Эмиграция

Папа, у меня с утра Болит ключица Где-то посреди двора Зарыта птица

      К началу ноября Серёжа окончательно превращается в амбассадора водолазок от TF. Теперь он и Олег похожи больше на коллег, чем на начальника и подчинённого. В офисе не так уж и холодно, но мысли о том, что внезапная смена стиля продиктована вовсе не сезоном, Олег старательно давит на корню. Теперь его взгляду доступны лишь кисти рук и маленький треугольник кожи меж ухом и линией роста волос. Олег всё ещё помнит, как пахнет это укромное место, куда так приятно и удобно уткнуться носом. Парфюм остался тот же — к запахам Серёжа всегда относился с большой щепетильностью и найти что-то иное, но приемлемое, скорее всего, просто не успел.       Не то чтобы Олег столь высокого мнения о себе — особенно после того, как ему в который раз указали его место. И всё же он не может не замечать: Серёжа меняется — иногда целенаправленно, но чаще неосознанно. Слегка иной становится манера речи, что закономерно после полугода в другой языковой среде. Но параллельно появляются и новые, явно заимствованные жесты вроде почёсывания кончика носа во время раздумий. Автомат с вредной дрянью стоит практически забытый. Предприняв волевую попытку перейти на ПП, Серёжа очень быстро потерял интерес к этой затее, но и к старым привычкам не вернулся.       После свободных рубашек в тёмной прилегающей ткани его силуэт кажется ещё тоньше, выглядит не хрупким, но ломким. Эта уязвимость обманчива. И всё же на деловых встречах Серёжа прячется под латами жёсткого, сшитого на заказ блейзера, скрывая выпирающие лопатки и чуть ссутуленную спину. Строгий, резко очерченный силуэт рядом ощущается непривычно, временами даже инородно. Чётко выверенная линия плеч буквально кричит о том, что защита и помощь здесь неуместны, — лишь устранение препятствий и создание комфортной рабочей атмосферы. Олег не спорит, но и не расслабляется.       Хотя причин для беспокойства как будто бы нет. Vmeste планово развивается, в благотворительный фонд вливаются всё новые спонсоры, безумная активность журналистов постепенно идёт на спад. С Гэвином тоже всё вроде бы в порядке — Олег старается не лезть, но чутко следит за всем, что попадает в его поле зрения. Хорошо это или плохо, но главной угрозы в этом списке не значится вот уже месяц. Несмотря на то, что ничего ужасного тогда, после их последнего разговора, так и не случилось, Олег до сих пор не может простить себе, что ушёл, оставив Птицу одного. Нет, он поступил правильно, но правильно для себя. Надел белое пальто и был таков. А что в этой ситуации должен был делать Птица? Неужели он не заслужил хоть немного сочувствия и неуклюжей поддержки?       …за собственными переживаниями как-то не заметили твоих душевных метаний.       Вышла отличная зеркалка, вот только Олег с такими приёмами в общении завязал ещё лет в десять.       После разговора с Птицей характер общения с Серёжей не сразу, но постепенно меняется — становится не лучше и не хуже, просто по-другому. С некоторой натяжкой Олег может назвать это «чуть более отстранённо» и с полной уверенностью «гораздо спокойнее». Если прежде они ходили по тонкому льду, делая вид, что принимают его за начищенный мрамор, то теперь этой бездны внизу просто нет. Им больше нечего так настойчиво игнорировать. От этого Олег ощущает приятное облегчение. Серёжа тоже становится как будто менее дёрганным, а затем начинаются его неброские, но всеобъемлющие метаморфозы. Вскоре Олег ловит себя на полузабытом со школьных времён ощущении: когда после лета заходишь в класс и видишь приятеля, который вроде бы всё тот же, но и другой — не тот, что был каких-то три месяца назад. Серёжу Олег видит почти ежедневно, но всё равно не успевает привыкнуть.       Как-то раз Олег просыпается ночью даже не от кошмара в обычном понимании — на картинку мозг не расщедрился, — а от кошмарной мысли:       «Что, если Птицы больше нет?»       С тем, что он увидит того ещё очень не скоро, Олег заставил себя смириться и искренне на это надеялся, справедливо полагая, что так будет лучше для всех. Но, если Серёжа действительно пришёл к некому внутреннему равновесию, комфортно расширил границы самоцензуры и теперь у него всё в порядке, а Птица больше не нужен ни ему, ни… Олегу. Выходит, что и смысла в его существовании больше нет, так? А после распада какие-то его черты возвращаются в исходную личность или, наоборот, навсегда исчезают вместе с ним.       Возможно, это ещё не произошло, но произойдёт со временем, когда Серёжа окончательно примет себя, выгрызет комфортную нишу в обществе и до известной степени отпустит прошлое. Полтора года назад скажи ему кто-нибудь, что Серёжа переедет в более безопасное место, пройдёт курс терапии и навсегда распрощается со своим альтер-эго, Олег был бы вне себя от счастья и обеими руками за. Но теперь стоит хоть на секунду представить, что Птицы больше нет — нигде, вообще, совсем, как внутри всё леденеет от ужаса. Невероятно удобно сказать себе, что тот просто спит — очень крепко и очень глубоко. Но, не видя его, Олег никогда не узнает наверняка.       В тот день моросит с самого утра, в офисе все притихшие, ползают словно сонные мухи. Серёжа пытается бодриться, заливая в себя кофе, но, вернувшись со встречи, поспешно запирается в кабинете.       За обедом Олег лезет в соцсети, откуда на него тут же выливается бесконечный поток постов о вчерашнем взрыве в Питере. Творческий вечер одного не в меру активного военкора — это даже звучит дико — завершился ещё более безумно. На видео большая коробка с пышным красным бантом взрывается у него в руках, всё застилает дымом и запись обрывается. Кафе, где проходило это странное мероприятие, совсем небольшое — отсюда более тридцати пострадавших, практически все, кто находился в зале. Взорвавшаяся коробка — подарок от кого-то из посетителей, личность пока не раскрывается, следствие ведётся…       Информации не особенно много — в основном сторонние версии, кто, зачем и почему. Но Олег упорно листает дальше и в одной из статей находит куцую строчку, что досмотр на входе всё-таки был. Продуманный план или феноменальная безалаберность? Олег откладывает телефон и, радуясь, что Серёже никто ничего не дарит, с аппетитом принимается за еду. Посылки от сталкеров и письма с угрозами не в счёт, их Олег внимательно изучает, но сообщать адресату считает излишним.       И всё же дурной пример всегда заразителен — лишняя осторожность не помешает. Вечером Серёжа собирался к Гэвину — тот наконец в городе. Олег решает, что отвезёт его сам, поддавшись паранойе, спускается на стоянку и внимательно осматривает машину. С той всё в полном порядке.       Но вечером Серёжа говорит:       — Поехали домой, — не зло и не расстроенно, но в голосе сквозит ощутимое напряжение.       Олег решает пока ничего не спрашивать: опыт подсказывает, что Серёжа всё объяснит, но чуть позже. По пути тот хмурится в айфон, что-то ожесточённо набирает и продолжает молчать, только у самого дома выдаёт:       — Пойдём чай попьём.       Звучит не то чтобы угрожающе. За недолгие двадцать минут пути Олег уже успел потеряться в собственных догадках. Приучившись не переживать без ясной на то причины, в лифте он ощущает себя больше заинтригованным, чем нервным. Серёжа рядом выстукивает мелкий ритм носком ботинка, врывается в квартиру с видимым нетерпением и уже из гостиной кричит:       — Чай будешь?       Олег хмыкает.       — Водички плесни. И рассказывай уже, что стряслось.       Серёжа сидит на диване, подтянув колени и тем самым нещадно растягивая идеально отглаженные брюки. Он бросает быстрый взгляд на Олега и одними губами говорит: «Садись». Короткие ногти едва заметно поскрёбывают обивку. Олег послушно садится, делает глоток воды, с нарастающим волнением отмечает, как лицо напротив смягчается, приобретая несчастное и даже виноватое выражение. Серёжа смотрит в плазму напротив, и, чтобы не мешать ему собраться с мыслями, Олег тоже отворачивается: оттуда ему привычно улыбается Марго. Ещё немного посопев, Серёжа наконец говорит:       — Ты же видел новости? Ну, про взрыв в Питере?       — Видел.       Начало Олегу уже сильно не нравится. Очевидно солидарный с ним, Серёжа рядом тихо вздыхает, а затем командует:       — Марго, покажи сообщение, пришедшее сегодня на мой старый номер.       Белокурая помощница с удивлением разводит руками:       — Не понимаю, о чём вы, Сергей.       — Пароль «Демидович».       Марго согласно кивает и выводит на экран текст. В нём всего два слова, но Олег пялится на них долгие несколько секунд, прежде чем до него доходит.       «Помоги Юле»       — Серьёзно?       Серёжа протягивает ему айфон с открытой статьёй. Ещё днём этого не было, но теперь в тексте чёрным по белому сообщается, что Юлия Пчёлкина, известная журналистка и блогерка, главная подозреваемая и объявлена в розыск. Рядом фотография из профиля во Вместе.       — Её подставили, и теперь Гром не знает, что делать.       — Похоже, что так, — Серёжа забирает айфон, трёт глаза сквозь веки. — То, что ему удалось спрятать её в городе, я даже не удивлён, но как вывезти её из страны, он, скорее всего, не представляет…       — Он и сам за границей никогда не был.       — Тем более.       — Значит, им понадобится проводник, — улыбается Олег. — Я поеду и помогу им, если ты успеешь договориться насчёт документов и прочекаешь пути отхода, пока я лечу.       Серёжа вскидывает на него взгляд, шарит по лицу в попытке отыскать табличку «сарказм». Мероприятие опасное, но Гром — хороший мужик, Юля ни в чём не виновата, а возможность смотаться куда-то и хорошенько проветрить голову от всего скопившегося там за последний месяц внезапно кажется привлекательной, даже невзирая на контекст. Так что Олег не шутит. Ко всему прочему, из-за истории с Чумным Грому пришлось уйти из полиции, а на Юлю за её обличающий разбор про Вместе вылилось столько критики, сколько ни за один другой. Когда число просмотров перевалило за миллион, Вместе подала на Пчёлкину в суд, и часовое видео всё-таки пришлось удалить.       Удостоверившись, что это не шутка, Серёжа с натянутой усмешкой спрашивает:       — Ты «Перевозчика» насмотрелся?       Олег качает головой и клятвенно обещает:       — Никаких багажников, только взятки и хорошо склеенная липа.       Других вариантов всё равно нет, но Серёжа, конечно, не может просто так согласиться на столь рискованную авантюру. Натянув на лицо обеспокоенное выражение, он с расстановкой и глядя в глаза проникновенно говорит:       — Олег. Это очень опасно и рискованно. Если…       — Прилетел продавать квартиру, от военкомата как-нибудь отверчусь, — перебивает Олег. Для себя он уже всё решил, но Серёже, по-видимому, нужно, чтобы его уговорили, поэтому, вздохнув, Олег продолжает: — Буду делегировать обязанности по мере возможности, обещаю — в новости не попадёшь.       — Но…       — Я всё понимаю, но ты же сам хотел меня об этом попросить, так теперь не отговаривай, — выходит несколько резче, чем следовало. Но время к ночи, а учитывая новые планы, поспать Олег сможет только в самолёте. Хотелось бы оказаться в нём побыстрее, без дополнительных расшаркиваний.       Удивлённый таким ответом, Серёжа ненадолго застывает с приоткрытым в отрицании ртом, а затем хмурится и сердито восклицает:       — Да нет же! — он оттягивает ворот водолазки, словно тот его душит. — Я хотел спросить, что с этим делать. Нет ли у тебя каких идей…       — Есть. Я уже озвучил.       — И для этого тебе обязательно лететь?!       В распахнутых глазах искренняя обеспокоенность и непонимание. За подозрение в манипуляции Олегу становится немного стыдно, однако сам вопрос кажется ему забавным. Весело хмыкнув, он отвечает:       — Не всё можно сделать онлайн. И у меня нет человека, которому я мог бы это доверить. Кроме того, я тоже должен Грому. Он сделал мою работу за меня — защитил тебя, и теперь просит того же для человека, который… Просит для Юли.       Получилось неловко: Серёжа отводит взгляд и какое-то время напряжённо размышляет, мелко покусывая губу. Когда пауза начинает затягиваться, говорит:       — Извини, схожу за таблеткой и вернусь, — он встаёт и спешно покидает комнату, уже на пороге бросая: — Марго, закажи ужин.       — Хорошо, Сергей. Что именно?       — На твой вкус, — отвечает Олег. — И покажи ближайшие рейсы до Питера.       Рано утром, пятнадцать часов, осталось два билета. Олег решает, что это знак фортуны.       — Забронируй на моё имя.       — Хорошо, Олег.       — Марго, стоп!       С несколько озадаченным выражением та застывает на месте. Олег прикрывает глаза. Ладони на подлокотниках кресла покалывает словно от мороза, всё тело напрягается струной, на загривке встают дыбом волоски. Он не хочет оборачиваться, но, конечно же, не от страха. Посмотреть Птице в глаза безумно стыдно — и после прошлой встречи, и из-за того, что тому снова пришлось очнуться. Видимо, Серёжа и правда хотел лишь совета, а не помощи в стиле «Миссия невыполнима». В тот момент Олег искренне жалеет, что решил с ним спорить. Но поздно — Птица уже здесь. Он мягко подходит сзади, наклоняется к самому уху и зло шипит:       — Никуда ты не поедешь, Олежа.       Там, где его дыхание опаляет шею, кожа тут же покрывается мурашками. Олег незаметно сглатывает и как можно суше говорит:       — Без твоей помощи это будет куда сложнее и опаснее.       Птица фыркает и отстраняется. Он не спеша обходит кресло и встаёт перед Олегом. На нём домашние штаны и застиранная фиолетовая толстовка с тремя буквами. Слегка замахрившаяся по краям S оказывается у Олега прямо перед носом — приходится поднять взгляд и встретиться с чужим. Будь это кто-то другой, в нём можно было бы разглядеть обиду, но Птица смотрит зло и презрительно. Олег с трудом давит желание уткнуться ему в живот и, комкая линялую толстовку, просить прощения, пока не сядет голос. Он заталкивает все неуместные извинения подальше в глотку и с мазохистским наслаждением подставляется под ледяной взгляд. Наверное, всё это ясно написано у него на лбу — Птица раздражённо дёргает верхней губой, на его лице мелькает гримаса отвращения.       — Ты глухой? Серёжа тоже против. Он правда не собирался тебя ни о чём таком просить.       Олегу хочется, чтобы его оттянули за волосы и приложили о какую-нибудь поверхность. Они поменялись местами? Обыкновенно тактильный, Птица лишь едва ощутимо касается его коленей своими и смотрит словно на случайно залетевшее в дом мерзкое насекомое. Поэтому Олег решает быть наглым:       — Если ты придумал, как достать костюм Бэтмена и не спалиться, то качественный паспорт, даже за пару дней, для тебя вообще не проблема.       — Я сказал «нет».       — С Юлей будет непросто, но, думаю, она тебе ещё пригодится.       — Сторговаться пытаешься?       — Убедить.       Когда Птица поднимает руку и касается пальцами щеки, Олег ненадолго перестаёт дышать: боится спугнуть, позорно замирает в предвкушении того, что будет дальше. В груди начинает стучать в два раза быстрее. Хочется потереться о ладонь, нырнуть под руку, требуя чуть больше ласки, но Олег заставляет себя сидеть прямо и неподвижно. Птица ведёт по скуле вниз, скользит большим пальцем под губой и с силой сжимает челюсть в захвате, заставляя поднять подбородок. Он медленно наклоняет голову Олега, с выражением гадливого интереса рассматривает со всех сторон. Зрачки-точки угрожающе подрагивают из стороны в сторону.       — Перед Серёжей покрасоваться хочешь. В рыцаря поиграть.       Птица не спрашивает и не осуждает — просто констатирует факт. Внезапное понимание того, что он прав, неприятно отрезвляет. И всё же дело не только в этом. Олег уже собирается возразить, но Птица отпускает его сам и вяло бросает:       — Ладно. Но у меня два условия.       Он отходит и не торопясь устраивается в кресле напротив: перекидывает ноги через один подлокотник, шею — через второй и так обмякает.       — Первое: при малейшей угрозе засветиться ты тут же сворачиваешься и валишь. Даже если это будет за полшага до победы. К Грому даже близко не подходи — за ним наверняка следят. Я сам с ним свяжусь, а потом сообщу тебе.       Раз Птица готов помогать, препираться с ним уже как-то глупо и не к месту. А значит, он вроде как во всём прав. Почему-то это ужасно злит, и всё, на что хватает Олега, — процедить:       — Понял-принял. Второе?..       — Ты не помогаешь самому Грому. Вообще. Никак, — Птица кидает многозначительный взгляд наискось. — Даже если он точно знает, кто подставил Юлю. Даже если у него в тумбочке новенький загран, чемодан налички и он готов ехать с вами. Даже если он захочет что-то кому-то передать или обнародовать. Сколь бы безопасно и просто это ни было, в любом случае ты не делаешь ни-че-го.       По правде говоря, Олег ничего такого и не планировал. Очевидно, сам Гром тоже по уши в дерьме. Однако в его отчаянном послании было ясно сказано «Помоги Юле», а не даже хотя бы просто «Помоги». Но, удивлённый столь строгим запретом, Олег решает всё же уточнить:       — Почему?       — Потому что лимит исчерпан, а псу режима — собачья смерть, — Птица произносит это с таким чувством, что излишне пафосная фраза превращается в искреннее пожелание. Олег кашляет в кулак:       — Он вообще-то бывший.       — Бывших не бывает, — скалится Птица. Впрочем, его настроение тут же меняется, и он раздражённо цыкает: — Не могу поверить, что мы это обсуждаем! Я просто хочу услышать, что мы договорились.       — Мы договорились, — послушно отзывается Олег.       Птица расплывается в улыбке Гринча:       — Отлично! То-то Серёжа удивится.       Собирать в дорогу особенно нечего, но до вылета всё равно не удаётся даже присесть. Зато в самолёте Олег мгновенно отключается и после короткой перебежки в Стамбуле кемарит ещё три часа. Вязкий кисель из полусонных мыслей неприятно перекатывается, подбрасывая рандомные образы. Чаще всего это холодно смотрящий сверху вниз Птица и Гром, который оборачивается и говорит: «Остановитесь, ребят».       В семь вечера Олег вываливается в Пулково — пожёванный и уставший, несмотря на долгий отдых. Пограничники не проявляют к нему никакого интереса, лишь лениво спрашивают о цели визита, шлёпают штамп и отпускают восвояси.       Стоит включиться в сеть, как секретный чат во Вместе выплёвывает около полусотни сообщений. Во многих мелькают смайлики какашек, привидений и бомбочек, знаки препинания отсутствуют напрочь, зато обсценной лексики в изобилии. Немного не дойдя до стеклянных дверей, Олег останавливается и с минуту тупо смотрит на всё это великолепие. Это первый раз, когда Птица ему что-то пишет. Несмотря на первый шок, стоит вчитаться внимательнее, как всё становится понятно. Вызвав такси, Олег блокирует телефон и в отражении видит, что, оказывается, улыбается. Вот же.       Времени до встречи остаётся не так много. По пути до дома Олег просит остановиться возле круглосуточного, где покупает шаурму и чёрную краску для волос. В квартире его встречают застоявшийся воздух и толстый слой пыли. Олег открывает окна, бросает ненужные вещи и спускается вниз. Заказанное Птицей такси уже ждёт его и через двадцать минут выбрасывает где-то недалеко от Лесной.       Его проводник — толстый чел в олимпийке, выглядит добродушным, но смотрит цепко. Олег здоровается с ним за руку и идёт следом, слушая бессмысленную болтовню с утрированно одесским акцентом. Под ботинками знакомо похрустывает наледь. Олег вдруг вспоминает, что вроде как приехал «домой». Стараясь сделать это незаметно, он оглядывается вокруг, глубоко вдыхает влажный воздух ночного парка. Ничего особенного, но всё такое привычное, вплоть до звуков с дороги, цвета неба, запаха земли и промозглой сырости. Ни с чем не спутать, но внутри ничего не отзывается. То ли после долгого перелёта, то ли потому, что Олег здесь не на каникулах. Но, скорее, из-за того, что «дом» теперь не здесь. Олег давит желание проверить чат, что-то утвердительно мычит в ответ на разглагольствования про курс рубля и шагает дальше.       Обшарпанное здание внутри оказывается спортзалом с рингом по центру. Свет толстый не включает, ограничивается вспышкой на телефоне и уверенно идёт дальше. Ещё накануне ситуация показалась бы коматозным бредом. Вторя своему внутреннему монологу, Олег говорит:       — Гром перед тобой в неоплатном долгу.       Толстый выдаёт что-то среднее между кряхтением и добродушным смехом.       — Мы давно… Друг перед другом. Так что и считать уже бросили, кто кому должен. Да и девчонку жалко — подставили её жёстко. Хотя, если бы это и впрямь она эту гниду подорвала, я б ей только руку пожал.       Разумеется.       С жутким скрежетом он открывает железную дверь в подвал, на узкой лестнице вспыхивает голая лампочка. Внизу ещё одно помещение — дверь со старым кодовым замком, но вместо того, чтобы войти, толстый стучит и спрашивает:       — Юлёк, я тебе человечка привёл. Откроешь?       Юля открывает практически сразу и, не успев поздороваться, застывает на пороге с открытым ртом. Олег делает маленький шаг навстречу, давая рассмотреть себя. Сама Юля одета в тёплую куртку, за её плечом болтается такая же одинокая лампочка, как на лестнице, высится груда каких-то коробок. Непонимание, испуг, удивление и что-то похожее на агрессию поочерёдно сменяют друг друга на её лице.       — Ты?!       — Приятно познакомиться, — вежливо кивает Олег. Толстый обеспокоенно переводит взгляд с одного на другую, напряжённо интересуется:       — Всё нормально, Юлёк?       Та без заминки кивает, поджимает губы и отступает вглубь склада, приглашая войти.       — Ну вы тогда пообщайтесь, а я тут буду, недалеко. Только дверь закройте на всякий.       Ещё раз подозрительно зыркнув на Олега, толстый уходит обратно наверх. Рассудив, что разговор не быстрый, Олег усаживается на стопку пустых ящиков. У противоположной стены лежит надувной матрас с толстым одеялом, рядом на полу стоит электрический чайник. На улице почти зима, но пару дней так перекантоваться вполне можно.       Когда дверь закрывается, не в силах остановиться, Юля делает круг по свободному пятачку, всплёскивает руками и наконец облекает своё недовольство в слова:       — Поверить не могу! Он что, правда написал Разумовскому?!       У неё розовеют щёки. Олегу хочется подойти и потрогать ей лоб: простуда — это последнее, что им сейчас нужно.       — И тот прислал Чумного доктора по твою душу.       Топорная шутка на грани фола неожиданно оказывает чудодейственный эффект. Юля усмехается и тут же заметно расслабляется. Она перестаёт кружить по комнате, подходит к старому советскому столу с зелёным сукном, легко запрыгивает на него и говорит:       — Да какой из тебя Чумной доктор, Олег?       — Знаешь, значит.       Юля мило улыбается:       — Да тут и знать нечего. Ты, конечно, крепкий мужик, но Чумным явно работал профессионал… в другой области.       Этот профессионал нервирует Олега одним фактом своего существования. Хотя бы из-за костюма Чумного Доктора: надёжно ли он спрятан, уничтожен ли? То, что хранилось в кабинете Серёжи в Лахте, было лишь запасной «необстрелянной» копией. Её Олег лично утопил в заливе. Юле удалось раскопать про контракт Вместе с военно-промышленным комплексом Хольт Интернешнл, которые якобы делали умную охранную систему в Питерском офисе. Так что найдись костюм, наверняка нашлись бы и специалисты, способные связать одно с другим. Но, пока охранка в Лахте есть, а чёрного плаща с огнемётами нет, всё это не более чем домыслы.       Что до самого исполнителя — всё в порядке, если он на свободе, а ещё лучше — мёртв. На последнее Олег даже не надеется — было бы слишком хорошо. Но станет ли ЧД молчать про заказчика, если его спросят люди в погонах?       — Нашла, кто именно?       — Нет. Как растворился… — грустно качает головой Юля. Уйдя в какие-то свои размышления, она ненадолго зависает, а после удивлённо вскидывается: — Постой. Хочешь сказать, ты не в курсе?       Олег хмыкает.       — Почему я должен быть в курсе?       — М… Ну, даже не знаю. Наверное, потому, что ты — ближайшее доверенное лицо Разумовского, который заказал весь этот цирк?       — Ну вот опять, — показательно закатывает глаза Олег. — С чего ты это взяла?       — Ты мой разбор наверняка смотрел — должен знать, — сощурившись, Юля пристально разглядывает его в ответ. Из забранного в хвостик каре выбились передние прядки — блестят медью в тёплом свете. Олег вспоминает свои гляделки с Птицей и достойно держит лицо в доброжелательной полуулыбке. Юле с ним не сравниться, но и сдаваться так просто она не собирается. Выдержав театральную паузу, она говорит:       — Но вообще там не всё.       По рукам пробегает неприятный холодок. Олег мысленно ругает себя за впечатлительность, иронично спрашивает:       — Самоцензура? Как интересно. И что там было, расклад таро?       — Sensitive content, — отрезает идеальным произношением Юля. — Вообще просто не хотелось на личности переходить. Но тебе можно — ты ведь в курсе, чем Серёжа в детдоме занимался?       Олег кладёт ногу на ногу и подпирает подбородок рукой, скучающим тоном интересуется:       — И чем же?       — Пироманил. Отлично рифмуется с выжиганием скверны, да?       — В детстве все любят жечь мусор.       — Мусор?.. — Юля несколько раз многозначительно кивает, словно пытаясь принять то, что сейчас услышала. — Что ж, вполне в духе Чумного… Он троих мальчишек в гараже чуть не сжёг. Двое выбрались, но один задохнулся насмерть.       Олег медленно моргает, на всякий случай пытается вспомнить что-нибудь подобное, но в голову ничего не приходит.       — Что за бред?       — Все трое были из Радуги, это неподалёку. Кто-то закрыл их снаружи. Было расследование. Поджигателя не нашли, но…       — Когда это было? — перебивает Олег. На этот раз у него не получается сохранить лицо, когда он слышит ответ:       — Сентябрь две тысячи второго.       — Пти… Серёже было семь лет.       Самого Олега в Радуге ещё не было.       — Знаю, и от этого ещё страшнее, — Юля неуютно ёжится, подтягивает к себе одну ногу и обнимает колено — кладёт на него щёку и долго смотрит на Олега. Тот замечает это вскользь, занятый хаотичными размышлениями о том, верит он в эту историю или нет. Скорее, верит, но шокирует его вовсе не сам поступок — он мало отличается от череды последующих, — а то, что Птица был способен на подобное уже тогда. То, что Птица был уже тогда. Серёжа как-то говорил, что тот появился, когда ему было семь-восемь. Но с последствиями его появлений Олег начал сталкиваться значительно позже. Или до этого просто не замечал?..       — Ты вроде не выглядишь психопатом. Почему ты ему помогаешь?       «Серёжа тоже не выглядит психопатом», — Олег задерживает на языке в последний момент. Он закрывает рот и хмуро смотрит на Юлю. Та — сама невинность и уют, сияет большими красивыми глазами, готовая выслушать и посочувствовать всему на свете. Ну надо же.       — В данный момент я пытаюсь помочь тебе, — холодно осаживает Олег. — Не хочешь про себя спросить?       Юля заметно скисает, пожимает плечами и идёт заваривать чай. Кружка здесь только одна, но Олег не претендует. Стоя к нему спиной, Юля говорит:       — А что тут спрашивать? Расписание у меня свободное — в путь хоть сейчас. Куда? Главное — куда-нибудь подальше. Но это вы и без меня уже решили, верно?       Голос тускло-ровный, плечи опущены. Для стадии принятия ещё как будто рановато, но не истерит и не плачет — уже хорошо.       — Ещё в процессе, но в общем так, — миролюбиво отзывается Олег, после чего вытаскивает из сумки фотоаппарат и краску для волос.       — Вода здесь есть?       Через неделю, когда Юля успешно доставлена в Грузию и устроена на первое время, Олег снова летит в Стамбул, а оттуда, не заезжая домой, прямиком в офис Vmeste. Птица был на связи только первые сутки. Дальше, судя по стилю письма, его диспетчерский пост занял Серёжа. Впрочем, после пересечения последней границы его помощь была уже не особенно нужна. Не без неожиданностей, но в общем и целом всё прошло даже лучше, чем можно было бы ожидать. Возвращаясь, Олег чувствует себя бесконечно вымотанным, но довольным. Кроме того, он успешно выполнил оба условия Птицы и вроде бы нигде не засветился, а значит, и Серёже волноваться больше не о чем.       Судя по органайзеру, у того совещание — Олег успевает как раз к его окончанию, дожидается, пока все покинут зал, и закрывает дверь. О своём возвращении он, конечно же, предупредил, поэтому при виде него Серёжа не выказывает ни удивления, ни вообще каких-либо эмоций. Он продолжает сидеть на месте, во главе длинного стола, и просто смотрит, как Олег идёт к нему через весь зал. Когда тот останавливается, чтобы выдвинуть стул рядом, Серёжа говорит:       — Ну что, заработал плюсик в карму?       В его голосе нет ничего — вопрос как о погоде, но Олег вдруг решает сохранить дистанцию и постоять. Он кладёт локти на высокую спинку стула и спокойно отвечает:       — Вроде того.       Серёжа нехорошо щурится, перетекает из своей расслабленной позы, подаваясь ближе.       — Олег, какого хрена?       Справедливо, но правда в том, что Олег не сожалеет. Потому спорить он не собирается, но и извиняться — тоже.       — Всё в порядке. Думаю, тебе не о чем беспокоиться.       — Да что ты?! — шипит в ответ Серёжа. — Ты хоть представляешь?.. Я просыпаюсь, башка как колокол, тебя нет и сообщение от этого говнюка в стиле «Послал Олега на небо за звёздочкой». Хоть инструкции кое-какие оставил. Придурок.       — Всё ведь хорошо закончилось.       — А если бы не закончилось?! — припечатывает по столу Серёжа. Даже привычный ко всякого рода отвлекающим факторам, Олег вздрагивает от неожиданности. — Мне эти ваши игрища уже вот где! Не успел обрадоваться, что вроде угомонились, как опять! Лучше б трахались, честное слово.       Под пальцами жалобно хрустит пластик. Слышать от Серёжи такое непривычно, но злит Олега вовсе не грубость формулировки. Ему неприятно само упоминание об этом, но не в плане стыда, а как если бы его личную жизнь решил прокомментировать кто-то посторонний. Старательно не повышая голос, Олег отвечает:       — Ты, помнится, сказал, что не хочешь ничего знать, пока это не угрожает Вместе.       — Так оно угрожает!       — Пруфы — тогда поговорим, — Олег разворачивается и идёт прочь, на полпути бросая: — Это был отпуск за свой счёт.       Серёжа не возражает, молчит до тех пор, пока не хлопает дверь. Уже в лифте, отдышавшись и придя в себя, Олег вдруг понимает: наверное, это первый раз, когда он проявил к Серёже что-то, что можно назвать агрессией.       Во многих источниках психотерапевту, решившему взяться за лечение ДРИ, предлагается относиться ко всем субличностям пациента ровно, не выделяя и не отдавая кому-либо предпочтения. Олег на роль мозгоправа не претендует, но это мнение полностью разделяет. Теперь. Раньше ему бы такое и в голову не пришло: после всей дичи, которую творил Птица, от него хотелось только избавиться и как можно скорее. Без него Серёже было бы гораздо лучше, тогда Олег был в этом уверен.       Но, если субличность появляется, значит, это зачем-то нужно. И Птица вполне доходчиво объяснил — зачем, как только Олег пожелал его выслушать. В Радуге так откровенничать о прошлом было не принято, поэтому Олег не знает, что именно заставило появиться его впервые, но это что-то случилось с Серёжей довольно рано. Последующая жизнь в детдоме и взросление в универе тоже не располагали к обретению внутренней гармонии.       Однако теперь, с его деньгами и связями, Серёжу уже не так легко обидеть. Во всяком случае, у него много возможностей постоять за себя, ресурсы для этого и даже специально обученные люди. Птица мог бы уступить своё место им и спокойно спать под толстым одеялом детских воспоминаний.       Но почему-то этого не происходит.       И Олег этому бессовестно рад.       Привязался к защитному механизму — ну не смешно ли? Птица и сам себя полноценной личностью не считает: «режим Тайлера, выгребная яма без собственных желаний». Странно подвергать его слова сомнению, и всё же Олег с ним не согласен. Птица — больше, чем просто тень солнцеликой персоны, он слишком живой и многогранный, по-своему изменчивый. А ещё он отвечает Олегу своеобразной взаимностью, в то время как Серёжа — нет. Возможно, в этом всё дело?       Вернувшись из офиса, Олег бросает сумку в прихожей, в спальне садится на кровать, чтобы снять джинсы, поддавшись порыву, падает лицом в подушку и мгновенно отрубается.       Будит его телефонный звонок. В комнате темно, за открытым окном относительно тихо. Олег вытаскивает из-под себя вибрирующую трубку и, прежде чем ответить, щурится в экран. Звонит Серёжа, но Олег не спешит отвечать — их последний разговор, но в искажённом, ещё более неприятном варианте, снился ему только что. Продолжать нет никакого желания. Всё это ненастоящее, но Олегу требуется ещё несколько секунд, чтобы прийти в себя. Он скашивает глаза на время — 02:43. Сон сразу как рукой снимает. Едва не уронив телефон на лицо, Олег нажимает принять вызов и обеспокоенно выпаливает:       — Я здесь! Что-то случилось?       Какое-то время ничего не происходит. Слышно, как собеседник молчит, и, окончательно проснувшись, Олег вдруг задаётся вопросом:       «Кто именно?»       — Олег?.. Это правда ты? — голос тихий и неуверенный. Вроде бы Серёжа, но зачем бы ему спрашивать такое? В трубке что-то мягко шуршит. Не придумав ничего лучше, Олег отвечает:       — Вроде бы я. Олег Волков.       — Хорошо, — Серёжа с облегчением выдыхает, но тут же резко добавляет: — У тебя всё в порядке?       — У меня… — Олег обводит взглядом комнату, кусок сто семнадцатой линии за окном. — Всё в порядке. А у тебя?       — И у меня. Наверное.       — Не диалог, а феерия, — хмыкает Олег, внутренне, правда, продолжая ожидать чего угодно. Но Серёжа тихо смеётся, куда дольше, чем следовало бы, а после виновато говорит:       — Прости, правда глупость какая-то. Блин… Три ночи. Извини, что разбудил. Мне правда очень стыдно. Можешь считать, что завтра у тебя выходной.       Последнее Олег пропускает мимо ушей. Всего неделя его отсутствия, по-видимому, далась Серёже непросто — лучше не усугублять.       — Серёж, у тебя правда всё нормально?       Очевидно, нет. Настолько, что вместо того, чтобы хотя бы попытаться звучать убедительно, Серёжа принимается тараторить:       — Да, всё хорошо. Ладно, прости ещё раз — не буду тебе мешать…       — То есть ты даже не скажешь, зачем меня разбудил?       В трубке слышится недовольное сопение. Олег разрешает себе немного расслабиться: в по-настоящему проблемных ситуациях Серёжа себя так никогда не ведёт — наоборот, собирается и говорит по делу, не размениваясь на панику и причитания. Послушав эти забавные звуки ещё немного, Олег строго говорит:       — Тогда извинения не приняты.       — Мне приснилось, что ты умер, — одновременно с ним отвечает Серёжа и, пока Олег пытается понять, не послышалось ли, добавляет: — Ты был в Москве, спал, а потом панелька сложилась как карточный домик.       — Нет, я уже оттуда вернулся, — глупость, конечно, тем более что вернулся он из Питера, но Олег просто не знает, как реагировать. Кроме удивления ему стыдно, немного страшно и в то же время приятно. Серёжа в трубке вздыхает:       — Знаю. Извини, ужасно вышло. И… Знаешь, я правда перегнул сегодня, то есть вчера.       — Ничего страшного, — перебивает Олег. Возвращаться к этому снова нет ни сил, ни желания. — Давай завтра поговорим. Утро вечера…       — Нет, дай мне сказать.       Олег послушно замолкает. Судя по тону, Серёжа уже полностью пришёл в себя.       — Это был огромный неоправданный риск, но, если бы не ты, меня бы совесть с потрохами съела. Так что я тебе очень благодарен. Но в следующий раз… Обговаривай такие вопросы со мной, ладно?       Олег правда хотел бы быть беспристрастным, не принимать ничью сторону и терпеливо подталкивать обоих в направлении мирного диалога. Он простил Птицу и смог бы дальше привычно прощать Серёжу за его инфантильную жестокость. Даже случись какое-нибудь новое фееричное дерьмо вроде Чумного, Олег, вероятно, смог бы с этим справиться и сохранить баланс. Механизм отлаженный: Серёжа неосознанно перекладывает ответственность на Птицу, а Олег с того — частично обратно на Серёжу, частично на себя за то, что недоглядел и не успел остановить. Выходит забавно и поровну, только общей картины никак не меняет: интеграция по-прежнему невозможна. Даже просто общаться с Птицей Серёжа, очевидно, брезгует, временами боится его и считает монстром. Птица в ответ его презирает и искренне ненавидит, как подчинённый самодурного шефа.       Обычно если диалога не получается, можно договориться разойтись по разным комнатам и просто друг к другу не лезть. И, Аллах свидетель, они пытались… Если рассматривать ситуацию в таком ключе, то похерил всё как раз Олег со своим «всё или ничего». Очень эгоистично. Но если у Птицы действительно нет своих желаний, то и решать должен не он, верно? И если разойтись по комнатам не помогло, то кому-то всё же придётся уйти. Парадоксально, но временами Олегу кажется, что в их треугольнике третий лишний — это он сам.       На следующий день Олег просыпается позже, чем обычно: за время странствий отключил ежедневный будильник, а поставить заново забыл. С улицы даже сквозь закрытое окно доносится какой-то странный шум. Так ничего не заметно, но календарь в телефоне сообщает, что сегодня День Благодарения. Что это и как — Олег не особенно представляет, видел пару раз в Голливудских фильмах, так что кроме индейки ничего на ум не приходит. Настроения знакомиться с местными традициями ближе нет — спать больше не тянет, но всё тело как пережёванное. И в голову лезет всякое. Олег решает отложить это всякое, а вместо него заняться делом. Какие-то линии наверняка перекрыты, так что он ныряет в метро и успешно добирается до офиса за двадцать пять минут.       Внутри, не считая девушки за стойкой внизу и пары задротов в коворкинге, почти никого. Оно и к лучшему — есть время настроиться. Его не было чуть больше недели, но эта неделя была очень непростой. Олег чувствует, что успел отвыкнуть: от собственного рабочего места, от звуков чужой речи вокруг, местного воздуха и светового дня. Но уединиться и спокойно пересобрать себя заново не получается: зайдя в свой мини-офис, Олег видит там Николая.       — А ты чего здесь?       — А ты чего? — с улыбкой отзывается тот. — Шефа привёз. Уже ухожу. До вечера.       — Я отвезу. Можешь не возвращаться.       — Устал отдыхать?       — И не говори, — криво улыбается Олег.       Распрощавшись с коллегой, он включает ноут и какое-то время честно пытается работать, но музыка и гомон толпы с улицы доносятся даже сюда. Если бы не каша в голове, то с этим можно было бы жить, но события последних дней, пролетевшие как автоматная очередь, вдруг наваливаются на Олега всем скопом. Запоздалая тревожность не даёт сосредоточиться, мешает сидеть на месте. Олег захлопывает крышку ноутбука и встаёт из-за стола: он только посмотрит, убедится, что всё в порядке, — хотя бы в этот конкретный момент — и вернётся обратно.       Когда он заходит в кабинет, Серёжа стоит у стеклянной стены и смотрит вниз. В руке у него стакан коньяка, хотя время ещё не перевалило за полдень. На столе открытый ноут, вокруг какие-то бумаги и пустая кружка с кофейными разводами. Серёжа делает глоток и, не оборачиваясь, говорит: «С добрым утром». Вместо привычных уже водолазок на нём какая-то несуразная, хоть наверняка брендовая, кофта и обычные синие джинсы. Олег подходит, чтобы встать рядом, и тоже смотрит вниз на медленно, но бурно текущий парад. Пёстрая толпа что-то напевает, кричит и смеётся. Музыка упруго ударяется в нижние этажи зданий, как вереница жуков, одна за одной деловито ползут карнавальные платформы, а над всем этим парят огромные надувные фигуры. Олег провожает взглядом Снуппи размером с пятиэтажку и вдруг чётко понимает, что ему тоже очень не помешало бы выпить. Стоит ему обернуться, как Серёжа протягивает ему свой бокал.       — Спасибо.       — Да уж, День Благодарения как-никак.       Олег копирует его кривую улыбку, качает головой и выпивает всё за раз. До вечера ещё далеко, а до этого на улицу соваться явно не стоит.       — И как его праздновать? Ну, кроме как благодарить.       — Хм… — наблюдая за синим гномом размером с коттедж, Серёжа постукивает пальцем по подбородку и неуверенно говорит: — Вроде бы есть индейку, собираться с близкими, молиться за будущее и да — благодарить за всё то хорошее, что уже произошло.       — Близких?       — Бога.       — Тогда какой-то отстой, — отмахивается Олег. Спустя пару секунд молчания оба прыскают от смеха. Серёжа достаёт второй стакан, наливает ещё, и, довольные соглашением, что вековая семейная традиция — полный отстой, они снова выпивают. Олег чувствует, как его попускает, улыбается, уже вполне искренне, и добавляет:       — Но индейку я бы попробовал. Правда, их уже наверняка всех раскупили. Ни одной не осталось.       — Тоже как-то об этом не подумал.       — В следующем году я тебе напомню.       Серёжа отрывается от созерцания карнавальной процессии и ловит взгляд. Из окна на его правую щёку треугольником падает солнце, в освещённом им глазе радужка кажется ярче, а зрачок сжимается в точку. Мгновение Олегу кажется, что на него смотрят двое: очень разных, но одинаково дорогих для него людей. Но это, конечно, лишь игра воображения. Тихо и очень серьёзно Серёжа спрашивает:       — Обещаешь?       — Обещаю.       Олег заставляет себя легко улыбнуться, но Серёжа этого уже не видит. Он резко отворачивается, делая вид, что освежает едва пригубленный коньяк. А когда берёт себя в руки, выбивает из стаканов цзинь и, тоже старательно непринуждённо улыбаясь, говорит:       — Спасибо.       Пока все сходят с ума в преддверии адвента, Гром тоже не сидит без дела. Серёжа создал для него индивидуальное облачное хранилище и каждый раз с нетерпением ждёт уведомлений о его пополнении. Судя по тому, что Гром туда скидывает, подорванного военкора пустили в расход «свои» же. Живой не в меру активный персонаж со временем перестал устраивать всех заказчиков, и его решили выгодно обменять на очередной образ мученика. Сражался за правду, погиб от рук коварного врага, точнее — предательницы с промытыми чужой пропагандой мозгами. Юля, которая никогда не скрывала свою позицию относительно происходящего и к тому времени всё ещё оставалась в стране лишь на силе собственного упрямства, подошла на эту роль идеально. Проигранное дело со Вместе и парень — бывший мент жирно намекали, что покровителей у неё нет, а потому проблем не ожидалось. Популярность же всегда была обоюдоострым оружием: сегодня — любовь, завтра — презрение. А уж для показательной порки чем жертва заметнее, тем лучше.       Но внезапно овечка оказалась чересчур быстроногой. Не то чтобы никто не знал, куда она в итоге убежала, но дело террористки Пчёлкиной было шито белыми нитками и от резких движений могло расползтись по швам. Так что до поры до времени её решили оставить в покое. Официально же сообщили, что главная подозреваемая в розыске, но поскольку она поддерживала связь с экстремистской группировкой (читай: донатила кому не следует), то в настоящее время усилия сфокусированы на поимке её сообщников и предотвращении новых терактов.       Чтобы выяснить, кто заварил всю эту нажористую кашу, Гром настроен идти до конца. В победу человека против системы Серёжа не верит, но с интересом ждёт его новых заметок.       Так декабрь переваливает за середину. У Олега уже рябит в глазах от красных колпаков, ярких обёрток и колючих венков. Все так усиленно готовятся, что в сочельник, по идее, должны просто упасть без сил. Но ведь нет — пойдут дальше отмечать, веселиться, дарить и потреблять всё, что приготовили за предыдущий месяц. Почему-то здесь это праздничное мельтешение больше бросается в глаза — вероятно, из-за непривычного антуража. Или же Олег заранее слишком устал для подобной атмосферы. Он тоже с нетерпением ждёт Рождество, но в его случае всё уже готово: дорожная сумка, билеты и бронь отеля близ Сан-Доминго. Пять дней райского наслаждения тишиной и покоем.       В это же время Серёжа полетит с Гэвином в Банф, будет кататься там на горных лыжах, которые раньше терпеть не мог, и, возможно, познакомится с родителями. В такие подробности Олега, конечно, никто не посвящает, но и совсем не думать об этом он тоже не может. Отпускать Серёжу в третью страну нервозно, тем более что сам Олег в это время полетит в противоположную сторону. Канада — в топ десять по безопасности, но возможность сломать себе что-нибудь на склоне никто не отменял. Непредсказуемый, повышенный риск, совершенно не оправданный. Не подарившему прыжок с парашютом о таком говорить, но и дело ведь не только в лыжах. Так или иначе, Олег считает дни в календаре и старается мыслить позитивно.       Накануне отъезда Серёжа пишет:       «Заедь ко мне. Ненадолго».       Эта приписка сбивает Олега с толку. Он спускается и заводит машину, думая, что Серёжа решил поделиться чем-то из новых изысканий Грома. Всё прочее он может скинуть в чат или, если уж хочется экспрессии, высказать по телефону. Что касается Птицы, тот бы точно не стал писать «ненадолго». Так что Олег спокойно выруливает с подземной парковки и, не торопясь, доезжает под Барбару Стрейзанд.       Встречать его Серёжа не выходит. Он обнаруживается в гостиной, сидит в кресле напротив ополовиненной бутылки Макаллана и залипает на отражение в зеркальном столике. На нём любимый халат, но без пижамных штанов, так что Олег может видеть белое колено с редкими золотыми волосками. Он вопросительно зовёт «Серёж?» и получает в ответ лишь глухое «Садись». Какое-то время ничего не происходит. Серёжа всё так же рассматривает собственное отражение, монохромное в чёрном зеркале столешницы, задумчиво обводит пальцем контур лица, пока Олег готовится услышать плохие новости. Он всего лишь надеется, что они не будут совсем ужасными.       — Олег, ты ничего не хочешь мне сказать?       Неожиданно. Застигнутый врасплох, Олег спешно перебирает в голове возможные варианты проёба, но ничего кроме внезапно всплывших следов в приключении с Юлей на ум не идёт. Только почему-то ему кажется, что Серёжа ждёт услышать вовсе не это, и в итоге Олег просто соглашается:       — Хочу. И скажу в зависимости от того, о чём ты хочешь услышать.       Одно крошечное и очень длинное мгновение звенящей тишины рассыпается звоном: Серёжа резко допивает остатки и почти швыряет стакан на стол. Когда он вскакивает, становится очевидно, насколько он пьян — его слегка покачивает, но падения удаётся избежать. Найдя равновесие, Серёжа ставит левую ногу на подлокотник кресла и одёргивает полу халата, обнажая бедро.       — Вот об этом.       Растрёпанный, с покрасневшими от алкоголя щеками, он застывает в этой комичной позе, но Олегу совсем не смешно. По молочной коже ещё свежими красными порезами написано «СУКА». Буквы аккуратные, одинаковые по размеру и не пляшут, будто бы начертаны по линейке. Сами порезы не глубокие, но сделаны не бритвой, а чем-то пошире. Линии не двоятся и не прерываются — автор явно никуда не спешил и подошёл к делу со всей возможной обстоятельностью.       — Это…       — А что, есть варианты?! — зло выкрикивает Серёжа.       — Прости. Я…       Олег проводит ладонью по лицу, но картинка не меняется. Всё уже случилось, порезы аккуратно обработаны и больше не кровоточат. Наверняка останутся шрамы, но Олегу страшно от того, что могло бы и всё ещё может случиться. Серёже бы тоже испугаться, но это не тот случай — Олег никогда не видел его в таком бешенстве. Конечно, Птица не собирался навредить ему физически, по крайней мере, это точно не было его целью. Но завтра Серёжа улетает в Канаду, где проведёт с Гэвином как минимум пять ночей. Едва ли есть хоть какой-то способ адекватно объяснить ему, что произошло.       — Я не думал, что он на такое способен.       — Да ты что?! — Серёжа рывком запахивает халат, складывает руки на груди. — Он сжигал людей заживо, Олег! Чему ты удивляешься? О, или он наплёл тебе, будто он мой защитник, эдакий плохой парень, который на самом деле Робин Гуд? То, что я до сих пор не огрёб за весь этот трэш, который он творил, означает лишь то, что мозг у нас всё-таки общий. Но все иногда ошибаются, и, когда ошибётся он, мало не покажется никому! Я даже так скажу: нам стопудово настанет пиздец. Я чуть с ума не сошёл, когда он тебя отправил за Юлей! А что будет в следующий раз?       — Но я не могу контролировать его постоянно!       — Конечно не можешь! Но ты даже не пытаешься!       Они смотрят друг на друга пару секунд, после чего Серёжа отводит взгляд. Он падает обратно в кресло, наливает себе ещё и явно жалеет о том, что сказал. Но слово — не птица, вылетит — не воротишь.       — О чём ты? — осторожно спрашивает Олег.       — Ты ещё не понял?.. — Серёжа выстукивает по стакану примитивный ритм, но к содержимому не прикасается. — Твоя главная задача, то, с чем действительно можешь справиться только ты один и больше никто, это не защищать меня. Это спасать всех от него! Но даже с этим ты в итоге не справился! Просто чудо, что при такой огласке Чумного так и не нашли.       Олег заставляет себя сделать вдох-выдох и не поддаваться эмоциям. На самом деле, их настолько много, что Олег просто не может выбрать, в какую сторону падать. Злость мешается с облегчением от раскрытой тайны, страх — с обидой, ведь получается, что Птица тоже его обманул.       — Так ты знал.       — Конечно я догадался! — взвивается Серёжа. — И помешал бы, если бы мог. Но я не мог! И ты ничего не сделал! Проворонил аж три убийства. А когда я уже выбирал, пойти в полицию или сразу в психушку, вы вдруг подружились! — всплеснув руками, он выдаёт трель скрежещущего смеха. — Счастье-то какое! Я даже в какой-то момент действительно думал, что теперь всё наладится. И было в общем неплохо. Но тут тебе снова приспичило поиграть в рыцаря! Кто тебя просил?!       — Ты имеешь в виду…       — Зачем ты его обидел?!       От неожиданности все мышцы деревенеют — Олег застывает, словно животное перед несущейся на него фурой. Ощущение, будто ему снова прилетело вазой по голове, только на этот раз мир не спешит милосердно померкнуть. Серёжа всегда задаёт правильные вопросы, только смысл, который он и Олег вкладывают в этот конкретный, уж очень различается. Мелькает надежда, что вот сейчас появится сам предмет спора — момент вполне подходящий. Но Птица не приходит, а Серёжа, не дождавшись ответа, ядовито продолжает:       — Я сначала даже не понял, думал, ты ему просто надоел или ещё чего: зимняя спячка началась, сезон миграции диких гусей. Вот он и не показывается. А сегодня до меня дошло… Да только уже поздно! Хорошо хоть с этим художеством на ноге очнулся, а не на клумбе со сломанной шеей.       Он имеет право злиться. Олег его понимает, их обоих, и потому не может принять чью-то сторону. Ирония в том, что взглянуть на ситуацию его глазами никому из этих двоих, похоже, даже в голову не приходит.       — Слушай, мне правда жаль, что так вышло, — от подавляемого раздражения голос едва заметно дрожит. — Но что я должен был сделать?       Такая постановка вопроса Серёжу откровенно шокирует, таращась покрасневшими глазами, он кричит:       — Да ничего! Всех всё устраивало, разве нет? Но тебе обязательно нужно было постоять в белом пальто!       Позабыв о собственной злости, Олег глупо моргает. Наверное, он что-то не так понял.       — И тебя… Тебя бы тоже всё устраивало?       — Более чем! Во всяком случае, мне было бы гораздо комфортнее, чем теперь, с этим, — Серёжа тыкает в собственное бедро, тут же морщится от неприятных ощущений. — Я подозревал, что ты можешь вычудить что-то подобное, поэтому и думал, как сказать помягче. Просто не успел.       Вообще Олег находит это отвратительным. Примерно настолько же, как своё собственное поведение в течение последних двух лет. Проблема в том, что он привык считать Серёжу гораздо лучше себя. Пусть не с самим собой, но с окружающими тот всегда старался быть честным и ненавидел любые проявления двойных стандартов.       — Что ты хочешь от меня теперь?       Серёжа опрокидывает в себя стакан и, не поднимая взгляд от стола, уверенно говорит:       — Помирись с ним. Сделай всё, что он захочет, что угодно. Только чтобы больше ничего такого не было.       — Не выйдет.       О, это выражение гневного недоумения. Не в силах сдержаться, Олег кашляет смешком, чем злит Серёжу ещё больше. Тот щурит глаза и, не вдаваясь в подробности, с нажимом отвечает:       — А ты попробуй.       — Даже если попробую, — легкомысленно хмыкает Олег. — Он очень гордый. И злопамятный. А я его очень сильно обидел.       На этом терпение Серёжи, и так значительно подточенное алкоголем, заканчивается:       — Тогда сделай так, чтобы он, по крайней мере, мстил тебе, а не мне!       Его глаза начинают блестеть — то ли от обиды, то ли от страха, а может, просто от выпитого. Не так важно — раньше это сработало бы в любом случае, но в тот момент Олег не находит в себе ни грамма сочувствия. Он поднимается на ноги и, прежде чем уйти, сухо обещает:       — Хорошо. Если он соизволит со мной встретиться, я ему передам.       Возвращаясь домой, Олег включает радио погромче, Леди Гага на волне поёт про Алехандро, и это уже похоже на сюр. Подпевая, Олег с благоговением думает о долгожданном отпуске, который начнётся уже буквально завтра, и ещё о том, что Серёжа, который завтра же полетит в Канаду, вовсе не тот человек, за которым он готов был следовать всю жизнь.