Назови меня по имени

      Ты слышишь меня, Като?       Ветер треплет занавески нашей комнаты и разносит шумный звон колокольчика-фурин, который ты повесила ещё до наступления лета. На улице уже слышно копошение соседей, гудение чьей-то легковушки. Дневной свет заливает комнату. Долгожданный выходной.       Ты с неохотой разлепляешь мутные, припухшие от долгого сна глаза, но почти сразу переворачиваешься на бок: щекочешь носом мою шею и в полудрёме заставляешь жаркую волну пройти по телу. Чтобы потом сладко засопеть дальше.       Невинная и жестокая.       Второй раз просыпаешься уже тогда, когда с кухни доносится запах тостов: твоих любимых — с чесночным маслом.       — М-м, спасибо, Шисуи, — обнимаешь сзади, пока нарезаю фрукты. В стороне кипит чайник. — Я сейчас только… — и убегаешь в ванную к своим бесконечным банкам и кремам.       А ведь когда-то ты же и ваяла лечебные мази — плотные, маслянистые, со стойким запахом трав. Там. В давно позабытом месте…       Мы пережили ад на земле. Самый настоящий кошмар.       Я стараюсь не возвращаться к воспоминаниям тех дней, потому что знаю: докоснешься — сразу же провалишься в бездонную грязную яму. Глаза той девушки, что звала себя «Като»… я не забуду никогда. Они смотрели на меня так, будто она истово желала покинуть этот мир: но не вернуться обратно в свой, а просто уйти в забвение. Желала, но не могла.       Я держал её. Но не любовью — совестью. Потому что Като знала, что если с ней что-нибудь случится, меня больше не будут сковывать обязательства шпиона Конохи, мнимый долг шиноби или какие-то идеалы во спасение всех и вся. Я просто уничтожу всё, до чего смогу дотянуться. Тот самый «настоящий Учиха», который всегда шёл на поводу у чувств и наверняка не дружил с головой.       — В-ва-а-а! — доносится вдруг плач с кухни. Мы успели поменяться местами, так что теперь уже я срываюсь из ванной, даже не открыв кран.       Секунды тянутся так медленно. Проклятье, почему здесь нельзя перемещаться быстрее?!       — МИА! — заскакиваю в комнату — с разрывающимся сердцем и дрожащими ладонями. Кто? Где? Зачем?       Но весь страх отступает, когда вижу перед собою тебя: целую и невредимую.       — Ва-а-а! — худые плечи сотрясаются, влага растёрта по лицу, высокий голос звенит жалобной мелодией.       Прямо под ногами покоится упавший бутерброд, с которого свалилось всё содержимое: ветчина, зелень, творожный сыр, размазавшийся по полу. Позади — оставленная процессия готовки: пока незавершённый, но уцелевший второй сендвич. И сама ты — в домашней сиреневой пижаме с короткими трикотажными шортами. Такая… моя.       — Ну-ну, всё-всё, — закутываю в кольцо рук, глажу по непослушным кудрявым волосам. — Решила подкрепиться, потому что не хватило завтрака?       — М-мой бутерброд… и-ик! — а ты всё плачешь, будто только что одной-единственной ошибкой загубила многолетнюю шпионскую миссию, не иначе.       — Ну-ну, — продолжаю утешать, словно маленькую, — у нас ещё полно продуктов. Подумаешь, уйдёт немного на издержки производства.       И только лицо твоё на миг проясняется, как вновь искривляется рыданиями.       «Като» плакала редко: чаще наедине с собой, когда никто не видит. Больше улыбалась или попросту молчала. Она никому не доверяла свои слёзы. Не не хотела — боялась, что её начнут жалеть: а жалость так сладка, что захочется сдаться, забыв обо всём, а ведь она должна была… Должна была что? Заботиться о судьбах мира, который не заботился о ней в ответ? Держать в узде Учиху, потому что никто другой не мог приручить меня сумасшедшего? Жертвовать всем ради чужого лучшего будущего? Кому и что она должна была?       Но «Като» не была бы собой, если бы предала собственные принципы. И та «дочь даймё» — тоже.       — Ну вот, опять расклеилась… — обижаешься на саму себя, когда я уже незаметно отвёл к дивану в гостиной и усадил на колени. Волосы пахнут медовым шампунем: аромат насыщенный, перебивающий твой собственный.       От Като всегда пахло только стерильной чистотой — шиноби не позволяли себе оставлять запахов. От дочери даймё — дорогими диковинными цветами и маслами, а когда горе папаша отказывался от неё, обрекая на жалкую нищету, — самым дешёвым мылом: даже если мы с Изуми дарили что-либо ещё с миссий, она тайком продавала всё на выходном рынке.       — Шисуи, — доверчиво поглядываешь на меня уже успокоившись: глаза искрятся живым блеском, — я веду себя как ребёнок, да? — в отбрасываемых тенях которого лишь на краткий миг я вижу тщательно скрываемую       тьму.       — Нет, ты чего, — глажу по голове, но будто стараюсь запорошить колющее чувство в собственной груди, — нормально всё, не волнуйся из-за таких мелочей.       Я помню взгляд полный боли — погружённый во тьму единственный чёрный глаз, или голубые сапфиры, что с каждым новым воплощением всё быстрее теряли свою яркость, — и это всё была ты.       О, боги, я сейчас сломаюсь.       В какой бы личине ни предстала, ты всегда продолжала делать то, что считаешь правильным. Даже если это разрушало тебя. Даже если отголоски этого теперь останутся с тобою навсегда.       — Когда же, — почти с ногами забираешься на меня, словно на ветку, — когда же оно уже пройдёт… — и обнимаешь крепко-крепко: желая лишь получить ещё немного тепла, но тем самым спасая меня из страшной пучины прошлого. Даже сейчас.       Всегда такая мягкая и тёплая. Мягкая и тёплая.       Любой мимолётный повод, любой каприз: плачь из-за любой мелочи. Только не держи всё в себе.       — Ещё, — касаюсь пока ещё не вырисовывающегося живота, отвечая на прежде заданный ею вопрос.       — Ещё шесть месяцев, — страдальчески заканчиваешь за меня.        Сначала я хотел убить всех — любого, кто вогнал в эту голову столь абсурдную идею. Затем — кастрировать себя, чтобы этого никак не случилось. Ведь сколько бы та Миа ни воспитывала чужого ребёнка, никогда не рожала собственного. Так неужели неясно, насколько опасна эта идея?       Но Като всегда добивалась своего, а дочь даймё умела сделать так, чтобы желаемое самое приплыло в руки.       — Уверена, что это мальчик!       Каким-то чудом ты смогла убедить меня в том, что всё будет хорошо.       — Мы ещё нескоро узнаем пол.       «Но если будет мальчик, то мы назовём его Саске», — будто отвечает непокорно твой взгляд.       Ты слышишь меня, Миа?       Почему ты так жестока? Во всех мирах, сколько бы ни искал тебя, ускользала, словно песок, и вот теперь, когда наконец-то обрёл, самовольно подвергаешь такому испытанию. Это месть за то, что отдал тебе Шаринган? За то, что не мог отпустить? Или же за то, каким бессильным и жалким я поначалу был?       — Моё материнское сердце подсказывает, что это мальчик, — настаиваешь. Вроде бы продолжая спорить, но скорее чтобы рассмешить. Гордо вскидываешь подбородок, хлопая себя по груди. Шутливо. Играючи.       С незримым изяществом той прошлой «Мии». С нотками показной язвительности, столь характерными для «Като». Но не являясь ни той, ни другой в отдельности.       Потому что Миа, которую держу сейчас на руках я, — нечто необъятно большее.       Моя самая долгожданная любовь и самая ценная жизнь.