Назови меня по имени

      С тех пор, как я вновь очнулась в мире, который когда-то считала единственным «своим», прошло много, очень много времени. Поначалу казалось, что все те люди, места и события — всего лишь гипертрофированные плоды ненормальных фантазий. Первая ночь, вторая, третья — этого никогда не было: лучезарной улыбки возмужавшего Саске, капризно красившейся перед зеркалом Тэруко, занудливо наставляющего о чём-то Итачи. Неделя, а затем ещё и ещё — мой взгляд невольно останавливался на фиолетовых вещах: замирал лишь на мгновение, точно в трансе, а затем оттаивал, позабыв, почему вообще зацепился за них. Месяц, за ним следующий — я просыпалась в слезах, шла на кухню, желая залить непрошеные воспоминания подслащенным чаем, но получалось только хуже.       Чужеродная, совершенно нереальная вселенная упорно продолжала напоминать о себе с ярких иллюстраций в сети, во внезапных обсуждениях в университетских чатах, отголосками музыки. Я больше не притрагивалась к фанатскому творчеству — закрыла аккаунт и удалила всё, что с этим связывало. Безделушки с персонажами — в мусор. Вот только воспоминания никак не получалось отправить туда же.       Фальшивые. Ненастоящие.       То, чего никогда не было.       Не было.       Не было.       Но, как бы ни хотелось признать себя помешавшейся истеричкой, в глубине души я знала: было.       Доказательство пришло само, хоть я и не просила об этом. Однажды на занятии по мировой литературе мы проходили очень древний текст: то была повесть о принце Гэндзи — разумеется, представленная таким дилетантам, как мы, в переводе. Вот только обнаружилась одна странность: читая имена героев, отдельные сложные и непонятные термины я невольно представляла иероглифы, которыми те могли записываться. Но я никогда не учила иероглифов. Один раз — случайность, два — совпадение, а три?.. Я не могла написать ничего от руки, да даже не представляла толком, как различать непонятные закорючки между собой, но, сверившись не единожды, убедилась — картинки в голове слишком уж походили на «правильные» ответы.       И тогда я сорвалась.       То невыразимое щемящее чувство в груди, не выплаканные слёзы, задушенные страдания вылились в сильнейший импульс. Я начала учить язык, которого никогда раньше не знала: и он давался столь легко, будто говорила на нём всегда. Закончила университет и к моменту выпуска смогла таки завершить приключенческую книгу, в которую сублимировала всё, о чём боялась даже подумать. Она попала в волну схожих романов и продалась большим, очень большим тиражом. Но больше я не написала ни единой строчки: просто забрала всё заработанное и уехала якобы «поучиться за границей». Было тяжело — оставлять маму, которой так не хватало, привычный быт. Но одновременно я ощущала небывалую лёгкость: словно наконец смогу попасть в то самое место, к которому стремилось сердце.       Я будто с самого начала знала, где искать: среди сотен японских городов выбрала тот, который всей своей сутью воплощал нашу любимую и так и не позабытую мною Коноху — окружённую бесконечными лесами и утопающую среди океана гор, которые были видны из любой точки деревни.       «В мире, в котором он переродился вместе с тобой»...

***

      Весна. Бело-розовые лепестки срывались с потоками ветра, кружась, точно снежинки в зимнюю метель: редкие фрагменты оседали прямиком в раскрытых ладонях, путались в волосах, другие — опадали на каменистую плитку или же устремлялись ещё дальше, смешиваясь с тихим течением крохотной речки. Деревья сакуры тянулись вдоль Философской тропы почти бесконечно, контрастируя с шумными толпящимися вокруг туристами. Мне, впрочем, до галдежа толпы не было никакого дела: разум будто бы слился с этими вековыми деревьями, погружаясь в далёкие картинки прошлого.       Когда-то «Миа» так же гуляла с Шисуи вдоль бурной — совсем не похожей на эту скромную — реки Нака. «Като» же в шкуре позабытой подруги сентиментальные глупости отрицала, а потому лишь разок столкнулась с Мерцающим на набережной, когда вишня только-только собиралась войти в пору цветения. Кажется, они перекинулись тогда парой дежурных фраз, а затем девушка скрылась, чтобы якобы доставить отчёт Хокагэ, но на самом деле желая лишь быстрее сбежать. И кто бы знал, что в следующий раз встретятся они уже на поле боя, когда Данзо придёт за его глазами...       Шершавая, изгибающаяся под пальцами кора, детишки, что так и норовили сбежать из-под присмотра родителей, мужчина с огромным тяжеленным объективом, пытающийся поймать лучший кадр. Всё это ощущалось таким нереальным и невероятно правильным. Словно всё шло так, как и должно было быть.       Ты искал меня множество жизней, Шисуи. Если ты и вправду сейчас здесь, я обязательно найду тебя.

***

      Лето. Адское пекло — точь-в-точь такое же, как в Конохе. Влажность, из-за которой невозможно было вдохнуть полной грудью, невыносимая жара — что в тени, что на солнце — и лучи, прожигающие огнём кожу. Единственная возможность хоть как-то прогуляться появлялась лишь с наступлением темноты: под назойливое кваканье лягушек я бродила вдоль засеянных рисом полей и по опустевшим улицам с мигающими красно-зелёными светофорами, стараясь не подниматься слишком высоко к горам, дабы не натолкнуться на местную дикую фауну. Стоило сойти с большой дороги — мерцание огней сразу же заканчивалось, погружая в непроглядную черноту ночи: лишь луна и звёзды светили с неба, и фонарь сиял вдалеке. В извилистых тенях чудились притихшие демоны, которых едва можно было различить в покрытых смолью оттенках природы.       Очередная маленькая речушка — ответвление одной из основных городских — текла слабым ручейком, едва заметно журчала. Как бы я ни хотела, коснуться чарующей водной поверхности не могла: навернулась бы тогда с высоты в укреплённое бетоном русло. Но тихая мелодия успокаивала, отчего захотелось задержаться здесь подольше. Пользуясь тем, что поблизости не было ни души, я попросту свесила ноги, присев на тот самый опасный цементный краешек. Фактурный, мягкий, будто губка мох коснулся ладоней. Приятное ощущение, напоминающее о лесах в северной части Страны огня.       — А помнишь, мы шалили там в детстве? — сказала раньше, чем поняла, что же именно. Я часто вела такие беседы у себя в голове, представляя, что бы ответил он, но никогда не позволяла воображаемым диалогам выйти в реальный мир.       Почему-то вспомнилось хитрющее лицо Изуми, когда она одной только чакрой приманила и поймала жирную рыбину во время очередной тайной вылазки за пределы деревни. Девчонка обожала создавать неприятности, попутно впутывая и меня с Итачи.       — Впрочем, это было мило, — уже не сопротивляясь, продолжила разговор сама с собою.       За прошедшие несколько месяцев я обошла все существующие в городе студенческие организации, побывала на всех вступительных вечеринках, куда был возможен доступ, невзначай порасспрашивала новых знакомых из других университетов — о ровесниках, тех, кто чуть помладше, постарше, недавно вернувшихся с заграничных стажировок или же всё время находящихся здесь. Но это не дало ни-че-го. Никого с именем «Шисуи» не было, а под описание «остроумного весельчака» подходило слишком много народу. И даже так я упорно продолжала искать встречи с этими одноликими парнями.       — Наверное, все теперь думают, что иностранка приехала ради отношений, хах...       «Последние двести восемьдесят два раза Миа не родилась... я всё решу. Всё», — но когда я вспоминала его опустошённый взгляд, то понимала, как же мелочны подобные переживания. Всего каких-то пару-тройку месяцев, какого чуда я ждала?       — Только вернись поскорее, Шисуи, — обняла саму себя за плечи, потому как стало вдруг невыносимо холодно в эту жаркую летнюю ночь.

***

      Поздняя осень. Наконец наступила долгожданная прохлада, а клёны, предвещая скорый приход зимы, уже окрасились в алые оттенки: ярко-красный огонь их почему-то напоминал мне леденцы или же сладкие яблоки в карамели. Невольно вспомнилось, как я упорно грызла одно такое на летнем фестивале — в компании тех же самых ребят, с которыми сегодня решила подняться в горы.       — Блин, да ты представляешь, что он мне на это сказал?.. — ныла постриженная под мальчика девочка, опираясь на плечо приятельницы.       — Ну, в целом, неплохая плойка, но... — обсуждали парни какую-то игровую приставку.       Другие страждущие, так же, как и мы желавшие полюбоваться красивым природным явлением, толпились вокруг: поднимаясь по тем же ступенькам храма или спускаясь на встречу. Туристы фотографировали, переговаривались о чём-то, оттого вокруг было довольно шумно.       — А потом!.. — но я всё равно продолжала цепляться за обрывки приятельских разговоров. И никак не могла отогнать мысли о яблоках.       Внезапно кто-то в идущей спереди очереди затормозил: я не успела среагировать и остановилась слишком резко, отчего человек позади врезался в спину.       — Изви-...       Я стояла на ступеньку выше, а потому оказалась чуть выше юноши. Обернулась инстинктивно-быстро: тот ещё не успел толком поднять головы — головы, колосящейся чёрными задорными кучеряшками.       — Шису-...       — Ох, прошу прощения! — но это был не он.       Глазки слишком маленькие и форма совсем не та. Нос тонкий и длинный. Овал лица, рост, комплекция — всё другое.       — Ничего страшного, это я прошу прощения, — улыбнулась натянутой улыбкой и продолжила идти дальше.       Шагать вверх и думать о яблоках.

***

      Зима. Холод пробирал до самых костей: даже залезть под одеяло не помогало — приходилось прибегать к помощи различных примочек вроде обогреваемого стола-котацу или же электрического одеяла. Кондиционер сожрал бы все накопления, так что оставалось лишь стоически терпеть. Обычно пышная природа сделалась печально-скудной: дедушка Хиэй покрылся проплешинами, от того, что часть деревьев, растущих на его вершинах, лишилась своих листьев — только огоньки канатной дороги сверкали в ночи, будто устремляясь в самое небо.       — Зонт, зонт... — сегодня по прогнозу обещали столь редкий снег, который тут же бы растаял, а потому следовало заручиться складной защитой, — вот ты где! — отыскав на полках не используемый с самой осени предмет, я быстро кинула его в сумку, обулась и уже собиралась выходить.       Как машинально поправила шарф.       Мягкий, связанный из смесовой пряжи альпаки и шерсти. Тёмно-синий. Напоминавший о другом похожем, что связала для него перед миссией в Стране снега.       И бывший парным к такому же, висевшему на вешалке в этом узком коридоре.       — Шисуи... — позвала тихонько, будто надеясь, что слова мои и вправду способны достигнуть адресата. Сделалось зябко, отчего пришлось поплотнее укутать шею.

***

      Снова — весна. Набережная реки Камогавы, протекавшей через весь Киото и разделявшейся на две более мелкие речки ближе к северу, была усыпана белоснежно-розовой сакурой. Уже совсем скоро недолговечные соцветия опали бы, а на смену им пришли бы обычные зелёные вишнёвые листья, которые несведущий человек спутал бы с любым другим деревом. Я присела под одним из них — прямо так, в светлом платье на землю — и принялась вслушиваться в шум воды, перебиваемый чужими разговорами и шелестом крыльев птиц.       — Ты окончательно царя в голове растерял?! Какого чёрта, Шисуи?!       Давным-давно, в постепенно блёкнущей затёртыми воспоминаниями, другой жизни.       — Чем ты вообще думал? Ты вообще думал, скажи мне?       С перебинтованной левой половиной лица, нелепо-болезненной улыбкой — на фоне такой же цветущей сакуры.       — Зачем ты?..       Я уже забывала многое, но эту сцену помнила столь отчётливо, словно она прямо сейчас разворачивалась перед глазами.       — Мне всё равно, кто ты на самом деле, для чего появилась здесь и что можешь вытворить.       Так близко, будто в одном-единственном шаге.       — Дикую, словно ураган.       Но этот шаг — невозможно широкий.       — Переживающую за чужого ребёнка больше, чем за себя саму.       Глупый, глупый Учиха.       — Я люблю тебя, окажись ты даже Кьюби в человеческом обличии, — закончила словами из прошлого в щемяще-одинокой реальности. Щекам — влажно. Сердцу — больно. Кровь вскипела внутри. — Шисуи... — ты же обещал любить меня, так почему оставил? — Шисуи... — сколько бы ни ждала, как бы ни искала. — Шисуи, Шисуи, Шисуи, — ездила по окрестностям, сидела сутками в этих дурацких приложениях, шарила в соцсетях: по имени, по нику, локации. Все люди с таким же именем, их друзья, знакомые, любые зацепки!       Но не смогла найти даже твою тень.       — Я.... — я правда искала тебя, правда! — я... я... — верила, ждала, надеялась!       Однако, кажется, пришло время признать.       — П... — в горле саднило: голос словно отказывался выговаривать это, — п... — всё началось в окружении сакуры, здесь и должно закончиться, — п...пр... — я больше не буду искать твоё отражение в случайном встречном, не буду желать доброго утра, когда просыпаюсь, не буду покупать глупые парные безделушки «на потом», никогда больше ничего не буду, — прощай, Шисуи...       Потому что тебя попросту не существует в этом мире.

***

      Очередное лето. Экономить на кондиционере, в отличие от зимы, никак не выйдет: иначе попросту отправишься к праотцам. Жарко, как в духовке, а на улице — ещё и это жгучее солнце. Просыпаешься от того, что постель залита потом — мерзкое зрелище. Но ещё более мерзко — жить с тухнущим мусором на балконе, потому что если не успеть выкинуть его в назначенный день, то придётся или обороняться от набежавшей живности внутри дома, или надеяться, что его не растащат пернатые снаружи. Впрочем, запах добьёт первее.       — А-а, ну же, ну же... — стараюсь не запутаться в собственных пальцах, которые норовят завязаться в узел вместе с ручками несчастного жёлтого пакета. До приезда машины по сбору мусора остаётся меньше двух минут: она никогда не опаздывает. Минута пятьдесят девять, пятьдесят восемь... — Есть! — радостный возглас разносится по квартире вслед за мной: кидаюсь к выходу, впрыгиваю в кроссовки, распахиваю дверь и вылетаю из дома. Ключ — лишняя переменная, ничего не случится за пару минут.       Потому что жить все выходные с благоухающей бомбой я не намерена.       Вниз по ступенькам. Потом вдоль дома. Завернуть за угол. Проскользнуть в переулок через безлюдную дорогу. И прямо к заветной цели! Ещё чуть-чуть!       — БЕРЕГИСЬ!       Из-за внезапного крика мышцы рефлекторно парализует. Всё случается слишком быстро — идиот, мчащий на скорости по пустой улице, велосипед, с которым он ожидаемо не может совладать — я лишь успеваю повернуть голову и прикрыться тем единственным, что держу в руках.       Мир прокурчивается вокруг оси несколько раз. Смягчивший удар пакет отлетает в сторону, взрываясь всем своим содержимым. Я слышу, как противно скрипит колесо упавшей поблизости железной тарантайки.       — Какого лысого черта... — голова немного побаливает, но, к счастью, вижу я достаточно чётко. Обошлось без сотрясения? — Вот почему, почему именно сегодня и сейчас? — снизу что-то твёрдое, но одновременно мягкое.       Мерзость! Мерзость! Какая мерзость!       Двигаться тяжело, но стараюсь как можно скорее сползти с распластавшегося подо мной тела. Чего-то там кряхтящего и извиняющегося, а, значит, вполне себе живого!       Ещё и пернатые гады, которые только и ждали чего-нибудь эдакого, шустро спустились с проводов и сейчас, похоже, резвятся остатками моего недавнего ужина. Или обеда. Противное карканье птиц бьёт по ушам. Только больше раздражает.       — Нет, я всё понимаю. Но разъезжать вот так... — злюсь, желая излить весь переполняющий гнев, но не желая при этом напрямую связываться с недо-велосипедистом: по итогу просто отчитываю асфальт. — Вот неужели, — а этот придурок всё ещё близко: буквально перед лицом. В своих скучных офисных штанцах. — Вот неужели... — раз есть столько сил чего-то там бубнить, значит, жив: не хватало ещё со скорой или чем похуже сейчас связываться. И вообще: это он на меня наехал! — Неужели нельзя было по сторонам нормально смотреть!       — П-простите, с Вами всё в порядке?! — суетится, как же. Горе-Шумахер. — Н-ничего не сломано? Ох, если б знал, что так будет... — то сбил бы кого-нибудь другого? — Может, в больницу? Я оплачу расходы, только... — какой же ты громкий. — Эй, Вы слышите меня? Э-эй? Скорую, надо скорую... — мельтешит ладонями.       Да заткнись ты уже в конце концов!       — П-простите... — и мямлит почти испуганно, когда я от злости таки не выдерживаю и кидаю грозный взгляд в его сторону.       В сторону тёмных, точно сама ночь, глаз.       Кажется, я и вправду ударилась очень сильно. Нет, наверное, просто потеряла сознание и теперь заперта в собственном воображении? Иначе как объяснить возникшее передо мной?       — Мне просто... показалось...       Растрёпанные кучеряшки. Заломы под глазами, совсем не свойственные столь молодому возрасту. Широкий нос. Выделяющиеся скулы.       Так похож, но я ведь просто выдаю желаемое за действительное: давно же начала забывать, как он выглядит. Это всё ненастоящее. Этого не может быть на самом деле.       — Ши... суи...       Из глаз — в которых ещё секунду назад не было даже намёка на слёзы — вырываются тяжёлые крупные капли: обжигают кожу, точно раскалённый металл. Но их никак не остановить. В носу щиплет, а на языке — невыносимо горько.       «Я наконец-то вспомнил тебя, Миа».       Но он не вспомнит. Это ведь даже не он.       — Ка... то-тян?       — Ч... — я ослышалась? — что ты сказал?       Никто в этом мире не может знать этого имени. Потому что я никогда не называла его даже наедине с собой.       — Я просто... н-наверное, прозвучу нелепо, — треплет собственный затылок: поначалу пытается избегать визуального контакта, но в конце концов сдаётся и смотрит на меня из-под пушистых изогнутых ресниц. — Мне почему-то показалось, что Вы похожи на девушку из моих снов, вот я и ляпнул.       Сверкающая чернота, из глубин которой просачивается нечто столь знакомое.       — В-вы не подумайте, я не какой-то сталкер или извращенец. Вы просто правда, очень...       Не могу говорить. Не могу дышать. Просто вцепляюсь в его руку, будто это то единственное заветное, что способно вывести из нескончаемого шторма.       Будто это единственное, что способно меня спасти.       — Очень… — а он замирает, — похожи... — продолжая поглощать своим тягучим туманом.       В котором на краткий миг — способный замаскироваться под простую галлюцинацию после полученной травмы — вспыхивает нечто алое.       — Кх!.. — юноша тут же хватается за голову, — кх-х-ха... — крючится от накатившего внезапного спазма и припадает к земле.       — Шисуи, что с тобой?! — я бросаюсь к нему, не понимая, что происходит.       Неужели ушиб сильнее, чем показалось? Это сотрясение? Кровь, но крови нет! Больница? Скорая? Какой там был номер?..       Сердце обрушивается вниз, когда понимаю, что телефона нет, потому как он попросту остался в квартире. Ибо кто будет таскать лишний груз, когда отлучается на минутку-другую.       Какая же дура.       — Кх-кх… х-х... — но самобичевание бессмысленно: несчастный всё стонет, готовый вот-вот закричать, будто стараясь изгнать из себя невидимого демона.       — Шисуи! Шисуи! — что делать?! Куда бежать?! Собираюсь кинуться за его улетевшим портфелем, дабы нарыть там мобильник, но юноша не даёт: хватает за запястье так крепко, что не вырваться.       — Кх… — напрягшаяся спина трясётся, со лба падают капли пота. — Кха-а… ха-а… ха-ахх…       Юноша на моих руках. Лужа крови, растекающаяся под ним. Вороны, что кружат вокруг.       Нет-нет-нет, только не снова, не опять, не сейчас!       Ещё и эти чёртовы птицы!       — СВАЛИТЕ УЖЕ! — продолжающие играться с разбросанными ошмётками, кликающие беду.       — Кар-р! — но, в отличие от прошлого, совершенно не внимающие моим словам. Даже не насмехающиеся: попросту занятые привычной рутиной, не обращающие внимания на убогие вопли какой-то девчонки.       Что же делать?!       — Миа, — неожиданно слышу, как меня зовут по имени.       Поворачиваюсь и вижу его побледневшее, но прояснившееся лицо.       Глубокий шок, на грани невыносимого потрясения. Пронёсшийся через время страх. Искрящееся трепетом волнение. Не мои — его.       — Ми-а, — он будто не верит.       — Ши...су...и... — я тоже.       — Не плачь, — душа трепещет от того, как он стирает по новой покатившиеся дорожки слёз, — улыбка идёт тебе больше, — так ласково.       — У тебя... — он неотвратимо приближается, а я лишь могу, что коснуться щеки, на которой застыла несколькими слабыми каплями ранка: в опасной близости от левого глаза, — здесь цара-...       — Я так долго этого ждал, — только и шепчет мимолётом, заключая в кокон объятий, прижимаясь своими губами к моим крепко-крепко: в заветном клятвенном поцелуе.