что Саске никогда не простит меня. Вы вольны сообщить ему ту ложь, какую посчитаете нужной. Мне остаётся лишь молиться, чтобы рана на его душе затянулась быстрее. Он очень светлый и ранимый ребёнок, которому тяжело будет смириться с реальностью нашего мира, но я верю, что вы с Шисуи сможете поддержать в самые тёмные времена. Не смею надеяться, но если пройдут годы и злость поутихнет, то, прошу, передай оставленное для него послание.

И, пожалуйста, позаботься о Шисуи. Письмо моё привело его в ярость, да? Непутёвая невеста — бросила, ничего не объяснив. Но силы моего духа не хватит, чтобы вынести этот разговор, потому я просто сбегаю. Ухожу с тяжёлым сердцем, но с надеждой на будущее. Слабая я всё-таки, да?

Будете ли вы осуждать, ненавидеть или презирать меня за сделанный выбор, помните:

я буду любить вас. Всегда».

      — Миа...       Её улыбка ощущалась болезненно-ласковой, а лазуриты горели почти слепящим светом в непроходящей вязкой тьме. Хрупкая, точно ненастоящая. Нежная, всегда мягко поддерживающая.       — Не слабая... — но при этом обладавшая стойкостью, какой позавидовали бы шиноби, выполнившая долг дочери даймё до самого конца. — Не слабая... — если бы ты была на месте правителя, уверена, все пошли бы за тобой, потому что за сотню лет среди аристократов не сыскать кого-то столь же достойного. — Ты не слабая, Миа, ты сильнее любого из нас...       Это мы прятались за твоей добротой, мы взвалили на тебя столько. Мы заставили сделать этот выбор.       — Это мы виноваты, Миа...       Но что теперь сокрушаться? Как бы ни хотела вернуть — сорваться прочь, вломиться в кабинет Хокагэ, ринуться в Страну земли и выкрасть тебя из неприступного замка, чтобы сбежать далеко-далеко... я не могу этого сделать. Потому что толстосумы не простят подобной выходки, и будущее деревни, ради которой ты совершила этот выбор, окажется под угрозой.       Неужто и сейчас я останусь прятаться за твоей спиной?       — Когда-нибудь... — стараясь поддержать Шисуи этими нелепыми объятиями, вправду ли я пытаюсь подбодрить его, как это сделала бы ты, или же просто ищу таким образом чужой поддержки? — Когда-нибудь потом мы... — смогу ли в будущем делать это уверенно, искренне желая придать сил?       —... ла.       — Шисуи?       —...ла, — что-то вырвалось из его уст, но я не смогла разобрать, что же именно.       — В-всё нормально, — его трясло, а плечи налились сталью. Что делать? Как мне быть, Миа, прошу, подскажи.       — Она... — прорычал сквозь сжатые зубы, точно подбитый зверь, — она умерла, Изуми.       — Что? — какая-то нелепая иллюзия, разносившаяся врывавшимся с улицы ветром.       — Она умерла.       Умерла?       Этот резкий звук на фоне — кажется, что-то безвольно рухнуло на пол. Яркое утреннее солнце играло тенями на стенах, занавески колыхались в такт им одним ведомой музыке, а соседи уже начали выбираться наружу по своим делам. Пахло весной — этот аромат ни с чем было не перепутать: неподалёку уже зацвели сливы, возвещавшие пробуждение природы. Верно — пробуждение — какая смерть?       — Повозка, — мне просто слышится галлюцинациями после долгой миссии, — на её повозку напали. Будь это обычные разбойники, они бы не справились так легко с охранявшими её АНБУ. Забрали бы шелка, драгоценности, — на самом деле сейчас я сплю, завернувшись в мягкое одеяло, — но они ничего не тронули, — или нет, это всё проделки врагов в пещерах Облака? Это они наслали дурман? — Только... их интересовала только она и присланная даймё служанка. Говорят, их обнаружили лежащими так, будто эта дурочка до последнего защищала ту самую служанку, которую знала от силы пару дней.       Но почему алеющая линия на моей ладони такая болезненно-настоящая?       — Тело кремировали около месяца назад.       Нет, они не могли...       — Прах отправили в родовое поместье господина даймё.       Они бы не забрали её, нет...       — Это конец, Изуми.       Я не помнила, что было дальше — мир вокруг словно застлало белой пеленой. Я плакала так громко, что крик заложил уши. Лишь обрывками доносились какое-то дребезжание, хруст — и вой: дикий, будто предсмертная агония животного. Впрочем, так оно было: хотелось только умереть.       — Ха... ха... ха... — сколько ещё стен нужно исполосовать? Должна ли я разрушить только этот несчастный домишко или же весь квартал, дабы получить шанс на встречу? Что, что ещё мне сделать?!       — Достаточно, Изуми, — остановил кто-то мою руку, что замахнулась кунаем на раскорёженное дерево.       — Шисуи? — и наши взоры спустя целую вечность встретились: мой — полнящийся невыносимой, невыразимой болью, и его — с запечатлевшимся отчаянием на грани безумия. — Твой... — кровавые дорожки отпечатались на щеках шиноби, засохши потрескавшимися корками, — твой Шаринган...       В глазах Учихи Шисуи расцвёл багряно-смоляной цветок: совсем не такой, какой распускался в них прежде. Четыре чёрных лепестка лилии в алом озере...

***

      Красная дымка, что закрыла собою всё, растворилась белой рябью. Мы вновь вернулись туда, где и встретились: в место вне пространства и времени — бесконечность, расходящуюся искрящимися звёздными потоками во множество новых миров.       — Изуми... — я не могла найти слов: только беспомощно звать Учиху, покуда чужие эмоции, буквально раздиравшие на части, постепенно гасли, уступая вечности. — Он... — желать, жаждать чего-то — страшный грех здесь: ибо негоже волочь груз мирских привязанностей. — Он... — но я не могу. Как бы ни пыталась потушить пламя внутри, оно настойчиво продолжает печь: поначалу обманчиво затихает, чтобы распалиться, почти потухнув.       — Миа... — подруга утешает меня. Её объятия, как и прежде, рассеиваются, не успев коснуться, но теперь я будто взаправду ощущаю их. Потому что знаю: девушка окутывает теплом точь-в-точь, как это делала «Миа». — Прости...       — Тебе не нужно...       — Нет, Миа, нужно. Теперь ты видела всё. Всё, что я скрывала, но никогда не могла показать. Всю ту тьму, что я питала к твоему свету.       — Нет же, Изуми, ты!.. — ты защищала меня перед Фугаку, когда я даже не знала об этом, ты стала моей первой подругой, ты открыла тихой затворнице целый мир, ты!..       — Я знаю... я знаю, что ты простишь меня, Миа, — она попыталась переплести наши пальцы, но непокорная сияющая материя не поддалась. — Потому что ты всегда прощала... нет, нет так… потому что ты никогда не держала на нас зла. Поэтому прости, что пользовались твоей добротой. Этот балбес, он... он ведь так отчаялся не только потому, что потерял тебя.       Изуми не было смысла продолжать. Теперь, когда фрагменты воспоминаний вернулись, я могла безошибочно определить, какую реплику она произнесёт следующей: всё — от едва приметных жестов до окончаний фраз.       — А ещё и потому, что ощущал вину.       Ибо как бы ни менялись обстоятельства, люди остаются собой.       Интересно, его граничащая с безрассудством привязанность к «Като» — в этом ли берёт истоки? Так злился, когда я вступила в АНБУ: бесновался, потому что не понимал внезапно изменившегося поведения «Изуми», или же потому, что боялся потерять? Был готов без раздумий отдать оба глаза Данзо, когда тот пригрозил убить меня. Как бы ни дорожил чужою жизнью, но разве мог похоронить собственную, поставив на себе как на шиноби крест? И в итоге пересадил Шаринган мне… Ввязался в «Акацуки», чтобы Хирузен позволил тихо уйти беспринципной предательнице. Выплатил бюджет целой скрытой деревни, дабы выкупить бесполезную пленницу-подделку. Чтобы в конце концов умереть, спасая девушку, чья жизнь и так была обречена.       Ты такой дурак, Шисуи...       — Не плачь...       На сей раз сияющие огоньки, какими вспыхивали слёзы, принадлежали мне.       — Не плачь, Миа, — Изуми старалась, дабы поддерживать иллюзию спокойствия, но теперь я ощущала, как тяжко ей было на самом деле.       — Хах... — всё-таки слишком непривычна ей была роль «старшей сестры». — Всё хорошо, — в отличие от тысяч раз, когда твердила ложь, сейчас я была честна. Ибо что уже изменишь?       Казалось, бесстрастное, но одновременно невероятно прекрасное пространство взаправду было способно вобрать в себя всё — любые страхи и чувства — чтобы затем обратить их ярчайшим светом, который укажет путь перерождающимся в новые жизни душам.       — Прости... — вновь отозвалась Изуми. Сколько мы уже стояли так?       — Теперь-то за что? — лёгкая игривость «Мии» смешалась с язвительностью «Като», рождая в моём голосе новые, прежде не бывалые интонации.       — За то, что заставлю испытать это. Последнее, что ты должна увидеть здесь.       — Увидеть что?       — Пропасть, в которую сорвался Учиха Шисуи.

***

      Уже в который раз — ветхая комнатушка. Но теперь почему-то другая. Расположение мебели, стены, да даже то, как я зашла туда — открыла одну из множества дверей, что тянулись в общем коридоре второго этажа. Всё слишком отличалось от привычного.       — Ши...суи? — но, как бы ни менялась обстановка, незваный гость был всё так же здесь. — П-почему ты вдруг пришёл сюда? — дрожал не только мой голос, но даже руки.       Страх. Животный, никак не контролируемый, заставляющий горло сжиматься в болезненном спазме.       Эта Изуми не знала его. Точнее, нет, если верить обрывкам, только что пронёсшимся перед глазами, эти двое здоровались на клановых собраниях, как-то раз девчонка даже преподнесла подарок вежливости в честь какого-то события. Иногда, когда забегала проведать на тренировочной площадке обожаемого Итачи. Изредка, если вдруг столкнётся где-то в лапшичной. Пару раз у главных ворот. Они не были не то что друзьями, а даже приятелями.       — Ш-шисуи? — а теперь юноша вдруг заявился посреди ночи. Один.       Он сидел, сгорбившись над высоким письменным столом: никаких подушек-дзабутонов — только одинокий деревянный стул на четырёх ножках. Но сутулая поза, почти неслышимый скрежет зубов так и напоминали обречённого шиноби из самой первой увиденной жизни. Неужели именно это хотела показать напоследок душа Изуми?       Пока оболочка пыталась понять, что же происходит, Мерцающий резко поднялся с места. Я не успела никак отреагировать — даже визг потонул где-то в нераскрывшихся лёгких — как юноша мгновенно телепортировался ко мне, махом преодолев расстояние в целую комнату.       — Вспомнил... — мощная чакра клокотала: лилась через край, точно у обезумевшего зверя. — Вспомнил, я вспомнил! — он вцепился в плечи: сжал крепко, будто стальными тисками: дёрнешься — раздробит кости. — Вспомнил, вспомнил! — Учиха повторял одно и то же, точно полоумный, пока я отчаянно пыталась дышать.       Что делать? Закричать? Позвать на помощь? Но кого?       — Ита-!.. — конечно, наивная Изуми неосознанно воззвала к любимому. Она надеялась, что случится чудо, тот явится и защитит. Вот только столь наивные чудеса были чужды реальности шиноби.       — Изуми, Изуми, пожалуйста!.. — практически выл Шисуи: рот сдавило его ладонью, а обоняние теперь чётко уловило запах, впитавшийся в чужую кожу. Убьёт, он убьёт меня! — Я нашёл, нашёл, НАШЁЛ! В бывшей Стране водоворота, в храме, там!.. — металлический аромат, растёртый по щекам. — Изуми, прошу тебя!       Шиноби будто сжигал себя изнутри и огонь этот выплёскивался кровью из его глаз: алыми дорожками, расходящимися от багровевшего Мангёкё Шарингана.       — Портал, портал, совсем скоро! Осталось ещё чуть-чуть!       Я не понимала, что происходит, и ещё меньше стала понимать, когда юноша внезапно ослабил хватку, а потом и вовсе отпустил.       — А-ах! — но не успела сбежать, как он упал к моим ногам.       Шисуи Мерцающий — живая легенда, один из сильнейших ниндзя Листа — встал на колени перед какой-то простушкой.       — Ч-что ты делаешь, — только и сумела пропищать, — п-поднимись...       А он, напротив, не просто не внял моим речам, а ещё и опустился ниже — в самый глубокий поклон — коснувшись лбом половиц. Протектором, на котором запечатлён символ верности деревне. Грязных старых половиц.       — Изуми, я прошу тебя. Всё вело к этому моменту. Я искал этот способ не одну сотню жизней.       — Жизней? — было очевидно, что шиноби бредил, но он нёс эту околесицу столь уверенно, что где-то в глубине сжавшегося в комок сердца я почему-то желала верить.       — В память о Мие, как её единственная подруга, прошу тебя...       — Но я не знаю ника-...       И мир окрасился алым.              Он показал мне всё: маленькую девочку в парчовом кимоно, которую подружка привела знакомиться со сверстниками, мальчишку, который поначалу воспринимал ту лишь как забавную игрушку, а затем, сам того не заметив, постепенно привязался и начал скучать, уходя на миссии. Она видела его слабость, в то время как другие — только извечную улыбку. Она чувствовала всё, даже когда пытался скрыть ради её же блага. Она ждала его долгие месяцы, а он держался одними мыслями о возвращении. Яркая, точно летнее ясное небо: он очаровался этой девушкой настолько, что уже не мог представить жизнь без неё.       А потом она умерла.       И после всё застлала бесконечная боль — насыщенно-красная. Брешь в пространстве подарила крохотную надежду. Но в столь похожем на прошлый новом мире всё стало только хуже. А этот упрямец не сдавался — открывал всё новые и новые двери, надеясь найти ту единственную, за которой девушка окажется жива. Но она всегда умирала: с каждым разом всё более нелепо и жестоко. Убитая в ходе политических игрищ, ставшая женой даймё, а потом им же прикованная навечно к постели и так сгинувшая там, отравленная ревнивым пожилым супругом, похищенная прямиком из Конохи… И всегда, всегда эти старческие костлявые лапы тянулись к ней. Грязный человек измывался, надругался, мучил, пока жизнь не покидала её тело: будто не получив однажды в мире, о котором даже не помнил, обезумел от желания обладать.       И в конце концов её чистая душа исчезла, будто и не существовала никогда. Вновь двери — повторяющиеся круговороты — но ничего. Только тьма расползалась: вязкая, липкая — не дающая сделать и шагу. Однако юноша продолжал идти. Упорно. К одной-единственной цели. В отчаянье.       — Это... — потолок встретил чернотой. Похоже, я потеряла сознание, — это было... — а слёзы ещё не успели высохнуть.       — Прошлое.       Шисуи уже вернулся к столу, зажегши настольную лампу. Его прежнее помутнение рассудка, чем бы оно на самом деле ни было, теперь казалось просто фантазией: шиноби был спокоен и расслаблен — энергия размеренно текла через тэнкэцу. Только во взгляде запечатлелась какая-то мертвенная пустота.       — Наше... прошлое?.. — голова трещала, но я, хоть и с трудом, но сумела подняться с матраса, который заботливо расстелил Учиха.       — Да.       Запёкшиеся корки крови, казалось, ничем не мешали ему, но я не могла просто оставить их. С трудом нарыла в походной сумке спиртовой раствор и немного ваты, по дороге пару раз чуть не свалилась, но всё же прошла ближе — и осторожно коснулась бесстрастного лица.       В его воспоминаниях она была очень красивой. И очень доброй. Уверена, окажись сейчас здесь, наверняка стёрла бы грязные следы совсем иначе.       А я — настоящая я, кто сейчас переживал этот сон внутри сна — хотела зажмуриться и никогда больше не открывать глаз. Потому что лицезреть его таким было невыносимо.       — Спасибо, — когда мокрая вата коснулась щёк, Шисуи не сопротивлялся: лишь отстранённо поблагодарил.       Оказавшись рядом, я обнаружила подле шиноби развёрнутый широкий свиток: полотно было потрёпано, края местами истёрлись, но содержание можно было рассмотреть достаточно чётко. Однако странное дело — стоило попытаться прочесть, как смысл тут же ускользал: закорючки вроде бы выстраивались в знакомом порядке, но было совершенно неясно, что же значили все вместе.       — Это запретная техника из давно вымершей Страны водоворота. Они были мастерами фуиндзюцу.       — Вот как, — после путешествий между мирами волшебное дзюцу уже не казалось чем-то невероятным.       — Эта часть способна отделить душу человека от тела, забрав всю чакру до последней капли, — начал водить он по отдельным символам. — Эта — запечатать в любой понравившийся сосуд. А эта — призвать душу обратно, если вдруг вторая часть техники потерпит неудачу и дух улетучится прежде, чем его успеют поместить куда-либо.       — Это ведь...       — Да, таким образом можно было бы жить вечно. Вот почему Орочимару так носился с этой штуковиной.       — Оро...чимару? Постой, это тот, один из легендарных..?       — Да. Пятнадцать попыток, чтобы выяснить, на чём же он строил свои эксперименты. Ещё пять, чтобы найти свиток, — юноша излагал свой путь с такой лёгкостью, будто бы приводил шаги в решении задачи. Никаких эмоций, гордости или сожалений. — И тридцать две, чтобы расшифровать его содержимое.       Просто скупое перечисление прожитых жизней.       — Было бы быстрее, если бы воспоминания оставались при мне, — он ритмично постукивал по деревянной столешнице, казалось, таким образом медитируя. — Но при каждом новом переходе они утрачивались до пробуждения глаза.       — Что... — когда замолкал, я начинала ощущать, как подрагивало за грудиной, а потому предпочитала лепетать хоть что-нибудь, чтобы только не оставаться ни на секунду в давящей тишине, — что ты собираешься с этим делать?       — Я планирую использовать печати наоборот.       — Наоборот?       — Сначала призвать душу, а потом запечатать её в сосуд, которым станет тело другого человека.       И тут мне стало ясно.       — Это так...       — Жестоко? — усмехнулся он. — Да, жестоко, но другого пути нет. Иначе слишком много времени потеряно впустую.       Размеренный глухой стук. Испачканная чужой кровью вата, что я до сих пор сжимала в ладонях. Запах спирта, витавший в помещении. И юноша, что без промедления совершил бы самый страшный грех.       — П-почему, — не молчать, только не молчать! — ты так считаешь? — иначе он сорвётся и тогда!..       — Скорее всего, это одна из последних попыток, а, может, даже последняя. Пробуждение этого глаза... с каждым разом ощущается всё тяжелее. Ещё в прошлую попытку думал, что умру. Скорее всего, в следующий раз он просто лопнет раньше, чем откроется портал.       И тогда всё потеряет смысл.       Шисуи, пожалуйста! Но, как бы ни надрывался мой голос внутри чужого тела, он не слышал. Не надо, хватит, остановись! И не услышал бы, потому как всё происходящее сейчас — уже минувшее, за которым оставалось лишь беспомощно наблюдать. Не нужно, тебе не нужно!       — Последние двести восемьдесят два раза Миа не родилась. Это значит, что её душа больше не принадлежит нашему миру: она исчезла, но неизвестно куда. Я собираюсь вызвать её обратно.       — Поэтому тебе необходим... сосуд?       — Да.       — И что случится, когда ты получишь его?       — Я отложу исполнение техники во времени: готовая комбинация печатей будет навсегда запечатлена на моём глазу, а затем — вместе с чакрой моего Мангёкё — переместится дальше в следующий мир, где сработает уже вне моей воли. Душа сосуда отделится от тела, а призванный дух Мии запечатается в освободившуюся оболочку. Рано или поздно у меня пробудится Мангёкё, с которым вернутся все предыдущие воспоминания. Глаз, скорее всего, не выдержит и больше порталов не будет, но я хотя бы смогу вспомнить всё, чтобы больше не допустить ни единой из предыдущих ошибок. Я не подпущу... — вновь эта леденящая жилы энергия заполонила собою всё, — я не допущу этого старика к ней. Никогда больше. Фугаку, Данзо, проблемы Конохи... я всё решу. Всё.       Человек напротив был далёк от шумного весельчака из первой жизни, совсем не походил и на того Учиха, которого знала Изуми из этого воплощения. Однако очень точно — до малейших едва уловимых деталей — воспроизводил образ державшегося на грани шиноби из «Акацуки», который ради какой-то девчонки был готов уничтожить мир — того Шисуи, которого встретила я.       — Но эта техника, — начал он после неизвестно насколько растянувшейся паузы: за рёбрами у Изуми по-прежнему необъяснимо ныло, — не просто так запретная. В обмен на чудо придётся заплатить соответствующую цену.       — К-какую же? — настойчиво жгло, щипало внутри.       — Проклятье. Я сам не знаю, какое и на кого оно падёт. Будет ли проклят только исполнитель техники или же его безвинная жертва тоже. Я не знаю, Изуми... — вся эта длинная беседа, казалось, была лишь его монологом, но в этот момент впервые я ощутила, как он обратился ко мне. Нет, не так: всё нутро Изуми буквально пропитал этот отчаянный немой крик, и оно отозвалось огнём, что разлился по венам. — Поэтому если ты не хочешь, я не могу тебя заставлять. Она бы меня не простила, если бы узнала.       Нет, Шисуи, я...       — И начала бы винить во всём себя.       — Это точно... — ещё каких-то пару часов назад Изуми не ведала ни о какой «Мие»: жила обычными заботами шиноби, мечтала долгими ночами о любви и переживала из-за неразрешимых противоречий между кланом и деревней. А теперь всё казалось таким незначительным: растворилось в облике девушки, с которой будто была знакома целую вечность.       «Миа, Миа, Миа», — пока сознание роптало, стараясь заглушить болезненную бурю, заветное имя рвалось наружу. Незнакомка, её горестная судьба — этого никогда не было, просто вымысел и фарс! Всего-то напущенная кем-то иллюзия!       Но я, пусть и не могла осмыслить, чувствовала: её нежные объятия, окутывающее тепло.       — Лиловая... — скользнула взглядом по рубашке.       «А когда мы вырастем, я подарю тебе ещё», — чувствовала её поддержку, прорвавшуюся сквозь пространство и время.       — Я согласна, Шисуи.       Это было последнее, что произнесла Изуми, прежде чем две струи хлынувшей крови переплелись в одну.