Эмиграция

Папа, дети во дворе Хоронят птицу Не голубя и не Не синицу

      Мягкие шаги стихают, и диван в районе бедра прогибается под чужим весом. Вспышка света бьёт красным маревом сквозь веки. Олег открывает глаза, щурится, пытаясь рассмотреть сквозь пламя лицо напротив. Светлые глаза озорно следят за ним в ответ. Убедившись, что его слушают и готовы воспринимать, Птица игриво улыбается и спрашивает тоном, каким дети загадывают загадки:       — Олежа, а ты знаешь, где сейчас Чумной Доктор?       Суматошный переезд в Америку по итогу даётся на удивление легко. Когда варианта остаться нет, решиться гораздо легче. А Олегу ещё проще — у него вариант всегда только один. И всё же, те полгода, которые Серёжа методично перетаскивает компанию через океан, готовит новые места для старых сотрудников и налаживает связи с нужными людьми, Олег до конца не верит. Вернее — воспринимает переезд как далёкую перспективу, как расширение бизнеса, завоевание новых территорий. Наблюдая за всей этой неторопливой, но непрекращающейся деятельностью, он значительно подтягивает английский: два раза в неделю с носителем по зуму, приложение на смартфоне — в свободное время, и дальновидно делает новый загран. Когда наступает март, остаётся только побросать невеликие пожитки в чемодан и закрыть квартиру.       Любимый крузак приходится продать. Но спустя всего пару недель в подземном гараже нового офиса Vmeste уже стоит точно такой же. Новая служебная машина. Ездят они теперь в два раза больше — Серёжа снимает просторные апартаменты в получасе от офиса. Приходится выучить расписание пробок. Сверяясь с ним, Олег намекает, что рабочий день сильно затянулся, или, наоборот, предлагает заказать поздний ужин в офис. Время — самый дорогой ресурс, и ни секунды его не может быть потрачено зря, особенно теперь. Серёжа постоянно повторяет это подчинённым, старается быть примером для подражания и маниакально заполняет электронный органайзер, прописывая каждый чих. Стояние в пробках и любые проволочки сильно его расстраивают, и Олег старается минимизировать риски как может.       До тех пор, пока не застаёт Птицу. Первый раз после переезда. Чисто случайно, и от этого становится ещё больше не по себе.       Денёк выдался адским — к дому Разумовского они подъезжают в половине двенадцатого. Серёжа выглядит уставшим, но довольным, предлагает остаться переночевать у него, но Олег отказывается. Он и правда близок к тому, чтобы заснуть за рулём, поэтому забегает выпить кофе, буквально на десять минут, и, пожелав спокойной ночи, отправляется обратно на стоянку. Усталость берёт своё — то, что он забыл телефон, Олег понимает лишь в машине. Серёжа наверняка в душе, поэтому Олег открывает дверь своими ключами, разувается и идёт на кухню. В ванной и правда шумит вода. Олег решает не сообщать о своём возвращении, но, проходя мимо во второй раз, слышит странный звук. На самом деле никакой он не странный, только Олег не ожидал, не собирался подслушивать, а теперь не может просто взять и уйти. В зазоре видно, что дверь не заперта. Серёжа даже не подозревает, что в квартире есть кто-то ещё, но Олег решает не стучать. Он просто убедится, что всё в порядке, точнее — что как таковой опасности нет. Думать об этом не хочется, но, если он постучит, у Серёжи будет пара секунд на то, чтобы спрятать лезвие.       Дверь открывается почти бесшумно. Лицо и волосы моментально становятся влажными — душевая затянута паром, хотя здесь не слишком жарко из-за климат-контроля, выставленного по дефолту на двадцать градусов. Серёжа сидит на полу, обняв колени, под выкрученным на максимум душем. На белой спине позвонки выпирают словно горная гряда, проходят меж лопаток-крыльев и скрываются под тёмными от влаги отросшими волосами. В иной раз Олег бы залюбовался, но душераздирающий плач заставляет тело пойти мурашками от совсем других эмоций. Ни таблеток, ни чего-либо режущего рядом нет, Серёжа просто сидит и рыдает в душе после тяжёлого рабочего дня. Недели, месяца. Олег вовсе не уверен, что имеет право находиться здесь, видеть всё это и, как следствие, сочувствовать. Скрепя сердце он делает шаг назад, тянется, чтобы тихо прикрыть дверь. В этот момент сквозняк из коридора наконец достигает выпирающих лопаток. Серёжа вздрагивает и резко оборачивается.       На фоне покрасневших от плача глаз холодная бирюза кажется ещё ярче.       Внутри всё болезненно сжимается, на фоне облегчения и момента радости от долгожданной встречи становится почему-то ещё горше. Глаза начинает щипать, но Олег открывает их пошире и делает шаг вперёд, падает на колени и обнимает всё ещё трясущегося от плача Птицу.       — Я так больше не могу, Олег. Мне так тяжело. Я больше не могу, — он доверчиво утыкается в грудь, комкает мокрую футболку. — Я так устал.       Олег гладит по волосам, по острым плечам и стойко выжидает целых полминуты прежде, чем озвучить вертящееся на языке:       — Не думаешь, что пора сбавить обороты?       Птица в его руках дёргается, вскидывается, истерично выплёвывая:       — Ты это ему скажи!       — Много раз. Но могу ещё, — Олег убирает прилипшую к переносице прядь, серьёзно вглядывается в лицо напротив и на всякий случай повторяет: — Мне с ним поговорить?       На мгновение в покрасневших глазах мелькает что-то похожее на радость, но затем медные брови сползаются к переносице, образуя маленькую складку. Птица чуть отстраняется, отворачивается и, громко шмыгнув носом, говорит:       — Не надо. Я сам.       Так Олег узнаёт о существовании сверхсекретной видеокамеры Сони. Красненькая, с откидным экраном, на вид ей лет пятнадцать — не меньше. Запись на громоздкую карту памяти, ни о каком подключении к интернету нет и речи. С некоторых пор — точнее, начиная с одного известного эпизода, — Птица и Серёжа записывают друг другу послания. После просмотра удалить.       Серёжино «я не хочу ничего об этом знать» на деле оказалось блефом. Что ж, Олег этому только рад.       На ночь он всё-таки не остаётся, но сушит Птице волосы, укладывает спать и честно целует в лоб. Тот пытается корчить недовольные рожи, но сам засыпает на глазах. Прежде чем уйти, Олег говорит:       — В следующий раз как появишься — позвони мне.       Птица выгибает бровь и расплывается в пошловатой улыбке:       — Зачем это?       — Да так. Может, снова жилетка понадобится.       Со временем всё действительно устаканивается. Серёжа начинает возвращаться домой в относительно человеческое время, делать зарядку — у него появляются на неё силы — и даже вырабатывает что-то напоминающее режим дня. Выходной — по-прежнему хорошо если раз в две недели, но это уже хоть что-то. В один из таких дней Олегу звонит Птица.       — О-ле-жа, — привычно тянет он в трубке. Некогда пугающее обращение теперь заставляет губы растянуться в глупую улыбку.       — Тайлер.       — Приезжай. Мне срочно необходима крепкая мужская жилетка. Вопрос жизни и смерти.       Олег приезжает спустя сорок минут, успев обматерить всех водителей на своём пути. Естественно, Птице приспичило позвонить в час пик. Тот набрасывается с порога, стоит Олегу зайти, толкает к хлопнувшей двери и вжимается всем телом. На Олега обрушивается град поцелуев, от бешеного напора слегка страдает нос. Птица шарит руками по бокам, под футболкой, цепляется за плечи, шею, бёдра — как репей, изо всех сил не давая себя отодрать. Поэтому Олег, наоборот, обнимает и с силой прижимает его к себе.       — Дай хоть разуться.       Птица шало улыбается в ответ и показательно, порнушно облизывается. «Прекрати, тебе не идёт», — хочется сказать Олегу. Он не говорит, потому что это неправда. Вместо этого он делает глубокий вдох-выдох и серьёзно добавляет:       — Если что, я не шутил насчёт жилетки. И всё это… Вовсе не обязательно.       Птица довольно скалится:       — А я вот пошутил. Брось, Олеж, а то я решу, что ты ломаешься.       Олег не ломается. Каждый раз, до сих пор, он не может отделаться от мысли, что «тактильность» Птицы — не более чем плата за моральную поддержку. Ты — мне, я — тебе. Олег так не хочет. Хочет, конечно же, но не так. Поэтому, даже спустя несколько месяцев воздержания, даёт возможность остановиться и мирно пойти пить чай.       — Я серьёзно.       — Как всегда, — фыркает Птица. — Тем и бесишь.       Он выкручивается из захвата и, лукаво улыбнувшись, опускается на колени. Горячее дыхание опаляет сквозь ширинку. Олег закусывает щёку изнутри, но Птица не спешит подаваться ближе, вместо этого принимаясь издевательски медленно развязывать шнурки на кроссовках. Поймав томный взгляд снизу вверх, Олег невесомо вплетает пальцы в растрёпанные волосы, но не давит.       — Доиграешься.       Птица стягивает первый кроссовок, но вместо того, чтобы приняться за второй, чувственно гладит под щиколоткой, кончиками пальцев ведёт по нежному своду стопы. Щекотки Олег не боится, но тело реагирует не менее ярко. Пальцы непроизвольно сжимаются, натягивая гладкие волосы. Птица довольно прикрывает глаза.       — И что ты сделаешь? — насмешливо хмыкает он. — Выебешь так, что стоять не смогу? Или, может, свяжешь и засунешь что-нибудь побольше своего члена? Хотя, я слышал, играть в грабителя и плохого мента уже давно не модно. Так что можешь просто намотать волосы на кулак, вставить мне в рот и кончить так глубоко, чтобы сперма через нос пошла. Завтра созвон, но Серёжа скажет, что простудился, и будет хранить благородное молчание. Можешь даже написать ему записку «от папочки».       Олег тянет за волосы сильнее, заставляя откинуть голову назад. Белая шея влажно блестит в полумраке, любое грубое касание — и останется след. Оставить его хочется невыносимо. Не обязательно здесь — на молочных бёдрах, под нежно-розовым соском, сзади на узкой талии. Олегу подойдёт любой вариант, но оставлять следов нельзя. Их отношения давно не тайна, но Серёжа ясно дал понять, что не хочет знать об этом больше и уж тем более — испытывать на себе последствия. Как-то раз даже выговорил Олегу — обоим — за похмелье, хотя сам в трезвенники никогда не записывался.       Птица забивает на обувь и с нажимом ведёт по штанине снизу вверх, дразняще гладит по внутренней стороне бедра, царапает короткими ногтями. Даже сквозь грубую джинсу это похоже на стимуляцию током. Чувствительное место, но едва ли с кем-то другим это бы работало так же. Во всяком случае, Олег такого не помнит. Птица отчаянно хочет доиграться: он не скажет «стоп» и на пожелания Серёжи ему взаимно плевать. Но это путь в никуда, и было бы особенно обидно похерить всё теперь, когда они друг с другом хотя бы разговаривают. Поэтому Олег наступает на задник кроссовка и, скинув его, садится на корточки рядом с Птицей.       — В тебе умирает талант писателя-порнографа. Никогда не думал попробовать себя в новом качестве?       — А ты, оказывается, тщеславный, Олежа. Хочешь, чтобы про тебя написали бестселлер? Как насчёт «Пятьдесят вкусов чак-чака»?       — Отлично. Рассчитываю на экземпляр с автографом.       — Ммм. Тогда мне нужно вдохновение, — Птица призывно закусывает нижнюю губу, но тут же делает брови домиком и разочарованно спрашивает:       — Что, даже не свяжешь меня?       Он предлагает это каждый раз: иногда в шутку, иногда будто бы невзначай. Но Олегу вовсе не хочется его связывать. Наоборот: он хотел бы дать Птице как можно больше свободы — пока это никому не угрожает — а не ограничивать её. Олег делает мысленную пометку разобраться с причинами этой навязчивой фантазии. Позже, в более спокойной обстановке. Потому что в нынешнем состоянии Птица наверняка переведёт всё в шутку, и в итоге окажется, что Олег тут главный извращенец, раз по правде задумался о чём-то подобном. Поэтому он делает лицо кирпичом и очень серьёзно говорит:       — Если хочешь наказания, могу помыть рот с мылом и оставить без сладкого.       — Ты не сможешь! — хохочет Птица. Он тянется расстегнуть пояс, но Олег перехватывает его руки и всё так же безэмоционально поясняет:       — Заверну тебя в одеяло, обмотаю скотчем, а сам сяду в кресло напротив и буду долго со вкусом дрочить.       Спонтанная идея столь же смешит, как и — внезапно — возбуждает. Олег вдруг понимает, что действительно был бы не прочь попробовать. Почувствовав эту перемену, Птица резко успокаивается, на мгновение замирает, пристально вглядываясь глаза в глаза.       — Ты страшный человек, Волков, — он передёргивает плечами в попытке слегка отстраниться, и Олег нехотя отпускает его запястья. Показательно размяв их, Птица вдруг солнечно улыбается и, подавшись вперёд, нос к носу, выдыхает в губы: — Ладно. Что-то мне вдруг захотелось начать с нежного поцелуя.       В мае немного освобождённый от гнёта постоянного стресса мозг начинает атаковать флешбэками. Назвать их Вьетнамскими не получается — в них не происходит ничего ужасного. В них вообще почти ничего не происходит. Просто закрыв на секунду глаза, Олег вдруг оказывается в старом кабинете Разумовского в Лахте или на пляже трёхсотлетия, подземном гараже собственного дома, любимом кафе, на аллее во время пробежки… Иногда в этих воспоминаниях появляются Серёжа, коллеги или даже какие-то случайные полузнакомые люди вроде кассирши из ближайшего круглосуточного магазина. Ничего особенного, но, в отличие от обычных воспоминаний, в эти эпизоды Олег проваливается с головой. Иногда даже глаза закрывать не нужно — картинка настолько яркая и полная, как бывает только во сне. Если не давать себе погрузиться глубже, проходит за пару секунд, но даже это слегка пугает.       Сюжеты нормальных снов тоже внезапно приобретают ностальгические черты. Часто, открыв утром глаза, ещё какое-то время Олег не понимает, где находится. Несколько мгновений полной дезориентации отзываются неприятным чувством беспомощности. Сразу после переезда ничего такого не было. Странно, ведь сны — это вроде как новая информация, которую мозг пытается упорядочить на складе в ночную смену.       Может, это тоска по родине? Олег настороженно прислушивается к собственным эмоциям и с удовлетворением отмечает: обратно его совершенно не тянет. Нечему тянуть. Таких нежных чувств, как Серёжа к Питеру, он никогда не испытывал — жить в Москве ему нравилось больше, но это было слишком давно.       Так или иначе, Олегу всё это не нравится. Далеко не сразу, но однажды он решается поговорить на эту тему с Серёжей и с облегчением слышит, что не одинок в своей проблеме. В отличие от Олега, тот уже успел поинтересоваться о ней у гугла, поэтому заканчивает свой ответ раздражённым: «Да достало оно уже. Но пишут, что месяц-два, и должно пройти». Раз так, остаётся только ждать. Уже у себя перед сном Олег задаётся вопросом: посещают ли флешбэки Птицу? Серёжа вроде бы тоже не особенно страдает по выплюнувшей его стране. Но если всё-таки да, то наверняка постарался вытеснить это, чтобы не мешалось.       Олег представляет Птицу, листающего по ночам старые фото, но не угадывает. Много позже тот признаётся, что вместо ностальгических папок с терабайтной флэшки ночь от ночи пересматривал фильмы Звягинцева и Быкова.       Как только становится очевидным, что компании больше ничего не угрожает, Серёжа создаёт благотворительный фонд — прошлые закрыты как нежелательные организации. Над названием думать не приходится: «Вместе» — идеальный слоган для организации, помогающей беженцам.       — …Неважно, какого цвета ваш паспорт. Если вы хотите жить мирно и честно, наши двери всегда открыты для вас. Мы постараемся помочь каждому — ради общего будущего. Нет ничего невозможного, когда мы вместе!       — О нет, хватит. Я сейчас заплачу! Олег, дай салфеточку.       Птица вытирает воображаемые слёзы, ставит на паузу Серёжино выступление и принимается активно хрустеть чипсами.       — Какой максимальный процент вычета из налогов?       — А хрен его знает — это не мой головняк. У нас в штате для этого специальные люди есть.       Олег наливает себе ещё вина. Уже поздно, через час хорошо бы разойтись спать — завтра тяжёлый день. Как обычно. Но расходиться Олег не хочет: их посиделки не назовёшь уютными, Птица вообще выглядит каким-то по-злому воодушевлённым и чересчур активным — даже про вино почти забывает. И всё же Олегу гораздо спокойнее, когда эта активность происходит в его поле зрения.       — Да ладно. Никогда не поверю, что ты не в курсе.       Птица пожимает плечами и падает спиной ему на колени.       — Не хочешь — не верь. Это Серёжа у нас контрол-фрик. А я знаю только то, что воображаемый паспорт хорошего человека из плохой страны наконец получен. Ну почти, остались завершающие штрихи, — на экране айфона в его руках лента твиттера несётся со скоростью света. — Я бы, конечно, с гораздо большим удовольствием учредил какую-нибудь стипендию или пожертвовал на спасение красных панд, но в нашем положении вариант был только один.       Даже понимая, что всё сказанное правда — Птица вообще не склонен лгать, — Олег всё-таки не может удержаться от недовольного комментария:       — Тебе обязательно всё так очернять? Сделал доброе дело — порадуйся хоть немного, а то кажется, будто ты стесняешься.       Птица роняет айфон себе на лицо и даже не смеётся — натурально гогочет. Олег едва не расплёскивает на него вино, отпивает и аккуратно ставит бокал на столик, подальше от края. На этот раз под медными ресницами действительно выступает влага. Птица вытирает глаза костяшками пальцев и, поборов хохот, говорит:       — Этот добрый человек из Петрограда, чтоб ты понимал, отстроил Радугу только потому, что невыносимо хотел её сжечь. Ещё лучше — взорвать, чтобы камня на камне не осталось. Ладно остальные, но ты-то, Олег! Ты-то должен был понимать, что никаких тёплых сыновьих чувств к этому месту у нас нет и быть не могло.       Всё так. Олег давит порыв почесать затылок, но не сдаётся:       — Я тоже тогда удивился. Но потом подумал, ты не хочешь, чтобы другие проходили через то же самое.       — Диточек пожалел? — скалится Птица. Он поднимает айфон и вновь утыкается в экран. Сверху Олегу видно, как бесконечная лента киноплёнкой мелькает в его глазах: 29,97 твитта в секунду. — Никому такого не желаю, но и спасать не собираюсь. Теперь они наконец-то сами по себе. Хромой с возу — ослику легче…       — Если так подумать, чем это особенно отличалось от той же стипендии?..       Птица недовольно хмурится, бесится от тупого вопроса, но всё-таки поясняет:       — Да тем, что деньги идут людям, которые действительно достойны, а не на комбикорм для биомусора, который ничего кроме говна произвести не в состоянии.       Олег устало вздыхает и тянется за вином.       — Что-то тебя сегодня заносит.       На самом деле, как и каждый раз, когда Олег говорит о Серёже что-то хорошее. Становится ли от этого всё сказанное ложью? В последнее время Олег часто думает, что правда у каждого своя, а истина, если она есть, — где-то посередине.       Несмотря на отсутствие прямых возражений, Птица продолжает кипятиться. Айфон опасно хрустит в руке, а зрачки сужаются до спичечной головки.       — Нежный какой. Говорю как есть. Этой стране уже ничем не помочь — и ты это прекрасно знаешь. А на беженцев оттуда мне с сорокового этажа срать. Единственное исключение сидит сейчас со мной на диване.       Олег осоловело моргает, мысленно повторяет последнюю фразу и, убедившись, что не ослышался, чувствует себя ещё более странно. Вроде бы очевидно, но подобными признаниями он не избалован от слова совсем. Птица ничего такого не имел в виду, просто к слову пришлось. Романтика ещё та, но Олег старательно держит лицо и, в попытке звучать так же небрежно, отвечает:       — Жаль, это не может сойти за благотворительность.       — Вообще никак. Это скорее даже вредительство. О, ты глянь!       Птица суёт ему под нос айфон. Слишком близко — Олег отводит его руку и только тогда понимает, на что смотрит. Это детский рисунок, ещё совсем примитивный и неумелый. На фоне синего неба и зелёной травы стоят трое: рыжий ангел держит за руки двух маленьких людей. У всех улыбки до ушей, растопыренные пальцы и большие голубые глаза. В правом нижнем углу корявыми буквами старательно выведено:       «СПАСИБО, СЕРЁЖА!»       Олег тянет ветку вниз, читает предыдущие посты. Мать маленькой художницы пишет, как благодарна фонду Вместе и его волонтёрам за помощь с эвакуацией и подъёмные.       — Вот видишь. Как бы ты здесь ни истекал ядом, кто-то тебе искренне благодарен.       Птица резко отнимает айфон, блокирует и кидает его куда-то в угол дивана.       — О, да. Серёжа на такую благодарность обдрочился бы, если б мог, — он отбирает у Олега вино, глотает всё за раз и зло выдыхает. Он как будто хочет ещё что-то сказать, а Олег — что-то спросить, но какое-то время оба молчат. Наконец Птица оборачивается и, колко глядя через плечо, говорит: — Да ты не переживай — всё с ним в порядке. Не импотент, разве что моральный. Да ты и сам скоро в этом убедишься.       Оставшуюся часть вечера они практически не разговаривают, только желают друг другу спокойной ночи после совместного душа и, абсолютно выжатые, расползаются по разным комнатам. В итоге о странном замечании Птицы Олег успешно забывает.       С наступлением лета у Серёжи появляется друг. Гэвин — восходящая инди-поп звезда — красивый светловолосый ещё почти мальчишка, по-хорошему мил и не по-американски тактичен. С первой же встречи ему удаётся очаровать даже Олега. Тот, конечно же, ревнует, не может не, но Серёжа не принадлежит ему. А ещё Серёже хочется обсудить миллион фантастических идей будущего, рассказать про свою любимую квантовую запутанность, разложить героев из фильмов Ноэ по сферам Лакана, найти все отсылки в последнем альбоме Гэвина, даже те, о которых тот сам не в курсе, поспорить о Набокове и много другого — не успеть ни за день, ни за неделю. А ещё ему будет полезно отвлечься. И Олегу, и ему, им обоим пора немного притормозить и отдохнуть друг от друга.       С Птицей Гэвину не справиться, но никаких причин для появления того вроде бы нет. Рядом с новым другом Серёжа чувствует себя очевидно комфортно, часто смеётся и улыбается так ярко, что даже сизые круги под глазами становятся почти незаметны. Глядя на то, как весело и непринуждённо общаются эти двое, Олег чувствует диковинную смесь зависти и умиротворяющего спокойствия. На время вылазок в галереи, на концерты и фестиваль артхаусного кино, пикника на крыше небоскрёба, поездки за город и безумной гонки на аквабайках по заливу Олег перепоручает сопровождение Серёжи своему подчинённому — Николаю. Так легче, да и самому Олегу тоже есть чем заняться.       Он учится управлять вертолётом и в середине июля успешно получает права. Параллельно приходится организовывать релокацию второй волны желающих уехать сотрудников Вместе — не все смогли собраться с духом в марте, но спустя несколько месяцев появляется ещё около двух сотен желающих — с супругами и детьми. Филиалы в Грузии и Сербии приходится значительно расширять, создавая новые ставки, даже с подготовкой на границе всё равно периодически возникают проблемы. Часть людей застревает — приходится сражаться с миграционной службой, просить помощи местных юристов, переоформлять тонны документов. На удивление, первая волна прошла как-то проще и стремительнее — никакого специального человека, кто бы занимался релокантами, в компании так и не случилось. После переезда людей вообще сильно поубавилось, так что теперь все занимаются всем — по мере сил. Поэтому Олег вписывается во всё, где может помочь хоть чем-то — спасибо образованию, и несколько раз даже ночует в офисе. Смена рода деятельности — почти как отдых, наглядный результат трудов — жирный плюс к самооценке. Пока Серёжа создаёт благотворительные фонды — что бы там ни говорил на этот счёт Птица, Олег помогает желающим поуехать по мере сил.       Когда все кое-как пристраиваются и лица HR-ов постепенно начинают приобретать здоровый цвет, Олег решает вернуться к обычному распорядку дня. Было бы эффектно за Серёжей утром прилететь, а не приехать, но увы, условием было — сначала права, потом — служебный вертолёт. Поэтому Олег заезжает как обычно, но Серёжа ему всё равно очень рад. Он ярко улыбается и буквально запрыгивает в машину.       — Ты вернулся! Наслышан о твоих офисных подвигах!       — Не таких уж и подвигах, — хмыкает Олег. Ничего выдающегося он действительно не сделал, но время — самый дорогой ресурс. Так что Олег мысленно принимает приятную похвалу и, внезапно смущённый, пытается перевести тему: — Ты мне зубы не заговаривай. С тебя вертолёт.       — О, так сразу! — округляет глаза Серёжа. Олег кивает и наигранно-серьёзно говорит:       — Чем скорее, тем лучше. Ты ведь собираешься на конференцию в Филадельфию?       — Ну, через три недели… — Серёжа лезет в айфон, чтобы заглянуть в органайзер, но тут же вскидывает голову и удивлённо выдаёт: — Стой! Мы что, полетим?!       Олег отворачивается, давит катастрофически расползающуюся улыбку, из-за чего ответ выходит с маленькой задержкой:       — Если хочешь. Пока, правда, со вторым пилотом…       — Хочу!       Мгновение кажется, что Серёжа в порыве чувств бросится ему на шею, но этого так и не происходит. Олег за рулём. По крайней мере, ему хочется думать, что причина именно в этом. В любом случае глаза Серёжи сияют так ярко, как может только умытое дождём майское небо, когда тебе пятнадцать лет и всё ещё впереди.       …я лично сверну тебе шею.       Олег видел его совершенно другим, но то было в нестандартных обстоятельствах, в состоянии шока, даже испуга… Верно? Будь это гениальная актёрская игра или весьма посредственная, Олег только рад обманываться. Он привык к такому Серёже. Начни тот вести себя иначе, это доставило бы проблем, а их и так хватает. «Давай сделаем вид, что ничего этого не было», — как взрослые люди, они действительно смогли. Олег продолжает играть по правилам, и Серёжа помогает ему в этом как может. Почему? У Олега нет чёткого ответа на этот вопрос. Есть только догадки, одна непривлекательнее другой. Поэтому Олег старается о них не вспоминать. Куда больше его интересует другое.       Насколько Серёжа связан с Птицей?       Так это звучит в самой лучшей формулировке, но, конечно, не отражает всей сути вопроса. В редкие моменты безделья Олег открывает поисковик — привычный запрос браузер предлагает уже с первых букв, русских или латинских — и начинает читать всё подряд: от мутных форумов до научных статей. Смысла в этом немного, Олег не врач, а при помощи гугла можно даже по насморку определить у себя рак. И всё же, он раз за разом повторяет этот странный ритуал, из которого помимо откровенного бреда и очевидных противоречий неизменно выносит лишь одно: он что-то постоянно упускает.       Увы, но спросить совета не у кого: Птицу эта тема откровенно злит, а Серёже просто не хочется напоминать. Тот факт, что они общаются, вселяет надежду, но, по правде говоря, никаких подвижек в этом направлении больше не видно.       Погода в день конференции ясная, полный штиль, так что полёт до Филадельфии и обратно ощущается как симуляция на тренажёре. Увлёкшись собственным докладом, Серёжа совершенно забывает нервничать из-за выступления. На обратном пути грузит хвастливую сторис про вертолёт в инстаграм. Всё проходит замечательно.       А следующим утром первое, что видит Олег, — сообщение от Николая: пост во Вместе, где на размытом видео Серёжа целует Гэвина. Оба в шортах и гавайских рубашках — это та поездка на пляж с гидробайками. Снято издалека с максимальным зумом, но Олег даже без подписи сразу понимает, кто на кадрах. Видео, если это первый пост, за два с лишним часа посмотрели уже более миллиона раз. Перед глазами как-то нехорошо темнеет, хотя Олег по-прежнему лежит на кровати. Он делает глубокий вдох, медленно считает до десяти и снова нажимает на плей.       При повторном просмотре на видео оказывается всё не так уж однозначно. Серёжа берёт Гэвина за руку, подходит ближе, а затем на несколько секунд их головы совмещаются. Из-за ракурса и размытости непонятно, соприкоснулись они или нет. Очевидно, Олег пытается найти оправдание, но, открыв обсуждение под видео, убеждается, что не одинок в своих сомнениях. Примерно те же рассуждения в каждом пятом комменте. Когда немного отпускает, Олег наконец вспоминает, что важно сейчас вовсе не это. Он открывает твиттер, фейсбук, инсту, тикток и вбивает «Разумовский» в поисковик. Картина неутешительная: всё везде уже скопировано, в деталях рассмотрено и прокомментировано. Несмотря на то, что первый пост был действительно во Вместе — можно было бы успеть заблокировать, теперь уже поздно. Только если через суд, но интернет помнит всё, да и смысла в этом больше никакого.       Олег проводит ладонью по лицу и всё-таки заставляет себя встать. Он проснулся ещё до будильника, но даже теперь, спустя полчаса сёрфинга по гребню информационного цунами, Серёжа ещё наверняка спит. Что ж, утро обещает быть недобрым. Олег загружает кофемашину и лихорадочно думает о том, стоит ли позвонить первым. Найти слова, чтобы подготовить, прежде чем перед Серёжей предстанет весь масштаб катастрофы, на всякий случай спокойно проговорить, что видео снято незаконно и ничего толком не показывает и не доказывает. Теперь Олег в этом уверен. Серёжа, даже решись он вдруг на такие отношения, никогда бы не забыл о базовой осторожности. Репутация для него — всё, и по самому яркому подтверждению этого Олег отчаянно скучает уже две недели.       Птица ему снился буквально накануне — сонный, растрёпанный, лишённый своей обычной колкости и порывистости. Он что-то недовольно ворчал в подушку, пока Олег ласкал его под одеялом, сладко умирая от мягкости горячей со сна кожи. Свет позднего утра пробивался сквозь шторы, танцевал бликами на медных волосах, подсвечивал персиковый кончик уха и две крошечные родинки на шее. Когда была возможность, Олег всегда целовал их: сначала одну, затем вторую, пока вздохи над ухом не превращались в тихие стоны. Как и в тот момент, когда, устав притворяться спящим, Птица подался бёдрами назад, притираясь к давно стоящему члену. Подготовка не заняла много времени. Всё ещё полусонный и расслабленный, Птица легко раскрылся навстречу пальцам. В комнате стало заметно жарче, и на его виске, и над верхней губой выступили мелкие бисеринки пота. Продолжая медленно двигать пальцами, Олег с удовольствием слизал их. Снизу послышался недовольный стон — Птица попытался насадиться глубже и одновременно потянулся к собственному члену. В планы Олега это не входило. От косых лучей солнца в комнате действительно стало слишком душно, поэтому он откинул одеяло и, перехватив чужое запястье, прижал его к кровати. Птица недовольно зашипел, одновременно с этим чувствуя, как пальцы покидают его тело. С его члена на белую простыню натекла уже целая лужица смазки. Блестящую нежно-малиновую головку хотелось облизать, но, сглотнув набежавшую слюну, Олег решил отложить это до следующего раза. Он брал Птицу медленно, так, будто у них в запасе всё время мира. Уткнувшись в затылок, вдыхал его пряный запах, кончиками пальцев ловя биение сердца. В какой-то момент Птица перестал дёргаться и торопить, и его пульс пришёл к быстрому, но постоянному ритму. Чувствуя его, сцеловывая влажные выдохи с алеющих губ, загипнотизированный собственными мерными движениями, Олег впал в какое-то подобие транса, где они с Птицей вдруг слились в одно целое, — уже не разделить, кто где.       Выныривать из этого удивительного чувства в реальность оказалось куда неприятнее, чем разбираться с обычными последствиями мокрого сна. Обиднее, что ли.       Стоя перед окном с кружкой кофе, Олег думает о том, что дело даже не в невозможном пробуждении в одной постели. И, уж конечно, не в сексе с проникновением. Просто в том сне они могли позволить себе не торопиться. Реальный Птица, если он в настроении, всегда набрасывается, как ураган, либо провоцирует, нагло и в то же время отчаянно. Такое яркое, откровенное желание не может не нравиться, но другого варианта у них просто нет. Каждый раз как последний — не настолько драматично, но, когда будет следующая встреча, не знает никто. Олег попросил звонить ему — когда. Но что, если Птица снова исчезнет на полгода, год?..       Хлебнув остывшего кофе, Олег выныривает из своих мыслей и не откладывая набирает Серёжу. Гудки тянутся, а ответа всё нет. Олег смотрит на время. Наверное, ушёл в душ. Он сбрасывает вызов и вновь открывает Вместе, обновляет ленту по запросу, после зачем-то переходит на личную страничку Серёжи, и мир останавливается.       Звук разбившейся кружки долетает как сквозь вату. Олег смотрит на свежий пост — три минуты назад — и не верит своим глазам. Не хочет верить, не может. Должно быть, страничку Серёжи взломали — на волне поднявшегося хайпа кто-то решил как следует повеселиться. Олег знает, что это невозможно.       «Привет! Это мой парень Гэвин. Он музыкант и у него концерт в эту субботу в Бостоне. Если у вас есть возможность прийти, обязательно сходите! Вообще-то мне нельзя верить, но его музыка — просто космос! Честное слово!»       Запись продублирована на английском, под ней — фото с концерта Xiu Xiu. Олег знает, потому что ради этого сомнительного события Серёжа не пожалел времени отправиться в Балтимор, но этой фотографии он раньше не видел. В полумраке клуба, Серёжа с Гэвином стоят на фоне сцены, сложив из рук сердечко — каждый по половинке. От фото так и веет теплом и взаимной влюблённостью.       Олегу хочется позвонить и заорать в трубку «какого хрена?!» или холодно поинтересоваться «что это такое?», или просто вернуться в постель, чтобы неподвижно лежать там ближайшие сутки. Вместо этого он откладывает телефон и идёт за веником, скрупулёзно собирает осколки, вытирает разлитый кофе. Становится чуть-чуть, самую капельку легче. Ровно настолько, чтобы передумать звонить немедленно.       Олег решает высказать всё лично, но возможность для этого появляется только ближе к вечеру. Созвоны и встречи идут одна за одной, не предвидится даже перерыва на ланч. Олег сам видел расписание ещё накануне, но не может отделаться от мысли, что Серёжа устроил всё это специально, лишь бы подольше не пересекаться с ним. Вообще-то у Олега тоже куча дел — теперь уж точно. Про путешествия в бизнес-классе придётся забыть, по крайней мере временно. План поездки в ЛА на следующей неделе приходится пересобирать с нуля. Олег проводит два запланированных собеседования с соискателями, думая о том, что придётся расширить штат ещё сильнее. Усложнить систему доступа в офис — Вместе, конечно, эталон прозрачности, но всё должно иметь разумный предел. Что делать с квартирой, Олег пока не знает. Скорее всего, придётся менять — съёмная жилплощадь крайне плохо подходит на роль крепости от папарацци. А в том, что те уже активно полируют свои объективы, Олег уверен на все сто. Здешние акулы пера куда зубастее — не чета запуганным заокеанским коллегам.       Найдя в расписании небольшое окно, Олег поднимается на этаж и опускается за незанятый стол в опен спейсе. В просторном аквариуме Серёжа обхаживает потенциальных инвесторов, солнечно улыбается, что-то воодушевлённо рассказывает, по старинке рисуя на маркерной доске. Потенциальные инвесторы заинтересованно облизывают его маслянистыми взглядами в ответ.       Олег заставляет себя ненадолго отвернуться. Ему просто кажется. Осталось подождать всего пять минут, и они смогут всё спокойно обсудить.       В итоге пять минут превращаются в полчаса, Олег успевает сходить за кофе и сэндвичем. Серёжа не ел с самого утра, поэтому с аппетитом набрасывается на скудный перекус. Олег не собирается его торопить — на созвон с разработчиками Серёжа вполне может опоздать. Однако, прожевав первый кусок, тот вдруг выдаёт:       — Прости, что не получилось переговорить раньше. Я видел пропущенный от тебя, но почему-то подумал, что ты ещё перезвонишь.       Он кладёт сэндвич и принимается перевязывать высокий хвост на затылке. Медные пряди легко скользят меж пальцев. Олег помнит, какие гладкие они на ощупь, и панически боится однажды это забыть.       — Уверен, ты понял, но на всякий случай проговорю: это постановка. Мы всё обсудили заранее и решили, что это пойдёт на пользу нам обоим. Нам обоим сейчас катастрофически нужно внимание. И имидж… в некотором смысле. Ну, ты и сам прекрасно понимаешь.       Олег понимает. На самом деле, Серёжа озвучивает ему один из лучших вариантов, на которые можно было бы рассчитывать. Самому Олегу сильно лучше от этого почему-то не становится. Пока Серёжа хищно вгрызается в сэндвич, он спрашивает:       — Почему я об этом узнаю только сейчас?       Серёжа страдальчески возводит глаза к потолку.       — Я планифовал фкавать тефе фо дня на день. Прафда, — он проглатывает, жадно припадает к кофе и продолжает уже нормально: — Но нас опередили. Слив с видео — настоящий. Кто-то действительно умудрился заснять нас, пока мы не видели. Ну и… Картинка вышла неоднозначной. Так что мне ничего не оставалось, кроме как выложить заготовленный пост asap.       Как всё удачно сложилось. Олег невесело усмехается:       — Не можешь победить — возглавь.       — Именно! — воодушевлённо отзывается Серёжа, но тут же тушуется и вновь принимает умеренно виноватый вид. На самом деле, он уверен, что поступил правильно. Да что там, если всё действительно так, как он говорит, а спросить пока больше не у кого, то Олегу и возразить нечего. Ну почти.       — То есть обсуждать всю эту затею со мной ты даже не планировал.       — Планировал! — моментально вскидывается Серёжа. Несколько секунд они с Олегом играют в гляделки, после чего Серёжа отводит глаза и покорно добавляет: — Её реализацию.       — Ах вот оно что…       — Олег! — выражение на его лице трудно передаваемое. Из-за заломленных бровей Олегу кажется, что он видит даже капельку раскаяния. Но, скорее, это просто усталость. Серёжа тоскливо смотрит на недоеденный сэндвич, обнимает стакан с кофе ладонями, поджимает колени и так, скрючившись на стуле, говорит: — Я понимаю, что тебя всё это шокировало. И теперь у тебя больше работы. Но я правда не хотел, чтобы всё вышло именно так.       Закрытая поза, отсутствие зрительного контакта, стремление занять чем-то руки. Он нервничает и… боится? Но чего? Как бы Олегу ни не нравилось всё происходящее, фарш уже не провернуть назад. Придётся работать с тем, что есть. Тогда что? Не может же Серёжа бояться его самого — Олег ни разу даже голос на него не повышал. Бред какой-то.       И всё-таки на всякий случай Олег решает притормозить.       — Ладно, я понял, — он кашляет в кулак и продолжает куда мягче и дружелюбнее: — Хорошо, что это не стало неожиданностью для тебя. В смысле, повезло, что у тебя уже был готовый план действий.       — Да уж, — невнятно отзывается из-за стакана Серёжа. — Иначе и представить страшно…       Олег удовлетворённо кивает:       — С этим разобрались. С завтрашнего дня ты рассказываешь обо всём, о чём мне следует знать. Если я что-то говорю, чётко действуешь по моим инструкциям и никакой самодеятельности.       — Договорились.       — И я не только про Гэвина.       — Я понял, — всё так же с готовностью соглашается Серёжа. Он наконец поднимает глаза и неуверенно улыбается уголками губ. От его открытого, светящегося надеждой на примирение взгляда Олегу становится немного спокойнее.       Солдаут на концерт в Бостоне наступает через три минуты после Серёжиного поста во Вместе. Со сцены Гэвин анонсирует тур по Америке и Канаде: всего двадцать городов, в каждом из которых билеты раскупаются меньше чем за сутки с начала продаж. Пока он колесит по стране, Серёжа пытается заново привыкнуть к популярности. Поначалу здесь никому не было до него дела: ещё один миллиардер, спасающий нажитое в иностранных банках. Да, владелец айти копании, но кого сейчас таким удивишь? В 2022, у подножия статуи свободы, и каминг-аутом удивить сложно. Но в случае Разумовского всё: актуальная благотворительность, популярная ориентация, душещипательная история жизни, яркая внешность, молодость и статус защитника свобод — удачно совпало, подобно сложной головоломке, и в результате дало синергический эффект.       В сети его называют молодёжной (гей) иконой. Олег про себя добавляет: «лучик света в тёмном царстве», варьируя градус сарказма в зависимости от настроения. Не то чтобы это совсем неправда. Раз за разом вспоминая их разговор в Лахте, когда Серёжа явно дал понять, чего от него ждёт и чего терпеть не станет, Олег не может найти в его нынешнем поведении ни грамма фальши. Разумеется, круглосуточно сиять чистотой помыслов, уверенностью в завтрашнем дне и любовью ко всему сущему не может никто. Серёжа тоже живой человек, который устаёт к вечеру и иногда встаёт не с той ноги утром. Но всё же остаётся искренним и естественным во всех своих действиях и начинаниях.       Все эти мутные рассуждения изрядно утомляют, особенно когда прокручиваешь их в голове по сотому разу. Но Олег снова и снова изводит себя, пытаясь понять, в чём подвох. Если Птица действительно является совокупностью подавленных желаний, выходит, что Серёжа постоянно лжёт. Олег не претендует на роль доктора Лайтмана, но привык считать себя скорее наблюдательным, чем слепым.       Но что, если Птица и Серёжа вообще никак не связаны? Что, если это просто трэшовая субличность — такая же умная, как основная, но с явными признаками психопатии, сексуальной раскрепощённостью и полным отсутствием тормозов? Птица вполне мог придумать эту слёзодавилку про выгребную яму, чтобы, сыграв на жалости, обезвредить Олега и, более того, расположить его к себе. Он ведь в результате так ничего и не сказал Серёже о том, кто на самом деле скрывался под маской чумного доктора.       Птица похож на тысячецветное пламя. Яркий, живой и бесконечно изменчивый. Но даже так Олег всё ещё верит ему. Потому что Птица действительно не врёт или потому что так удобнее? На этом месте все вопросы замыкаются в уроборос.       Они едут из очередной точки А в точку Б. Десять утра, спасаясь от яркого солнца, Серёжа сидит точно по центру пассажирского сидения. От солнца он прячет не кожу, а экран айфона. Этим утром вышел номер Time, для которого две недели назад Серёжа снялся в утончённо вызывающей фотосессии. Классический образ с белыми брюками, голубой рубашкой в мелкую полоску, небрежно распущенные волосы и ярко-алая помада на губах. В объективе профессионального фотографа, явно любующегося своей моделью, всё это выглядело… слишком. Не пошло или вульгарно, не грубо или нелепо, но броско и откровенно. Пропаганда ориентации невозможна, но каждое из этих фото Олег бы пометил как 18+, «sensitive content», а ещё лучше — подверг тотальной цензуре, чтобы больше никто и никогда.       Текст сопутствующего интервью заранее согласован, а каждый ответ продуман до мелочей. Бегло пролистав, Олег не заметил никаких сюрпризов, но Серёжа на заднем сиденье отчего-то мрачно хмурится в экран.       — Что-то не так?       — А?       — Сидишь с очень сложным лицом.       Серёжа блокирует айфон и слепо переводит взгляд в окно. Какое-то время они молча стоят на перекрёстке. Олег уже начинает напрягаться в ожидании очередного постановочного-непостановочного слива, когда Серёжа как-то отстранённо и тускло говорит:       — Всё не так, Олег.       Возразить на это нечего, поэтому Олег молча едет дальше.       — Помнишь, была такая соцсеть «Вместе»? Свободная и анонимная.       Олег облегчённо выдыхает. Подобные загоны в разнообразных формах посещают Серёжу не впервые. Эдакая смесь стыда перед безликой общественностью и тоски по несбывшейся мечте в разных пропорциях. Мечте априори несбыточной, поэтому Олег хоть и сочувствует, но не видит повода для таких переживаний.       — Она и сейчас по желанию анонимная и самая свободная из всех существующих.       Серёжа презрительно хмыкает. Идеалисты не признают полумер. Всё или ничего — звучит красиво, но, увы, в реальном мире практически не встречается. Приходится перебиваться компромиссами. Олег в этом — настоящий эксперт, хотя предпочёл бы знать об этом меньше. Но ни храбрости, ни силы воли на собственное «всё или ничего» у него не нашлось. Да и зачем? При таком чёрно-белом раскладе кто-то всегда будет страдать. Гораздо гуманнее сделать всех умеренно (не)счастливыми. И можно жить дальше, а там глядишь — и что-нибудь изменится к лучшему.       Серёжа с такой позицией никогда не согласится. По крайней мере, вслух.       «Бесполезно что-либо запрещать — так не победить. Люди должны сами понять, что это неправильно, сделать осознанный выбор».       Поэтому Олег со своими размышлениями к нему не лезет. Сами по себе компромиссы, на которые пришлось пойти Вместе, кажутся ему более чем адекватными и умеренными. Помимо ЦП и откровенной дичи вроде расчленёнки в реальном времени, с марта система выпиливает призывы к любому насилию. И то, в последнем случае действительно удаляются только топорные призывы из серии «красные, мочите белых!» Большая же часть подобного контента просто скрывается предупреждением. Ради этого пришлось нанять пару специальных людей, но основную работу за них делает Марго. Изменившаяся реальность задела даже ИИ-личность. Было бы забавно, если бы было. В таких условиях Чумной беспредел, вероятно, проходил бы с меньшим огоньком.       — Пока ещё.       Олег решает, что ему послышалось.       — Что прости?       — Пока ещё анонимная, — сквозь зубы поясняет Серёжа. Его настроение уходит в стремительное пике, и Олегу это решительно не нравится.       — Можно подробнее?..       — Я не знаю, Олег! — Серёжа трёт лицо руками, словно утопающий соломинку, ловит взгляд в зеркале заднего вида и только тогда продолжает: — Раньше я правда верил в это. А теперь не могу отделаться от мысли, что покрываю всех этих… Любителей последней буквы алфавита. Я знаю, что ты скажешь. Наверное, ты удивишься, но я отвечу так: Чумной не был абсолютным злом. И моя ангажированность здесь ни при чём. Его поступки были ужасными, но они вписывались в хоть какие-то представления о справедливости, пусть дикие, но в них была своя логика. Но это… Этот бессмысленный и беспощадный поток тупой злобы у меня до сих пор в голове не укладывается!       Олег лаконично кивает. Всё это ни разу не новость, он сам думает примерно то же самое, разве что немного удивлён резкости, с которой Серёжа решил это озвучить.       — Ну, такие кадры в анонимности, как правило, и не нуждаются, наоборот — гордятся собой.       — Только те, кто живёт в подходящем для них регионе. И это пока что. После удаления страницы все данные исчезают, а все комментарии становятся бесхозными…       — Но это пока что, — зеркалит Олег.       — Да. Но хочется, чтобы никто не забыт и ничто не забыто.       Серёжа разблочивает экран, скролит, ненадолго зависает над чем-то и эмоционально кидает айфон на сиденье. Вдох-выдох на счёт три. Сказать, что солнечный Серёжа никогда не злится, будет неправдой — просто он очень хорошо умеет это контролировать. Но сейчас ему требуется немного больше времени, чем обычно. Олег давит подступающую к горлу тревожность, смотрит на дорогу, чутко прислушивается к происходящему сзади. Краем глаза он всё-таки ловит, как в зеркале Серёжа нервно запускает пальцы в волосы, с силой сжимает и, опомнившись, принимается перевязывать разлохмаченный хвост. Закончив, он наконец говорит:       — Я понимаю, что нормальным людям анонимность нужна сейчас как никогда — в некоторых случаях это реально вопрос выживания. Но какой от неё толк, если в офлайне учителя доносят на детей, дети — на учителей? Соседи, коллеги, да даже случайный прохожий может заглянуть через плечо в твою ленту и написать куда следует!       Ах вот оно что. Хорошо, а то Олег уже начинал всерьёз волноваться. С максимальной мягкостью, на которую только способен, он даже не требует — предлагает:       — Давай ты сейчас закроешь новости и не будешь их открывать хотя бы до завтра.       «На сегодня тебе уже достаточно»       — Не читайте советских газет до обеда, да? — из-за сарказма на секунду Олегу кажется, что сейчас он услышит «да, Олежа?», но это лишь игры воображения. Реальный Серёжа отворачивается к окну и горько усмехается: — Да тут и читать не надо — мы в этом живём.       — Уже нет, к счастью, — выходит излишне позитивно. Не то чтобы это плохо, но Олег отчего-то тушуется и примирительно добавляет: — В любом случае не стоит загоняться из-за каких-то утырков. К тому же офлайн — не твоя сфера влияния.       — Это мы ещё посмотрим.       От едва слышного шёпота по загривку проходится волна мурашек. Олег бросает взгляд в зеркало. Серёжа сидит, демонстративно уставившись в окно: губы сжаты в линию, но выражение лица скорее несчастное, чем злое.       Олег решает, что ему снова показалось.       В этом нет ничего удивительного — Птица не появляется уже второй месяц. Олег не помнит точной даты, но последний раз был ещё до слива пляжного видео, насчёт которого Олегу тоже очень интересно узнать мнение третьей стороны. Означает ли такой перерыв, что Серёже стало спокойнее? Точно нет. Тот становится перманентно слегка нервным, эпизодически впадает в уныние и слишком много скролит ленту. Ничего из рядя вон, но Олег продолжает внимательно за ним следить, ждёт и поддерживает как может. Гэвин уехал в тур до середины августа, и это тоже не способствует разряжению обстановки.       Плюс Серёжа закономерно становится модным персонажем сезона, и его начинают донимать все кому не лень. Олег достаёт папарацци едва ли не из унитаза, обзаводится здоровой паранойей и самыми лучшими глушилками дронов: одна в офис, одна в квартиру и ещё одна в машине — на случай непредвиденных ситуаций. В здании, где Vmeste снимает офис, выбить разрешение на замену окон не получается, поэтому защиту ставят изнутри. Сотрудники теперь проходят по отпечатку пальца — спасибо, что не по сетчатке, а вертолёт оказывается не просто дорогой игрушкой, но очень полезной вещью. На удивление, охрана жилого комплекса хорошо подготовлена к наплыву любопытных, поэтому квартиру было решено не менять, но перед каждым заселением в отель Олег скрупулёзно обшаривает номер: вооружившись разнообразными девайсами, ищет микрокамеры, прослушку и довольно часто действительно их находит. Всё это занимает довольно много времени, на средних размеров люкс — полчаса, не меньше. Как-то раз Серёжа предлагает помочь, но Олег отказывается — действуя вдвоём, легче что-то упустить. К тому же это его работа. Которую, надо сказать, обычно никто не делает в одиночку, но Серёжа не любит, когда за ним таскается толпа, а Олег не привык жаловаться. Но, конечно, всё это бесконечно выматывает. Поэтому, когда Гэвин возвращается из тура, Олег с радостью делегирует часть обязанностей Николаю.       В сентябре тучи вновь начинают сгущаться, на горизонте маячит третья паническая волна релокантов. Их относительно немного, но Олегу несложно помочь. Чтобы уточнить, нет ли чего-нибудь срочного и важного, о чём он мог забыть, Олег поднимается к Серёже. Тот всё подтверждает: никаких поездок в ближайшие дни не планируется, он будет работать у себя в кабинете, так что Олег ему понадобится только вечером.       — Тебе в HR-отделе кто-то приглянулся? Ты им с таким рвением помогаешь, — подмигивает Серёжа. Он шутит, и Олег послушно приподнимает уголки губ, хотя высказывание явно на грани. Серёжа прекрасно знает, что это не так. Был бы он рад, если бы это оказалось правдой?       — Лучший отдых — смена рода деятельности.       Серёжа делает умное лицо и нарочито серьёзно кивает.       — Тогда отдохни как следует.       Он пьёт японскую газировку со вкусом персика, и Олегу вдруг хочется тоже. Он подходит к автомату — не питерскому, но почти такому же — и вытаскивает из него холодную банку сладкой дряни. Нежно-розовая жестянка тут же покрывается испариной, Олег решает, что откроет её у себя. Он оборачивается, чтобы уйти, но не успевает сделать и шага, как взгляд что-то царапает.       Серёжа всё так же сидит, скрючившись на ортопедическом кресле, и что-то увлечённо листает на планшете. Одна ступня стоит на сидушке, а спина согнута вперёд, так что в широком вырезе лёгкой футболки Олегу прекрасно видно правую ключицу и часть груди до самой подмышки. В этот кабинет редко заходит кто-то кроме него, поэтому в другой раз такой вид Олегу безусловно пришёлся бы по вкусу. Но в тот день под футболкой, чуть пониже ключицы, темнеет пятно размером с пять рублей. Накануне Серёжа ездил к Гэвину в гости — с пиццей и пивом, как на дружеские посиделки.       Каким-то чудом Олег заставляет себя отвести взгляд и молча, стараясь не бежать, покидает кабинет. Серёжа, кажется, даже головы не поднимает. Разумеется, утром, перед выходом из дома, он смотрел на себя в зеркало — в обычном положении действительно ничего не заметно, просто Олегу повезло встать не в том месте. Потерянный, он едва не сталкивается с Николаем, который явно собирается на обед. Мелькает мысль пойти с ним и как бы невзначай спросить: «Думаешь, они действительно трахаются?» Выставлять себя круглым идиотом перед подчинённым не хочется, поэтому Олег отказывается от этой идеи. Он и сам не понимает, каких подтверждений ему ещё нужно, всё и так очевиднее некуда. Но он хочет знать, как давно. Солгал ли ему Серёжа тогда, после слива видео, или всё началось лишь недавно. Первый вариант очевидно хуже, но на самом деле особой разницы нет. Олег старается не думать о белой обезьяне: о том, как Серёжа прикрывает глаза, целуясь с другим, о том, как чужие руки касаются его восхитительно нежной молочной кожи.       О том, что возвышенный Серёжа, которого в его присутствии волнуют только работа и гуманистические ценности, с кем-то другим позволил себе такие приземлённые радости, как романтические чувства и физическая близость.       Серёжа так долго был один, что Олег уже и разучился его ревновать.       Всё, чего я хочу, — продолжать делать то, что делаю. Вместе — это не просто успешная IT-компания. Это моя жизнь.       Тогда Олег действительно поверил, при этом почему-то совершенно не восприняв на свой счёт. Серёже не нужны близкие отношения? Что ж, такой он человек — здесь и возразить нечего, и даже обижаться как-то не получается.       Но, как оказалось, не нужен ему был именно Олег.       Остаток дня проходит в каком-то дереале. Наверное, это шок — потому что эмоции на время просто вырубает. Олег честно идёт к HR-ам и помогает им по мере сил, а после довозит Серёжу до дома как самый аккуратный образцовый водитель. Тот решил не засиживаться допоздна: кажется каким-то вялым, в машине то и дело принимается массировать виски.       В бардачке лежит три вида обезбола, и, по-хорошему, Олегу следовало бы предложить его, но он продолжает молчать и просто ведёт машину сквозь начинающийся дождь. Он боится заговорить с Серёжей, как будто от этого защитный эффект моментально пропадёт, и тогда уже никакой обезбол не поможет. К тому же Серёжа и сам прекрасно знает про таблетки в бардачке. Не просит — значит, не так уж и болит. Во всяком случае, он действительно выглядит больше сонным, чем страдающим. В лифте Олегу кажется, что ещё немного, и тот уснёт стоя. У двери квартиры Серёжа говорит:       — Что-то меня совсем размазало. Завтра, наверное, поработаю из дома. Ещё напишу, но будильник можешь не ставить.       Оно и к лучшему.       — Договорились. Тогда пиши.       — Ага. Спокойной ночи, — привычно желает Серёжа.       — И тебе.       Дверь тихо чавкает магнитным замком. Олег нажимает на кнопку вызова и ждёт уже смотавшийся лифт. Спокойная ночь ему явно не светит. Пожалуй, можно даже оставить машину здесь и не откладывая броситься во все тяжкие. Не обязательно какой-то адский кутёж, но Олегу определённо нужно выпить — кончики пальцев начинают мелко дрожать, от тяжёлых мыслей голова кажется чугунной. Дальше будет только хуже. Пытаясь отвлечься, Олег следит за сменой этажей на световом табло, но, когда лифт почти доезжает до нужного сорокового, дверь квартиры распахивается как от удара и на площадку выскакивает Птица.       — О, ты ещё здесь. Давно не виделись! — схватив Олега за руку, он затаскивает его в квартиру, прижимает с обратной стороны двери и довольно мурлычет на ухо: — Скучал по мне?       Скучал. Но теперь, впервые за долгое время, Олег не чувствует радости от встречи. Ощущение собственной неуместности накрывает его с головой, мешая сказать хоть что-то в ответ. Вообще-то у него были планы на вечер: нажраться вусмерть, чтобы позабыть не только своё имя, но и Серёжу в его обоих ипостасях. Но, что делать теперь, он совершенно не представляет.       Отсутствие какой-либо реакции ничуть не смущает Птицу. Тот слегка прикусывает кожу на шее, притирается пахом и уже пробирается пальцами под ремень. Олег аккуратно ловит его запястья, опускает и разводит чуть в стороны — Птице приходится отстраниться. Он не пытается вырваться как обычно, лишь растягивает губы в широкой улыбке:       — Что такое? Хочешь поиграть?       При этом на Олега он не смотрит. Светлые глаза странно бегают, взгляд вроде бы направлен в лицо, но не в глаза. Птица всегда смотрит прямо, с вызовом и не таясь, поэтому в первый момент у Олега мелькает безумная мысль, что это Серёжа решил над ним так пошутить. Отомстить или просто из любопытства.       Но это не Серёжа, хотя почему он так в этом уверен, Олег не смог бы объяснить даже самому себе. И всё же он говорит:       — Давай не сегодня.       Стоит ему это произнести, как уверенность становится стопроцентной. Взгляд зрачков-точек замирает на лбу, там, куда в фильмах обычно целятся снайперы, и медленно сползает ниже, глаза в глаза. Улыбка, и до того не слишком естественная, становится откровенно напряжённой, нехорошо кривится, превращаясь в оскал. Птица вырывает запястья из ослабевшего захвата и зло выплёвывает:       — Что, с чужими засосами я тебе уже не нравлюсь?! Брезгуешь?       Ядом в его голосе можно жечь лица до костей. Раньше Олега бы проняло, но не теперь. Наученный кое-каким опытом, он максимально спокойно говорит:       — Это не так, — и уже более нервно добавляет: — Ты знаешь?       Птица заливается безумным клокочущим смехом. Он делает нетвёрдый шаг назад, качает головой и, продолжая веселиться, скрывается в гостиной. Олегу ничего не остаётся, кроме как разуться и последовать за ним.       Птица легко подхватывает из бара початую бутылку виски, открывает холодильник и принимается шуршать одноразовой упаковкой для льда. На его лице застыло какое-то странное выражение, лёгкая улыбка словно приклеенная, а глаза смотрят мимо сменяющихся в руках предметов. Немного поколебавшись, Олег решает взять протянутый стакан. Птица легко стукает о него своим, отпивает сразу половину и остаётся стоять, прислонившись поясницей к столешнице. Под его внимательным взглядом Олег делает глоток, и только тогда Птица говорит:       — Знаю, Олежа, — он старательно тянет едкую ухмылку, но та не отражается во взгляде. — Ты как увидел, у тебя такое лицо сделалось — в гроб краше кладут. Конечно, Серёжа заметил, он же не слепой на самом деле. Просто прикидывается иногда. Ооо, он так распереживался, что аж голова заболела. Ну ничего. Сейчас выпьем, ты в лобик поцелуешь, и всё пройдёт.       Он приканчивает свою порцию и спешит налить ещё, пока в голове у Олега крутятся два вопроса: «Он переживает?» и «Где ты был всё это время?» Второй вопрос откровенно дурацкий, но связанное с ним иррациональное чувство обиды и не думает исчезать. Насчёт самого Серёжи Олег не питает иллюзий — тот переживал не за него, а потому, что попался на лжи, спалился раньше времени, не успев придумать очередную отмазку про запланированный фейк. Поэтому Олег спрашивает:       — И долго он собирался это скрывать?       Птица скребёт ногтем подбородок и как будто действительно ненадолго задумывается.       — Даже не знаю. Вчера всё как-то спонтанно вышло. Но ему понравилось, — он расплывается в похабной улыбке, как бы невзначай поправляя постоянно съезжающий ворот футболки.       Олег не хочет ничего об этом знать. Он заставляет себя разжать окаменевшие пальцы, отодвигает едва початый стакан.       — То есть… Изначально это и правда была постановка ради пиара?       — Ну почему же? Гэвин — милашка, так что Серёжа сразу захотел с ним дружить. Но поначалу да, всё было невинно-платонически, как в институте благородных девиц, — мило хлопает глазами Птица, тут же добавляя: — Другими словами, они не трахались, если ты об этом.       — Понятно.       На самом деле Олегу всё равно: нет никакой разницы, когда это началось. Просто представилась возможность спросить. Так или иначе, Серёжа сделал свой выбор, а значит, Олегу здесь больше не место. Прежде чем встать и уйти, он допивает свой виски и, поставив стакан, натыкается на пристальный взгляд Птицы. Пару секунд тот как будто ищет что-то в его облике, а затем его лицо приобретает уже хорошо известное игривое выражение.       — Ну, раз со всем разобрались, не будем терять время, — плавно покачивая бёдрами, он огибает стойку и кладёт руки Олегу на колени. Его лицо так близко, что тепло дыхания остывает на губах, но Птица не целует. Он рассматривает Олега из-под полуопущенных ресниц, а затем, устав ждать, поворачивается в профиль. Олег послушно целует его в висок, правый и левый. Наверное, это он всё ещё может себе позволить, поэтому вкладывает в невесомые касания всю нежность и отчаянное желание быть рядом. Птица довольно прикрывает глаза.       — Вот так куда лучше.       Он уютно бодает кончиком носа в нос и, облизнувшись, скользит ладонями выше по бёдрам. Олег решает последовать совету: ограничивать бесполезно, можно только переубедить. Это наверняка не последняя их встреча, поэтому чем раньше он это сделает, тем лучше.       — Я думаю, не стоит… — выходит неуверенно и довольно жалко, но Птица моментально замирает, как будто даже перестаёт дышать. Его ладонь, почти добравшаяся до ширинки, не помогает сосредоточиться, но Олег точно знает, что должен сказать: это нужно прекратить, на сей раз — точно, без всяких «но». Или, по крайней мере, до тех пор, пока они не поговорят об этом с Серёжей, но такой вариант выглядит совсем уж дико. Олег никогда не решится начать этот разговор, а Серёжа будет только рад, что они с Птицей наконец перестанут доставлять ему проблем. Наверное, так действительно будет лучше для всех. Олег как раз собирается озвучить последнюю мысль, когда Птица зло цедит ему в губы:       — Не стОит или не стоИт?       Окатив ледяным взглядом, он презрительно цыкает и возвращается обратно за стойку. Губы сжаты в бледную линию, скулы заострились из-за стиснутых челюстей. Он действительно не верит, хотя Олег безумно ревнует, но это обида, гнев, и уж никак не брезгливость. Он вообще не может представить ситуацию, в которой Серёжа вызывал бы у него это чувство.       Пока Птица выливает себе остатки виски, за его спиной Олег замечает органайзер с ножами Тоджиро. Прекрасная сталь и очень острая заточка — уже был случай опробовать. За себя Олег не боится: не считая случая, когда Птица ударил его вазой, тот никогда не проявлял физическую агрессию. К Олегу. А вот к людям, вставшим на пути к желаемому, — постоянно. Если это случится вновь, у Гэвина не будет шансов. Хоть это и обернётся большими проблемами, до него Олегу, в общем-то, нет дела. Но что насчёт Серёжи?       Выпив, Птица берёт себя в руки — снова расцветает безумной улыбкой и нарочито весело спрашивает:       — Ну а чего ты хотел?! Ты же сам ему разрешил!       Зрачки-точки мелко подрагивают в распахнутых настежь глазах. Ещё не вполне понимая о чём речь, Олег чувствует, как по телу ознобом растекается отвратительная слабость. Потерянное «что?» так и застывает на языке. Наверное, видок у него в тот момент глупее некуда. Всё это чрезвычайно забавляет Птицу. Запрокинув голову, тот звонко смеётся:       — Ооо, этот удивлённый взгляд, — пародируя Олега, он таращит глаза, театрально, словно в шоке, прикрывает рот рукой. Но без реакции со стороны паясничать ему скоро надоедает, и Птица продолжает в своей обычно-ироничной манере:       — Да ладно, ты ведь не можешь быть действительно таким наивным. Тогда, после слива, Серёжа так боялся твоей реакции. Целый день от тебя бегал, а как прижало — чуть в обморок не грохнулся. Испугался, бедненький, что ты психанёшь и наконец бросишь его. Строил из себя невинность, хотя там, на пляже, сам чуть не поцеловал Гэвина. Давился потом этим сэндвичем, чтобы ты ничего не заподозрил, — ни намёка на чувство вины. А как вышел из переговорной, тут же побежал в туалет и всё выблевал.       Наверное, впервые в жизни Олег физически чувствует, как бледнеет. Его начинает слегка вести в сторону, и, чтобы не упасть с неудобного барного стула, он хватается кончиками пальцев за стойку. Довольный произведённым эффектом, Птица кладёт на неё локти с другой стороны, не желая ничего пропустить, придвигается ближе.       — Думал, ты будешь против, запретишь ему всё, что в праве и не в праве запрещать. Психанёшь и выскажешь, какой он мудак. Или просто развернёшься и уйдёшь. Что угодно! Но ты так спокойно всё воспринял…       — Спокойно?! — выкрикивает ему в лицо Олег. Он даже не понимает, на кого злится: на близорукого себя, на жестокого Серёжу или на Птицу, который мог бы всё разрулить, но предпочёл исчезнуть. Это просто эмоции — едва ли из их ситуации был какой-то обоюдно приемлемый выход. Но если и был, то момент безвозвратно упущен.       Поджав губы, Птица всплёскивает руками:       — Ну извини — за собственными переживаниями как-то не заметили твоих душевных метаний.       Он отходит обратно: правая нога назад, левая по кругу, вытягивает руки над головой и с наслаждением потягивается в повороте, прикрыв глаза. Футболка задирается, оголяя полоску белой кожи так, что становятся видны ямки внизу спины. Олег помнит, как идеально они ощущаются под пальцами. Заметив, что он любит их трогать, Птица как-то пошутил насчёт своей эргономичности. Судя по всему — широко универсальной. За такие мысли Олегу хочется дать самому себе затрещину, он всё ещё не может смириться. Он просто захлёбывается в уксусе, его резкий запах раздражающе щекочет ноздри, а отвратительный привкус стоит во рту вместо бархатного шлейфа виски.       Птица открывает глаза, грустно смотрит на пустую бутылку и продолжает утрированно-ангельским голоском:       — Даже если и так, что по итогу? «Хорошо, Серёженька. Только в следующий раз заранее предупреждай, если надумаете отношаться, и на свадьбу пригласить не забудь».       «Ты слишком многого от меня хочешь», — Олег не говорит, потому что на самом деле это не упрёк, а скорее виноватое «ты слишком сильно в меня веришь». Даже понимая, что не смог бы поступить иначе, он чувствует вину за то, что не оправдал ожиданий.       — Он взрослый человек, как я могу ему что-то запретить?       — А может, тебе просто всё равно?! — сверкает холодным взглядом Птица. — Ну а что? Свой кусок пирога у тебя есть. А пока волки сыты, можно и овечек завести. Красота! Не думал же ты, что Серёжа вечно будет непорочным агнцем? Он же всё-таки не святой — как ни тебе об этом знать!       Сытым волком Олег себя не ощущает, скорей уж бараньей отбивной. Этот день уже проехался по нему асфальтоукладчиком и теперь даёт задний ход. Но Олег сам виноват в том, где и в какой ситуации оказался.       — Нет. Но я думал, ему это неинтересно.       Птица прыскает от смеха:       — Почему? Потому что он тебя отшил?       От хохота, слегка похожего на истерику, он сползает вдоль столешницы и продолжает уже на полу. Олегу хочется подойти, взять его за плечи и как следует встряхнуть. Не потому, что Птица со своей странной манерой выяснять отношения его бесит, а потому, что, пытаясь вывести Олега, тот делает хуже прежде всего себе. Наверное, в этом нет ничего удивительного: «очнувшись» впервые за два месяца, непросто переварить всё за раз.       Переведя дыхание, Птица зачёсывает растрепавшиеся волосы назад, тянет на выдохе уставшее: «О-о-ой насмешил». Взгляд покрасневших глаз направлен куда-то в потолок, не на Олега.       — Ты не подумай, на самом деле Серёжа в тебе души не чает, поэтому и прощает… много чего. Но представь, если бы вы стали не просто друзьями… Это же сразу заметно! Как бы отнеслись к этому окружающие? Проблем не оберёшься. Лучше и не начинать, — машет рукой Птица. Он задумчиво смотрит на пол, словно размышляя, не прилечь ли, но в итоге встаёт, чтобы похрустеть подтаявшим льдом из стакана. Он выглядит почти спокойным, только на скулах рваными пятнами вспыхивает яркий румянец. Олег ловит себя на чувстве дежавю: как будто он уже всё это слышал, но другими словами. Действительно, ничего нового в этом нет, наоборот — Птица как будто озвучивает его собственные мысли. Вот только…       — Обстоятельства слегка изменились.       Птица с громким треском раскусывает льдинку, неторопливо дожёвывает и, глядя на Олега сверху вниз, бесцветно говорит:       — Конечно. А здесь оказалось, что хорошим можно быть по-разному. Запах свободы голову вскружил, и вдруг всего захотелось, — он невесело хмыкает, на лице некрасиво расползается кривая усмешка. Не разрывая зрительного контакта, Птица снова подходит ближе, встаёт напротив. Руки за спиной, корпус чуть вперёд, словно ему плохо слышно, — поза полностью открытая, взгляд максимально наглый. — Вот только с собственным телохранителем, да к тому же привезённым с собой, как-то не статусно и не добавляет инклюзивности. Но что хуже всего — это до ужаса скучно и пошло!       Не снизойдёт он до тебя, Олежа. Как собачий вальс ни танцуй, всё равно не снизойдёт.       Птица не врёт — он озвучивает то, о чём у Серёжи не хватает духу даже подумать, но что тот прекрасно знает и давно для себя решил. На правду не обижаются, но Олег имел неосторожность про неё забыть, утонуть в сладком обмане, и теперь, выныривая из него, чувствует, как невыносимо горит грудная клетка.       — Хватит, я понял, — он отводит взгляд и отворачивается, сцепляет руки в замок, пряча подрагивающие пальцы. В сценарии Птицы было не так. Олег слышит, как тот шумно втягивает воздух, раз, другой, подходит ещё ближе и по-змеиному шипит:       — Неужели ты не хочешь его наказать?       Вот оно что. Олег мысленно жмёт руку себе в прошлом — каждому себе, который отказался от игр со связыванием.       Бесполезно запрещать — надёжен только осознанный выбор.       — Я не стану тебя бить. И мне всё ещё стыдно за прошлый раз.       Это срабатывает: Птица делает шаг назад, складывает руки на груди. Он молчит, но по лицу видно — спешно пытается решить, выплюнуть ещё какую-нибудь ядовитую гадость или сделать вид, что не очень-то и хотелось. О чём ты, Олег? Конечно не станешь, ничего такого я не имел в виду.       Эта пауза даёт Олегу немного времени собраться с духом, чтобы сказать то, что он должен был сказать с самого начала. Поступать правильно всегда сложнее. Олег пытается подбодрить себя этой мыслью, потому что в тот момент ему невыносимо тяжело, но он всё-таки обещает:       — Если Серёжа хочет отношений с кем-то другим, это его выбор, и я не собираюсь им мешать.       — Олежа, ты совсем тупой?! — Птица выкрикивает не зло, но отчаянно. Его нижние ресницы намокают и в перекрёстном свете точечных ламп начинают блестеть подобно хрусталю. Чтобы не дать ему вытечь, Птица гордо откидывает голову назад. Очередная трель демонического хохота превращается в нервный смешок, похожий на кашель. Чтобы справиться с дрожащими губами, Птица до боли закусывает нижнюю и только тогда находит в себе силы закончить:       — Я-то здесь.       «С тобой», — остаётся неозвученным. Но это неважно. Олег и без того знает, что Птица выбрал его, что бы это ни значило, и теперь не хочет быть без него. Не хочет настолько очевидно, что от этого ещё больнее. Олег сходит с ума от желания подойти и просто обнять его, провести по волосам, уткнуть носом себе в плечо и долго шептать, что всё будет хорошо, они со всем справятся и найдут выход. Вместе.       Беда в том, что Олег в этом вовсе не уверен. В тот момент он знает лишь две вещи: что ему безумно плохо и что если он подойдёт и обнимет Птицу, то мгновенно пошлёт нахер все свои обещания и больше его не отпустит.       — Знаю. Поэтому тебя мне тем более наказывать не за что.       Тихо шмыгнув носом, Птица поворачивается спиной. Молчит. Широкий ворот обнажает округлые углы лопаток. Олег сжимает кулаки, давя желание коснуться, глухо говорит:       — Прости, мне правда лучше уйти.       Птица ничего не отвечает и не пытается помешать.       Олег обувается и выходит из квартиры как в тумане, вдруг обнаруживая себя на лестнице между двадцатым и двадцать первым этажами. Он вызывает лифт, привычно спускается на подземную стоянку, но в итоге решает не испытывать судьбу и воспользоваться такси.       Ещё не поздно вернуться. Умом Олег понимает, что поступает безответственно: оставлять Птицу одного в таком состоянии крайне опасно. Это может закончиться буквально чем угодно, и всё же Олег не может заставить себя. Он идёт прочь, останавливается у дороги в ожидании такси. И в этот самый момент каждой клеточкой тела, всем своим существом ощущает: как же чудовищно он устал.       Сил на переживания и тем более поддержку больше просто нет. Все ресурсы исчерпаны.