Эмиграция

Это знак, что не забыть Что не сплюнуть, не смыть Будет красная полоса Будет зверь бежать на ловца

      Серёжа грустно вздыхает — уже который раз за последние пару минут. Несчастная запеканка перед ним уже вся в скобочках от алюминиевой ложки. Есть её Серёжа не собирается, но и выбросить боится: воспиталки вечно ругаются, что он только переводит продукты. Можно было бы просто не брать или поделиться с кем-нибудь, но к каждой запеканке полагается капля сгущёнки, и ей Серёжа делиться уж точно не собирается. Как-то раз он попытался стащить с кухни полупустую банку, но был пойман, получил по жопе, а потом два часа стоял на коленях в углу. Ещё и порезался об острый край жестянки.       Когда Серёже надоедает издеваться над едой, он откладывает ложку и задумчиво смотрит в окно выдачи, где мелькают толстозадые раскрасневшиеся поварихи. Олег настороженно следит за всем этим, не забывая жевать: ему вовсе не хочется, чтобы Серёжа опять попал в неприятности. Их с него и так хватает. Взрослые Серёжу не любят, отвесить затрещину или просто наорать без причины — это всегда пожалуйста. Когда же причина есть, сквозь поток мата Олег чаще всего слышит: «Вот же наглый гадёныш!», «Что, самый умный тут нашёлся?!» или что-нибудь в этом роде.       Что такое наглость, Олег ещё не особо понимает; на его взгляд, Серёжа очень смелый. Иногда даже излишне, отчего и собирает все шишки на свою рыжую макушку, но ведь это трусом быть позорно, а не наоборот, верно? Вот насчёт «самого умного» Олег с воспиталками полностью согласен: за те полгода, что они дружат, Серёжа показал ему столько интересных вещей! Пригласил в своё тайное убежище под чердаком, научил говорить на солёном языке, познакомил с собакой Шныткой, которую умудрялся подкармливать даже со скудного пайка, опробовал на Олеге несколько фокусов с картами, а потом рассказал, как делать их самому. Ещё Серёжа хорошо рисовал — в его альбоме с рябиной на обложке были не только смешные рожицы и Шнытка, но и целые картины: о фантазиях и о том, что происходило вокруг. Олегу они жутко нравились, иногда он говорил что-то вроде: «А нарисуй, как завхоз вчера поскользнулся!» И Серёжа тут же рисовал, перенося на бумагу и удивлённое лицо, и слетевший валенок, и разлившуюся из банки краску.       С Серёжей никогда не бывало скучно. Он постоянно рассказывал какие-то истории, и, пока другие ребята говорили: «Опять врёт!», Олегу не было до них дела. Он просто слушал, потому что интересно, и ему было не так уж важно, правда это или очередная сказка. С приходом весны Олег показал, как ловить птиц, и Серёжа так увлёкся этим, что вскоре у него стало получаться лучше, чем у Олега. Из каждой пташки он выдёргивал несколько перьев и однажды преподнёс Олегу корону как у настоящего индейского вождя. Вот это был подарок! Олег не решался его носить, чтобы не отобрали старшаки, но бережно хранил под матрасом и иногда доставал покрасоваться перед зеркалом.       Другие дети не любили Серёжу, но Олегу никогда не приходило в голову спросить — почему. В конце концов он решил: это потому, что Серёжа рыжий — удивительно рыжий! Олег таких никогда не встречал — и сам не хочет с ними дружить. Не хочет играть в их глупые игры и не собирается делиться своими фокусами, секретами и сказками. Проще говоря, Серёже все завидовали. И, будучи его лучшим и единственным другом, Олег тоже начинал чувствовать себя чуточку особенным.       В прошлый раз Олег стоял на стрёме, но хитрый план по краже сгущёнки всё равно провалился. Повторять не хотелось, но и сдаваться Серёжа явно не собирался. Олег заталкивает в рот свою порцию и, буркнув «никуда не уходи», выбегает прочь из столовки в ещё прохладный июнь, а затем возвращается с тремя веточками цикория и спешит к окну раздачи.       — Вот, это вам.       Толстозадая повариха выпрямляется и, заломив руку за спину, пристально смотрит на Олега. Тот немного тушуется, но отступать некуда, поэтому брякает:       — Под цвет глаз!       Мгновение ничего не происходит, но потом повариха расплывается в улыбке и весело кричит назад в кухню:       — Люб, ты посмотри! Какое женское счастье растёт!       Отсмеявшись с подругой, она берёт цветы и говорит:       — Ты небось добавки хочешь.       — А можно? — улыбается во все зубы Олег. Поварихи синхронно хмыкают:       — Найдётся.       Поверх запеканки ему наливают целую лужу сгущёнки. Олег говорит «спасибо!» аж три раза и уносится с добычей. Серёжа смотрит на него так, как будто Олег сделал двойное сальто на месте.       — Ешь.       Олег пододвигает тарелку ближе, но, прежде чем взяться за ложку, Серёжа хлопает огромными глазами цвета цикория и обалдело спрашивает:       — А что, так можно?       Ситуацию со шрамами Серёжа как-то умудряется спустить на тормозах, но по возвращении сразу же говорит отвезти его в тату-салон. Рисунок довольно большой, поэтому на всю работу уходит три сеанса. После каждого Серёжа забирает эскиз: его, как и результат, Олег не видит, лишь следит, чтобы не узнали другие.       — Будут предлагать деньги — звоните мне, я дам больше.       Мастер кивает, рассматривает визитку и возвращает её обратно Олегу:       — Репутация дороже.       Что ж, хотя бы об этом можно не волноваться.       Врачи, как правило, тоже очень дорожат репутацией, наверняка среди них есть кристально честный и неподкупный специалист подходящего профиля… Но даже так Олег понимает, что ни он, ни тем более Серёжа никогда не пойдут на такой риск. Одно дело — слухи в жёлтой прессе о странном тату в интимном месте, совсем другое — ставший достоянием общественности серьёзный диагноз. Если простым обывателям ещё можно скормить, завернув в красивую обёртку превозмогания, представить как очередную модную особенность и вновь прокатиться на волне хайпа, то инвесторов и деловых партнёров это точно отпугнёт.       Но самое опасное и непредсказуемое — реакция Птицы. В прошлый раз порыв Серёжи расстаться тот явно не оценил, а поскольку лечение, если оно в принципе возможно, будет небыстрым, возможностей его прервать найдётся предостаточно. Да хотя бы избавиться от самого врача. Поэтому о попытке не может быть и речи.       И всё же Олег не может отпустить эту идею. Они втроём так и не смогли ужиться, а теперь всё настолько запуталось, что им совершенно точно необходима либо помощь со стороны, либо решительные действия. С помощью как-то туго, а из решительных действий Олегу видится адекватным только одно.       Он должен уйти.       Конечно, не просто так — эту ошибку он совершал уже дважды, и было бы совсем глупо сделать и пожалеть в третий раз, к тому же есть ещё одна проблема. Скрепя сердце Олег в принципе готов попрощаться с Серёжей и начать новую жизнь, желательно где-нибудь в третьей стране и с минимальным уровнем стресса. Да, эта идея кажется очень привлекательной, но в то же время Олег прекрасно понимает, что стоит Птице его простить и позвать, как он всё бросит и тотчас побежит обратно. Или другой вариант: Птица его не простит и, устав мириться с обидой и одиночеством, решит избавиться от раздражающего фактора.       Этот сценарий, не такой уж маловероятный, почему-то не вызывает страха, хотя и то, и другое Олега, конечно, не устраивает. Чтобы что-то наконец решить, нужно поговорить с Птицей, но тот не появляется или, скорее, не хочет показываться Олегу. Об этом становится известно, как всегда, вместе с охуительными новостями.       В прессе всплывает, что Разумовский переводит деньги на какие-то странные счета, при ближайшем рассмотрении связанные с террорист стэйт. На самом деле в статье всё довольно расплывчато и по итогу ни хрена не понятно, но в сети моментально прорывает канализацию. Разочарованные и разгневанные юзеры пишут, что фонд Вместе — всего лишь прикрытие, повод, чтобы не донатить тем, кому надо бы, а весь прогрессивно-пацифистский образ его создателя — маска, под которой Серёжа никакой не особенный, а такой же, как и все его соотечественники: с непомерным ЧСВ и имперским сознанием.       На этот раз от их любимого в последнее время вопроса «какого хрена?» Олег решает воздержаться. Он спокойно интересуется у Серёжи, правда ли то, что пишут, и с некоторым удивлением получает в ответ лаконичный кивок.       — И кому ты донатишь?       Серёжа неуютно ведёт плечами и тоже удивительно спокойно говорит:       — Не я. Но я хотел, правда. Просто это было слишком опасно. Ну и вот, в итоге так и оказалось.       По хитровыебанной схеме, которая больше подошла бы для незаконных финансовых махинаций, Птица переводит деньги паре правозащитных организаций и тому, что осталось от старых благотворительных фондов Серёжи. Люди — и волонтёры, и те, кому нужна помощь, — по большей части никуда не делись, и, хотя поддерживать их как раньше возможности больше нет, так у них хотя бы есть время, чтобы найти другие источники помощи. Что касается правозащитников, им Птица именно что донатит, как любой желающий обычный гражданин, по мере своих возможностей. Вытащить Юлю или Грома, которого с января судят за шпионаж, они не могут, но с менее тяжёлыми случаями — откосить от поездки на скотобойню, заплатить штраф или избежать реального срока за собственное мнение — разобраться этим людям вполне по силам.       Стоит всё это объяснить, как вектор общественного мнения тут же перевернётся, чтобы уйти в кармический плюс, здесь проблемы нет. Беспокоит Серёжу другое: то, что продолжать трансферы не получится даже при наличии другого канала. Ещё какое-то время так точно. В его искренности можно было бы усомниться, но Олег решает не думать об этом. Во всяком случае, на сей раз инициатива Птицы не обернулась катастрофой, что уже очень неплохо, более того, Серёжа не только признаёт, что он здесь не сбоку, с краю — ничего не знаю, но и готов взять ответственность. Прежде чем уйти, Олег просит предупредить его перед официальным заявлением. Нужно ещё решить, в каком формате это сделать, и, поскольку ситуация под контролем, лучше не спешить.       Уже на пороге, сделав вид, будто это пришло ему в голову только что, Олег останавливается и спрашивает, когда был сделан последний транш. Серёжа называет первое февраля — две недели назад.       Настроение тут же падает в минус, Олег просто кивает и уходит. Обеденное время, но аппетита как не бывало. Вроде бы можно порадоваться, что Птица в относительной норме: явившись, выполнил свои рутинные птичьи обязанности и даже ничего не натворил. Олег пытается сосредоточиться на этом положительном моменте, но на самом деле ему хочется прислониться виском к стене и сидеть так пять часов, глядя в никуда.       С этим нужно что-то делать. Олег вспоминает свой отчаянный шаг по вызову Птицы, когда он поцеловал Серёжу в лоб. Вряд ли это сработает снова: тогда Птица хотел появиться и ему явно было что сказать, теперь же говорить должен Олег, да и способ смены собеседника лучше подкорректировать. Ради дела Серёжа, конечно, может и потерпеть, но есть шанс, что это разозлит Птицу ещё больше.       Кстати, насчёт Серёжи. Понятно, что предотвратить явление Птицы он не в состоянии — лишь подавлять его до какого-то момента, но что насчёт обратного: вызвать Птицу по собственному желанию? Едва ли у него когда-то была такая необходимость, и всё же он мог бы попытаться. Например, тогда, когда Олег находится в непосредственной близости и избежать встречи с ним попросту невозможно. Отсутствие результата по прошествии полутора месяцев говорит само за себя. Не то чтобы Олег всерьёз на такое рассчитывал, поэтому находит сей факт скорее занимательным. Он хорошо помнит как минимум один случай, когда Птица в ответ на просьбу вернуть Серёжу с лёгкостью переключил управление.       Так или иначе, прятаться до бесконечности Тайлер всё равно не сможет, а значит, к его появлению лучше как следует подготовиться. Беря во внимание несколько возможных сценариев, Олег уже начинает примерно представлять план собственных действий, до мелочей продумывает ключевые фразы непростого разговора, когда Птица вдруг появляется снова, но, как и в прошлый раз, вовсе не для того, чтобы выслушивать запоздалые извинения.       В марте Гэвин решает снять новый клип. Олег не вдаётся в подробности концепта, но для съёмок тот выбирает мост Верразано. Не сразу, но в итоге ему удаётся получить разрешение на съёмку от правительства, и даже более того: кульминацией видео должен стать его прыжок с тарзанкой. Высота пролёта — семьдесят метров, не так уж и много, зато само по себе место смотрится эффектно. Узнав про всё это, Серёжа мгновенно заявляет, что тоже хочет спрыгнуть, и Олегу ничего не остаётся, кроме как составить ему компанию.       На мост вместе со съёмочной группой они прибывают за полтора часа до заката. Есть время настроиться и совершить пробный полёт, чтобы потом на видео не орать, а красиво лететь с одухотворённым лицом. Приглашённые тарзанщики приехали ещё в полдень, установили крепления и проверили всё несколько раз. Первым вызывается прыгнуть Серёжа: тем же вечером, в половине восьмого, у него созвон с Шанхаем, откуда планируют заказать пробную партию VMST-очков дополненной реальности, так что на съёмки он точно не останется. Пока его снаряжают и привязывают, Олег давит в себе желание подойти к ограждению и взглянуть вниз. Всё будет в порядке — парни, которые крепили трос, уже прыгали с ним дважды. Серёжа продолжает непринуждённо болтать с Гэвином и, кажется, совсем не боится. Олег суёт вспотевшие ладони в карманы куртки.       — …да я вообще отлично летаю!       Уйдя в свои мысли, Олег пропускает начало фразы. Он вскидывает взгляд и сталкивается им с Птицей. Тот продолжает нести беспечную чепуху, но смотрит при этом на Олега, пристально и с каким-то нетипичным выражением: не весело, не лукаво и не зло, даже без отвращения. Просто очень внимательно и как будто слегка пугливо. Поддавшись порыву, Олег делает шаг навстречу, но тут же останавливается — вокруг слишком много людей. Птица в ответ слегка хмурится, но это не раздражение. На него надевают шлем и объявляют, что всё готово. Осталось лишь перелезть через ограждение. Серёжа просит киношников снять его с дрона.       — Стоп. Замри.       Олег снимает его с ограждения, бесцеремонно крутит туда-сюда, проверяя портупеи и крепления, задумчиво смотрит на трос. Серёжа всей этой внезапной активности не рад, особенно в присутствии стольких зрителей.       — Олег, ты чего?       Просить проверить всё ещё раз бессмысленно — проверяли и снова скажут, что всё путём. Но что-то точно не так. Олег оглядывается вокруг и замечает огромную спортивную сумку.       — Что там?       Тарзанщики подозрительно косятся, но отвечают:       — Запасное снаряжение, инструменты.       Олег подходит и поднимает — килограмм двадцать.       — Гэвин, скажи, пожалуйста, съёмочной группе, чтобы поискали что потяжелее и не ломается и сложили сюда.       Гэвин послушно кивает и идёт разговаривать с людьми. Серёжа дёргает Олега за рукав и недовольно шипит:       — Что ты делаешь?       — Выполняю свою работу.       Дополненная сумка становится вдвое тяжелее. Больше всё равно ничего нет, поэтому Олег кивает сам себе и говорит:       — А теперь сбросьте её вместо Сергея.       Тарзанщики недоумённо переглядываются, вопросительно смотрят сначала на Гэвина, потом на Серёжу. Те молча кивают: один сразу, другой — неохотно, но по итогу сумку, перепутанную портупеями, сбрасывают с моста. Та летит очень долго, уменьшаясь, превращается в точку и, достигнув воды, на секунду зависает в воздухе. Раздаётся оглушительный хлопок. Кто-то из тарзанщиков кричит: «Все назад!» Серёжа отскакивает и на всякий случай приседает. Не успевшего среагировать Гэвина оттаскивает Олег. В следующий момент конец лопнувшего троса взвивается над ограждением и, хлестнув по мосту, падает обратно.       Серёжа ловит взгляд и вопросительно выгибает бровь. Олег согласно прикрывает глаза. Пока все приходят в себя, Серёжа тратит несколько минут, чтобы успокоить бледного как смерть Гэвина, а затем поднимается на ноги и громко, так, чтобы слышали все, говорит:       — Думаю, всем очевидно, что это был несчастный случай. Стоимость оборудования и вашего рабочего дня я компенсирую. Сейчас Гэвин едет со мной, он свяжется с вами позже.       Цель несчастного случая, в отличие от его имени, оказывается не так очевидна, по крайней мере, не для всех. Серёжа говорит Гэвину, что это были происки недобросовестных конкурентов VMST. Тот верит, игнорируя очевидную несостыковку: тарзанщики не были в курсе, что Разумовский будет на площадке, кроме Гэвина, Серёжи и Олега об этом не знал вообще никто. Всем троим нужно время переварить ситуацию, так что разговор о важном решают отложить.       На следующий день Серёжа приставляет к Гэвину Николая — на неопределённый срок. Об этом Олег узнаёт, поднявшись в кабинет начальства. Решение кажется ему несколько странным, но осторожность лишней не бывает, поэтому он не спорит. Вообще он ждёт, что его снова будут упрекать в бездействии, но вместо этого Серёжа рассыпается в благодарностях, а после говорит:       — Я… Не знаю, как дальше жить, если с ним что-нибудь случится. Из-за меня.       Ах вот оно что. Изначально предполагалось, что Серёжа появится на мосту после Гэвина, но так вышло, что ему удалось освободиться раньше, поэтому оба приехали вместе. Если трос незаметно испортили или подменили сразу после проверки, то, будь всё по плану, первым должен был спрыгнуть Гэвин.       — С ним ничего не случится, — уверенно отвечает Олег. Целью был не Гэвин, но Серёжа воспринимает это просто как заверение, что всё будет хорошо. Он спрашивает:       — Как ты понял?       Олег пожимает плечами:       — Интуиция. Да и возможность уж очень удобная — грех не воспользоваться.       Птица появился на какую-то минуту. Если Серёжа и заметил что-то странное в моменте, последующий шок заставил его об этом забыть. Даже если целью изначально был Гэвин, у Птицы была возможность спасти себя, но он этого не сделал. Более того, он мог специально поехать раньше, чем предполагалось, потому что изначально планировал избавиться от Гэвина, но со временем понял, что его смерть ничего не изменит. Это уже совсем из теории заговоров, Олег не может знать наверняка, но и вероятность такую не исключает.       Так или иначе, Серёже он решает не говорить. Чего может хотеть выгребная яма? Только порасти травой и исчезнуть.       У всех есть предел. Впервые намеренно причинив вред Серёже в декабре, Птица решил, что способен на большее.       Олегу хочется убить себя прошлого. Он больше не злится на жестокие слова Серёжи и согласен с ним более чем — когда на кону жизнь, тут уже не до расшаркиваний и моральных дилемм. Но лимит доверия ли, терпения полностью исчерпан: Птица не снисходит до общения ни с одним, ни с другим, о чём Серёжа неловко сообщает Олегу где-то неделю спустя. Что касается их двоих, после инцидента на мосту старые обиды слегка подзабылись или, вернее, были обоюдно признаны того не стоящими. Это потепление в отношениях, совершенно не оправданное с точки зрения Олега, всё же не может не радовать. Осталось наладить диалог с третьей стороной, и можно жить дальше.       Проблема в том, что эта самая третья сторона жить дальше не особо хочет.       Олег не может позволить ему умереть в прямом смысле, но, вероятно, может помочь исчезнуть.       Если Птица — действительно просто защитный механизм, то в его существовании нет ничего удивительного, до недавнего времени судьба Серёжу не баловала. И всё же далеко не у всех детдомовских есть вторая, вполне оформившаяся демоническая субличность. Возможно, Олег о многом не в курсе, но всё же склонен считать, что таких людей не столь уж много. Есть ли у Серёжи какая-то особенная психологическая предрасположенность к диссоциации, сказать сложно, особенно постфактум. Да и не Олегова ума это дело. И всё же у него есть что-то вроде теории.       Судя по всему, Птица появился раньше, чем считает Серёжа. В этом нет ничего странного, если учесть, что своих родителей, а значит, и всё, что было до Радуги, тот не помнит. Олег знает об этом, потому что как-то в универе ему пришла мысль разыскать свою тётку. Та жила с мужем-пьяницей и взять на воспитание осиротевшего племянника не смогла — по крайней мере, так помнилось Олегу или так говорили воспиталки. В любом случае тётка у него была, но к тому времени, как Олег решил её разыскать, уже несколько лет кормила червей.       На могилу Олег так и не поехал, однако, пока подавал заявку на волонтёрский сайт, всё ещё был полон оптимизма и даже предложил Серёже попробовать разыскать его предков. Не так уж важно, для чего — чтобы простить и обняться или плюнуть в рожу и уйти. На это Серёжа грустно вздохнул и ответил, что родители тоже умерли, а он даже не помнит их лиц.       Олег тогда удивился. До этого они говорили на эту тему лишь однажды, поэтому он хорошо запомнил, что сказал ему Серёжа в прошлый раз. Это было летом, в первый год Олега в Радуге. Когда он спросил о родителях, Серёжа моментально насупился, зло сверкнул глазами и сказал:       — Они от меня сбежали.       Некоторые дети говорили, что сами сбежали от родителей, но такой ответ Олег услышал впервые. Озадаченный, он тогда не подумав ляпнул:       — А-а-а… куда?       На это Серёжа насупился ещё больше, а затем повис на ветке клёна и спрыгнул на землю, тем самым закончив разговор. Из этого Олег сделал вывод, что родители рыжего того бросили, но никак не умерли.       Так или иначе, похоже на то, что ещё до Радуги с Серёжей случилось что-то действительно ужасное — тогда и появился Птица. Олег ругает себя, что не подумал об этом раньше: разузнать, что же на самом деле случилось со старшими Разумовскими, можно было бы попросить Грома, но не теперь, когда тот в СИЗО и готовится провести за решёткой ещё лет дцать. Вот же не сиделось человеку на месте.       К кому другому обращаться слишком палевно не только из-за звучной фамилии, но потому, что об этом почти наверняка узнает Серёжа — в идеале Олег хотел бы представить ему уже готовый ответ или что-то к тому близкое. Прийти в терапию исправлять последствия детских травм не стыдно и даже скучно, а уж в их случае — вообще практически неизбежно. С починкой собственной колокольни Олег решает повременить, но вот шутки про чужую кукуху стремительно перестают казаться смешными. Ему живо представляется, как Птица закатывает глаза и недовольно тянет:       «Выглядываешь — плохо. Не выглядываешь — тоже плохо. Откроешь рот — сглазишь, промолчишь — соврёшь. Определитесь уже, чё вам, блин, надо».       Олегу надо, чтобы все жили дружно и без случайных жертв, но так, увы, не получается.       На самом деле, не так уж важно, что именно стало причиной рождения Птицы — это Серёжа будет прорабатывать с психотерапевтом сам, была бы возможность. Но что бы это ни было, тот вытеснил воспоминания, потому что не мог с ними жить. Не сразу, а лишь с возрастом — потому что ребёнком мог просто не осознавать, что произошло. Но к моменту встречи с Олегом маленький Серёжа уже вполне понимал концепцию «Ты урод и никому не нравишься». Он мог начать думать, что родители «сбежали» от него из-за его ущербности, и жить с осознанием этого оказалось очень тяжело. Поэтому воспоминания вытеснились, но ненависть к себе, такому неправильному, отвратительному и никому не нужному, осталась.       Если всё так, то Птица как раз и есть квинтэссенция самоненависти, не будет её — не будет и Птицы. А значит, Серёжу надо просто убедить: в том, что его бросили, его вины нет. Именно это Олег и собирается сделать, вернее, подтолкнуть в правильном направлении. Но, прежде чем говорить с Серёжей, он хочет проконсультироваться с Птицей: не только чтобы заверить, на этот раз никаких таблеток от шизы и экстремальных методов лечения. Он хочет спросить. Поскольку нужные воспоминания, скорее всего, находятся у Птицы, тот может просто посмеяться и сказать, что Олег — фантазёр и всё себе выдумал.       Птица ещё ни разу ему не солгал. Но, даже если это будет первый, Олег всё равно хочет это услышать.       Слушание по делу Грома затягивается, но не перестаёт освещаться в СМИ. Его адвокат, лощёный франт с внушительным списком выигранных дел, упирает на то, что обвинение до сих пор даже не определилось, кому именно подсудимый передавал информацию. По умолчанию это всё те же неуловимые и коварные диверсанты, но никаких внятных доказательств этому нет. Суицид в одиночной камере — не вариант из-за широкой огласки, но и отпустить Грома с миром, конечно же, нельзя. Ситуация патовая, однако имеет один неоспоримый плюс: в СИЗО бывшему менту однозначно лучше, чем в тюрьме.       Город окончательно стряхивает с себя зиму, покрывается нежно-салатовой дымкой народившейся листвы, шелестит невесомыми лепестками сакур и что есть силы красуется под высоким лазурным небом. Оживают кафе на тротуарах, наполняя улицы запахом кофе и оживлённым гомоном. Потоки машин и пешеходов словно оттаивают, в них чувствуется участившийся пульс мегаполиса, и даже в парках всё приходит в движение. Клетчатые пледы, целующиеся парочки, носящиеся друг за другом дети и даже художники, выбравшиеся на пленэр, — честно говоря, многовато для буднего дня. Олег обходит парк в поисках уединённого места, в процессе вынужденно знакомится с огромным далматинцем, скармливает уткам сэндвич и наконец устраивается с электронной книгой под запоздавшей, ещё совсем голой яблоней.       Первое апреля встречает Олега заострившимся лицом Пчёлкиной: из-под небесно-синей чёлки та улыбается с превью своего нового видео. Улыбается красиво и ярко, но только губами, взгляд колкий и злой.       Новое видео выходит эксклюзивно на платформе Вместе. Полтора часа об эмиграции в Грузии: особенности местного быта, возможные подводные камни в получении ВНЖ и трудоустройстве, интервью с релокантами, их истории переселения, успеха и преодоления. В конце Юля сообщает, что в настоящий момент находится в Германии и следующее её видео будет уже про переезд в эту страну.       После такого воскрешения в публичном пространстве — самое время словить запрос на экстрадицию, но из Default City внезапно сообщают, что уголовное преследование Пчёлкиной прекращено ещё месяц назад по причине недостаточности улик. Было бы вернее сказать: «По причине достаточности улик на компе Грома». Но это, конечно, строго секретно.       В комментариях к грузинскому видео не обходится без хейта — куда без него? Пишут, что Юля продалась Разумовскому, которого ещё не так давно называла главным бенефициаром чумного беспредела и вообще крайне сомнительным персонажем. На комменты Юля не отвечает и от интервью отказывается. Пока Грому ещё можно помочь, не время бросаться словами. Когда Олег спрашивает Серёжу об облачном хранилище, тот отвечает:       — Я дал ей доступ. Она имеет право знать.       Вот только рассказать никому не может. После выхода видео Юлю на всякий случай объявляют иноагентом, а значит, то, что делал Гром, теперь действительно вроде как шпионаж. И всё же видеть Юлю живой и не сдавшейся Олег искренне рад. Ему немного стыдно за собственную — как оказалось, невероятно удачную — попытку продать её Птице, но Юля умнее Грома, а потому не должна быть в обиде.       Минует пёстрая Пасха с её дурацкими атрибутами. На улице наконец по-настоящему теплеет, и Олег перестаёт закрывать окно в спальне. По утрам в дворовых клёнах красиво заливается местный соловей — маленькая птаха с синей шеей. Олег привык к её голосу и теперь просыпается под него вместо будильника.       Не сразу, но с энной попытки Гэвин уговаривает Серёжу убрать от него охрану. Не в правилах Птицы отступать так просто. Было бы логично предположить, что тот затаился и выжидает удобного случая, но почему-то Олегу кажется, что попытка суицида была слишком импульсивным поступком даже для него. Так или иначе, после инцидента на мосту Птица не даёт о себе знать.       Олег интересуется, когда выйдет следующее видео Пчёлкиной.       — В ма-а-е, — зевает Серёжа. Теперь вместо кофе он предпочитает зелёный чай, но даже китайская магия не спасает после трёх часов сна, поэтому Олег старается растормошить его разговором, чтобы хоть как-то заставить проснуться к началу деловой встречи. Он сверяется с навигатором и спрашивает:       — Девятого?       Получая в ответ безвопросительное:       — Как ты догадался.       Июнь выдаётся холодным и плаксивым, тянется бесконечным полусном, а серая рябь Гудзона навевает воспоминания о Питере. Кое-как распогоживается только к июлю, тогда же Олегу начинает казаться, что Птица существует — вот уж парадокс — только в его голове. Тот если и появляется, то не афиширует это и как будто ничего не делает. Или просто рыдает в душе — стоит представить, как Олегу хочется сгрызть себе локти. Этим делу не поможешь, но и расслабляться тоже не стоит: после того, как Птица не показывался несколько лет, явился Чумной доктор.       Олег продолжает обдумывать сценарий их долгожданной встречи и в процессе вспоминает ещё несколько эпизодов, о природе которых раньше не задумывался. Например, что в том альбоме с рисунками птиц и повседневных сцен Радуги были и другие — на которых руки-ноги-головы плохо крепились к телам, а пространство между ними было заштриховано красным. Ещё как-то Серёжа ради шутки сказал новенькому забежать в комнату к местным крутым и крикнуть «Лепший лох! Лепший сосёт!», за что тот предсказуемо огрёб от этого самого Лепшего. Или случай, когда Серёжа до икоты смеялся над сломавшим руку и обмочившимся от боли Виталиком. Самого Олега вся эта картина и стоны хоть и заставили с интересом глазеть, но скорее напугали. А однажды, ещё раньше, он нашёл Серёжу, когда тот подвешивал на дереве котёнка. Что тот собирался делать, Олег так и не узнал, так как пришёл позвать для чего-то другого. В ответ Серёжа недовольно скривился, но котёнка отпустил и с Олегом пошёл.       Выходит, всё это тоже был Птица?       Глядя на нынешнего Серёжу, невозможно представить, чтобы он занимался чем-то таким в детстве, но тогда это не казалось Олегу странным — потому что было, в общем-то, нормой? Потому что дети жестоки — особенно брошенные и уязвимые? Те годы Олег помнит не то чтобы хорошо, наверное, не лучше и не хуже, чем среднестатистический человек его возраста. Конечно, у него есть несколько ярких воспоминаний, которые как будто никогда не терялись, но из-за постоянных размышлений о том времени начинают постепенно всплывать и другие — на первый взгляд, менее интересные. На взгляд того, маленького Олега. Олег же настоящий временами просто не знает, как на них реагировать.       Дело в том, что в воспоминаниях каждый человек вне зависимости от времени действия имеет одно и то же лицо. Это может быть его внешний вид в настоящем или образ, который отчего-то запомнился лучше всего. Прежде Олег никогда не ловил себя на тяге поностальгировать — было бы по чему. Так что образ Серёжи из прошлого померк и смазался, частично заменившись тем, что было перед глазами почти каждый день. Но теперь, отряхнув воспоминания от пыли, Олег сравнивает две картинки и недоумевает: как из такого зверёныша мог вырасти светоч всея Радуги, а затем — и страны. «Кое-кому пришлось знатно диссоциировать. Мда, Олежа. А ты и не заметил».       Но ведь это и не за один день случилось. Просто в итоге Серёжа выбрал не озлобиться на весь мир, а всё-таки социализировался — чему Олег очень рад и даже немного горд за свой посильный вклад в этот процесс. По мере взросления и всё возрастающего желания быть хорошим разрыв между Серёжей и Птицей ширился и в результате вырос настолько, что в одном теле им стало тесно. «Ну и какой из этого всего вывод? В итоге-то что?»       Да, теперь Олег мысленно разговаривает с Птицей, хотя ничего подобного с ним раньше не случалось. Даже в детстве, когда все вокруг рассказывали или, наоборот, ревностно скрывали своих воображаемых друзей, Олег не понимал, в чём прикол. А тут надо же. Говорят, безумие бывает заразно — это определённо их случай.       Перед сном у Олега появляется навязчивая фантазия. Эротической её не назовёшь даже с натяжкой, но засыпается под неё определённо лучше. В ней он лежит на коленях у Птицы, а тот лениво гладит по голове и негромко говорит что-то типа: «Ну и дурак ты, Олежа. Опять дел натворил и раскис. Ничего без меня не можете». Олег в ответ послушно соглашается. Тогда Птица смягчается и добавляет: «Ну ладно. Уже столько пережили, и тут как-нибудь справимся. Давай, хватит страдать. Лучше расскажи что-нибудь интересное».       Ничего особенно интересного с Олегом не происходит, поэтому, перечисляя события прошедшего дня, он быстро засыпает.       Когда наконец включается настоящее лето с тридцатиградусным зноем и грозами, Олега вдруг начинает одолевать неясное беспокойство. Никаких объективных причин для этого нет, но ночью сон подолгу не идёт даже под шум дождя, а от запаха свежескошенной травы и разогретого асфальта свербит в носу. В офисе исправно работают кондиционеры, но стоит взглянуть в окно, как слепящее солнце оттуда, отражаясь в сотнях стёкол соседних зданий, будто впивается лучами прямо в мозг. Мегаполис разогревается, как огромная каменная духовка, закипает к полудню и варится в собственном соку до заката.       Это случается в один из самых жарких дней.       Время к десяти. Устав ждать сообщения, Олег решает прогуляться до кабинета и возвестить о конце рабочего дня. Серёжа обнаруживается на полу: сидит, прислонившись спиной к дизайнерскому диванчику, и методично нажирается Чивасом. Взгляд в стену, ноги вытянуты, растрёпанные волосы налипли к влажным вискам.       В попытке спешно понять, как на всё это реагировать, Олег тихо застывает на месте и так остаётся незамеченным. Глубоко погружённый в свои мысли, Серёжа сардонически улыбается, пьяно хихикает и качает головой. Он вновь прикладывается к бутылке, делает два больших глотка, после чего вяло пытается переползти в более удобную позу и лишь тогда замечает Олега.       — О… И ты здесь.       Эта фраза заставляет напрячься, но Олег успокаивает себя тем, что Серёжа очень пьян и у него заплетается язык. Тот пытается подняться, но, запутавшись в разбросанных по полу ногах, бессильно плюхается обратно и задевает локтем бутылку. Та опрокидывается, заливая светлый ковролин.       — Ой, — растерянно выдыхает Серёжа. В попытке снизить ущерб он оттягивает подол футболки и пытается промокнуть лужу. Олег решает, что пора с этим заканчивать. Он подходит, берёт Серёжу под мышки и для начала сажает его на диван. От резкой перемены высот того сразу же начинает мутить, приходится срочно закинуть его руку себе на шею и бежать в уборную. Там Серёжу рвёт, но как-то слабо. Смыв всё, что было, Олег помогает ему почистить зубы, аккуратно возвращает обратно на диван, после чего на спринтерской скорости сбегает за аптечкой. На полисорб Серёжа кривится, хмурится и капризничает всеми возможными способами, в итоге Олегу удаётся уговорить его только на:       — Глоточек за Вместе. Ещё один — за Гэвина…       — Лучше за Олега, — Серёжа выпивает всё за раз, отдаёт стакан и говорит: — Мы расстались.       Пока Олег осознаёт, тот начинает заваливаться набок с явным намерением прилечь.       — Нет уж, поехали домой.       Что бы там ни случилось, пока перед Олегом стоит вполне конкретная проблема — доставить тело без эксцессов и желательно — блевашей в салоне. Он снова закидывает Серёжину руку себе на шею и так, полуволоком, вытаскивает его из кабинета. Уже в лифте Серёжа вдруг решает пояснить:       — Это я его бросил.       — Тогда чего нюни распустил?       На это Серёжа начинает недовольно сопеть, но в итоге отвечает:       — Я его обидел. Ни за что.       Лифт останавливается, бесшумно уползают двери. Олегу хочется рассмеяться — громко, на весь бетонный саркофаг парковки, но он берёт себя в руки и ограничивается ироничным смешком:       — А нажрался так зачем?       — Я устал.       Ни добавить, ни убавить.       До дома доезжают без приключений. По пути Серёжа засыпает, но, разбуженный, кое-как ковыляет до квартиры на своих двоих. Уложив его, Олег совершает набег на холодильник: быстро жарит спаржу, разогревает котлету, не торопясь ужинает и снова заглядывает в спальню. Серёжа мирно сопит, свернувшись креветкой: обнимает скомканное одеяло и слегка хмурится — вроде порядок.       Олег смотрит на время: двенадцатый час. Ехать к себе откровенно западло, к тому же последствия нервных потрясений Серёжи временами непредсказуемы и могут проявляться с запозданием. Удивительно, но по поводу их с Гэвином расставания Олег не чувствует буквально ничего.       Должен ли он испытывать радость? Воодушевление? Надежду? Непонятно. Зато ему внезапно действительно немного жаль Гэвина. Наверное, это даже в какой-то степени чувство солидарности. Хотя нет — они слишком разные. В отличие от Гэвина, который ни в чём не провинился, своё чувство вины Олег чувствует постоянно и в полной мере, вот только уже не вполне понимая, по поводу чего.       В итоге домой он решает не ехать. Прежде привычный, диван в гостевой спальне ощущается как-то не так. «Сплю на новом месте — приснись Птица на насесте», — бормочет Олег в подушку. Настроение какое-то дурацкое: вроде должен быть раздрай, но по итогу скорее невесёлая клоунада. Он ворочается ещё какое-то время, но в итоге забивает на самокопания и проваливается в сон.       Тёмный мрачный коридор       Я на цыпочках как вор       Пробираюсь чуть дыша       А хотя похуй       «Приснится же…», — Олег переворачивается на спину и тут же замирает, услышав шаги. Общаться с демоном сонного паралича нет никакого желания, поэтому Олег старается поскорее заснуть обратно, но у него предсказуемо не выходит. Особенно после того, как диван ощутимо прогибается под чужим весом. Это не первый раз — работа нервная, сопряжённая с постоянным недосыпом и яркими впечатлениями разного рода. Олег досадливо морщится, мысленно приговаривая «чур меня, чур меня», но это не помогает. Вспыхивает свет, под веками становится неуютно и красно. Приходится открыть глаза.       — Олежа, а ты знаешь, где сейчас Чумной Доктор? — озорно спрашивает Птица.       Пламя зажигалки подсвечивает его лицо снизу — самое то для начала страшной истории. Но всё портит улыбка: ни разу не жуткая. Ему явно не терпится поделиться правильным ответом. Олегу не интересно, но ему нужно время, чтобы окончательно проснуться и оценить обстановку.       — Как я понимаю, довольно далеко.       — Смотря откуда. Хотя ты прав — отовсюду, — Птица заходится звенящим смехом, затем недовольно шипит, и свет гаснет. На несколько секунд Олег полностью слепнет: шторы задёрнуты, а на улице ещё глубокая ночь.       — Сейчас, подожди. Устрою романтик.       Птица уходит и вскоре возвращается с толстой аромасвечкой. Он завёрнут в халат, под которым, наверное, ничего нет, лохматый со сна, но выглядит уже как будто протрезвевшим. Всё это очень мило, но не может не вызывать вопросов:       — А электричество — всё?       — Да, я всё вырубил, — беззаботно отзывается Птица. Он садится обратно на диван и по-хозяйски кладёт руку Олегу на бедро. Сквозь простыню это выглядит почти невинно и всё же удивляет едва ли не больше всего остального. Олег решает пока не акцентировать на этом внимание, вместо этого светски интересуется:       — Можно узнать зачем?       — Потому что не хочу быть куклой куколдуна.       — Что прости?       — Куклой куколдуна, — вновь квохчет Птица. — Ну знаешь, Серёжа наставил тут ещё камер и запаролил отключение наблюдения. Это не проблема, но даже после пароля оно отключается не сразу, а через три часа. Можно взломать, но на это тоже уйдёт немало времени. Короче, я решил не возиться.       Олег согласно кивает:       — Понял-принял. А про Чумного ты почему вдруг вспомнил?       — Про него забудешь, — фыркает Птица. — Сказал бы, что Серёжу паранойя заела, но дело не в этом. Не то чтобы мы с Чумным близко общались, но после переезда я долго не мог с ним связаться. Как и не было. А несколько дней назад мне наконец удалось разузнать, где он сейчас, — вздохнув, он прикладывает свободную руку к сердцу и вдохновенно продолжает: — Должен признаться: я до сих пор под впечатлением от твоего трипа по СНГ. Так что в ближайшее время тебя ждёт увлекательная командировка в Гонконг.       В Гонконг так в Гонконг. Олег не уверен, что правильно помнит, где тот находится, но ничего против не имеет. Он и сам давно хочет познакомиться с Чумным, а там уж по ситуации… Во всяком случае, то, что тот непрост для обнаружения и находится далеко от Питера, уже весьма обнадёживает.       — Спасибо, конечно. Но ты не ответил на вопрос.       — Олежа, не будь занудой, — отмахивается Птица. — Понадобился он мне. Что тут непонятного?       — В общем, примерно всё.       Это не даму в беде спасать, поэтому пояснять, что без чётких инструкций и ясного понимания цели он никуда не поедет, Олег считает излишним. На самом деле ему хочется взять Птицу за руку, погладить ладонь и попросить не говниться. Это приятно и почти наверняка сработает, но прикоснуться страшно — вдруг всё же сон. Даже если нет, одно неосторожное движение — и всё исчезнет, а на такие Олег горазд. Когда он уже почти решается, Птица вдруг резко встаёт с дивана и начинает расхаживать взад-вперёд по комнате. Навернув несколько кругов, он останавливается и говорит:       — Я думаю, что всё как-то сильно затянулось, — пылающий праведным гневом взгляд направлен на Олега, но проходит насквозь и адресован не ему. О чём речь, тот понимает без всяких пояснений, но связи по-прежнему не улавливает.       — Я тоже так считаю.       Птица расцветает в довольной улыбке, собирается что-то сказать, но Олег его опережает. Вздохнув, он добавляет:       — Но не то чтобы от меня что-то зависело. Поэтому я об этом не думаю.       Улыбка Птицы превращается в оскал:       — И что, получается?       — В общем… Вполне, — Олег подтягивается на руках и садится на диване, пожимает плечами и, поразмыслив ещё пару секунд, уверенно отвечает: — Это всё уже в прошлом. Даже если не в прошлом, то довольно далеко. Даже если не так уж и далеко, то нас уже никак не касается. А если и касается, то, мне казалось, вы с Серёжей нашли способ с этим справиться.       Очень искренне, но последнее, очевидно, было лишним. На лице Птицы мелькает гримаса отвращения, но, вместо того чтобы разразиться потоком ядовитых комментариев, он вдруг мрачнеет и на какое-то время замолкает. Взгляд стекленеет, руки сжимаются в кулаки до хруста костяшек. Олег подбирается, спускает ноги на пол и так застывает в напряжённой позе, готовый одновременно извиняться, броситься на помощь и защищаться. К счастью, по итогу ничего не требуется: Птица шумно вдыхает через нос, словно до того не дышал вовсе, и глухо говорит:       — У Серёжи, может, и получилось. А я не могу просто абстрагироваться и забыть. Не знаю почему. У меня не получается, — он насилу разжимает кулаки, зачёсывает назад упавшие на лицо волосы. — Я пытался всё изменить, помочь, перестроить, правда. Но моих сил не хватило, — смешок, — а может, и спасать-то нечего, настолько всё прогнило. Что ж, если не получилось перестроить, может, хватит сил сжечь. Нужно было ещё тогда всё сжечь. Ну ничего, со второго раза получится лучше.       В глубине души чего-то такого Олег и ожидал — после стольких месяцев затишья с одной стороны и постоянного напряжения с другой, но высказанное прямым текстом всё равно пронимает до дрожи.       — Я ещё не всё продумал, но если в общих чертах, то этой стране нужен новый герой! — придя в себя, с энтузиазмом продолжает Птица: — Ну или не совсем новый, а уже примелькавшийся. Может, так даже лучше! Так что ты найдёшь Чумного и предложишь ему работу. И много-много денег, конечно.       — А если он не согласится?       Олег знает, что хочет услышать, но Птица лишь грустно вздыхает:       — Тогда придётся искать нового исполнителя. Но ты постарайся. А если совсем нет, то даже не думай его убить. Поверь, он тебе не по зубам.       Святая простота. Олег хмыкает:       — Спасибо, учту. Но ты правда считаешь, что я буду тебе помогать?       — А почему нет? — наивно хлопает ресницами Птица. — Смотри, я так запугал Серёжу, что он расстался с Гэвином. Ты же этого хотел. К тому же разве Серёжа не сказал тебе сделать для меня всё что ни пожелаю? Но, если тебе всё ещё мало, просто скажи, чего хочешь, и мы договоримся.       Подкравшись по дуге, он садится на диван, соблазнительно выгибается, прижимаясь ближе, призывно заглядывает в глаза снизу вверх. Его ладонь по-хозяйски возвращается на Олегово бедро, а дыхание дразняще щекочет шею. Олег запускает руку в отросшие волосы, пропускает их сквозь пальцы и снова чуть сжимает у затылка. Родной запах парфюма, пота со сна и зубной пасты, пусть и разбавленный подступающим похмельем, манит упасть носом меж выступающих ключиц и наконец вдохнуть полной грудью. Олег говорит себе, что ещё успеется, хотя вовсе в этом не уверен. От поцелуя в нос Птица смешно морщится, дёргается, чтобы добраться до губ губами, но не тут-то было. Хватка в волосах становится крепче и не даёт преодолеть жалкие сантиметры. Олег качает головой:       — Ты правда думаешь так договориться?       — Ах если бы, — томно вздыхает Птица. Он чуть отстраняется, поворачивает голову и по-кошачьи трётся щекой о предплечье. Холодный кончик носа чертит дугой по вмиг вспыхнувшей коже. Не отводя взгляда, Птица говорит:       — Нет, Олежа, это просто приятный бонус. Взаимно приятный, если ты ещё сомневаешься.       От неожиданности Олег разжимает пальцы. Он так мечтал это услышать, но теперь не может поверить. Ситуация откровенно не располагает, но, что ещё хуже, такая ложь одновременно злит и заставляет впадать в уныние. Видя его замешательство, Птица фыркает, поправляет волосы и смирно усаживается рядом. Даже руки на коленях складывает. Так они и сидят какое-то время, в тишине, рассматривая пляшущие отсветы беспокойного пламени свечи. Пока Олег вдруг не вспоминает, что это именно та возможность, которую он так долго ждал.       — Хорошо. Давай договоримся.       — Вот и славненько! — хлопает в ладоши Птица. От нетерпения он вскакивает на ноги, но тут же вспоминает про свою роль и падает перед Олегом на колени. — Я весь внимание. Чего хочет мой сладкий славный Олежа?       Он складывает руки на чужих коленях, любопытно заглядывает в глаза. Для него это игра, но на сей раз Олег уверен, что сможет застать его врасплох. Такого Птица точно не ожидает, и именно поэтому может отказать. Хотя, учитывая, чего он просит, сделка вполне выгодная. Что до последствий, обещать — не значит жениться. Всё это ещё не завтра, и Олег надеется найти выход со временем, по ходу дела.       — Я хочу, чтобы ты ответил на два вопроса, — Птица выгибает бровь, недоуменно склоняет голову к плечу и молчит. Должно было прозвучать безобидно, но тот что-то не выглядит особенно обрадованным, поэтому Олег спешит уточнить: — Только честно и без увиливаний.       Несколько секунд Птица сканирует его лицо рентгеновским взглядом, явно подозревая подвох.       — Ну, допустим, кря, — он поднимается с пола и, шагнув на безопасное расстояние, складывает руки на груди. — Спрашивай.       — Когда ты появился?       Птица удивлённо моргает.       — Ну… Минут сорок назад.       Похоже, он действительно не понял. Перебрав в голове несколько дурацких формулировок, Олег поясняет:       — Как Тайлер.       Даже после этого Птица всё ещё выглядит озадаченным, хмурится, словно тяжело размышляя над чем-то.       — Ты обещал отвечать честно, — на всякий случай решает напомнить Олег.       — Ничего я не обещал, — буркает Птица. — Но мне вроде и не нужно. Просто не пойму, чего ты добиваешься.       — Просто ответь на вопрос, как считаешь нужным.       — Ладно, — кивает Птица. Он задумчиво трёт подбородок, прищуривается чуть налево и вверх. — Я, правда, точно не помню. Но мне почему-то кажется, что был конец лета. Или начало осени. Помню запах яблок. А вообще ты, наверное, забыл: Серёжа тебе рассказывал. Ну, сон про белую ворону и как он там летал. Мне кажется, ты тогда тоже уже был. То есть… Серёже было восемь. Да, наверное, так. Точнее не скажу.       Это именно то, что Олег ожидал услышать. Не ясно, хорошо это или плохо, но от открывшейся перспективы, что он может оказаться всё-таки прав, второй вопрос задавать бесконечно страшно. Но выбора особо нет — сейчас или никогда. Чтобы не сидеть как истукан, Олег заставляет себя выдавить глухое «хорошо».       — Мог бы что и поинтереснее спросить, — мигом начинает паясничать Птица. Он по-детски дует губы, но явно доволен тем, что легко отделался.       — Всё ещё могу.       — Удиви меня.       — Как Серёжа попал в детдом? Что тогда случилось?       Как в прорубь с головой. Птица если и выглядит удивлённым, то точно не нервничает. Он оценивающе сканирует собеседника взглядом, выдыхает смешок и говорит:       — Ты никак на терапию Серёженьку отвести собрался?       Олег не отвечает. Покер-фейс держать нет нужды, внутри и так всё натянулось до звона и на время умерло, затаившись.       — Ладно, слушай, — принимает правила игры Птица. — Всё из-за этого куска дерьма. Я бы сказал «маленького», но дерьмо весом три кило маленьким не назовёшь. «Серёженька… У мамы с папой скоро будет для тебя подарок», — передразнивает он. — И Серёжа ждал, как дурачок какой-то. Впрочем, в четыре года это простительно.       На этом моменте у Олега появляется нехорошее предчувствие. Конечно, ничего хорошего ждать и так не приходится, но тут он впервые задумывается о том, что, возможно, не хочет знать эту историю.       — Когда они принесли в дом это нечто, оно даже молчало. Но ты бы видел его рожу! Всё скукоженное, гадкое… — Птица в отвращении передёргивает плечами. Увлечённый рассказом, он, очевидно, злится, но делает это не так, как обычно. Не напирает и не злорадствует, а, скорее, агрессивно жалуется:       — И днём, и ночью этот визг, вонь. И все носятся, как в жопу укушенные: пуся это, пуся то. А мне ни подарка, ни вообще больше ничего! Ни в зоопарк, ни лего, которое, между прочим, тоже обещали! Я, чтобы хоть как-то на себя внимание обратить, даже говорить начал нормально. А то они ж думали, что я какой-то отсталый. Ну так пока всё было хорошо, о чём мне было разглагольствовать? Но хрен там плавал! Пока пуся орёт, нам не до тебя, а когда спит — ешь кашу и помалкивай. Не действуй на нервы. И вообще, тебе что, жалко, что ли, если пуся твоего любимого зайца погрызёт и обслюнявит всего? Вон он ей как понравился! С братиком нужно делиться, привыкай. А я не хотел привыкать! — выкрикивает Птица.       Взгляд у него дикий, Олег вообще не уверен, помнит ли тот, где находится. Наверное, для первого раза это нормально. Первого в том плане, что до этого никто об этом не слышал. И, положа руку на сердце, Олегу очень не хочется, чтобы слышал кто-нибудь ещё.       — Мне это всё надоело! Я хотел как раньше! — Птица утирает запястьем нос и говорит уже тише: — Поэтому, когда никого не было рядом, я взял канцелярский нож, залез на кроватку и ткнул. На самом деле не сильно — было неудобно через перегородку, да и страшно. Но кровищи было… Я жутко перепугался. На визг прибежали эти, стали тоже орать. Отец меня пнул в живот и стал бить, орал, что я урод ненормальный. Наверное, убил бы, но кто б тогда пусю в больницу повёз. Так что они свалили, а я остался один в запертой квартире. Два дня куковал, пока менты дверь не вскрыли. Гололёд, машину занесло, все трое всмятку. Ну что, всё ещё хочешь, чтобы Серёжа поделился с психотерапевтом? — без какого-либо перехода спрашивает он.       Внезапно всё заканчивается: Птица успокаивается, ритм его дыхания выравнивается, а взгляд перестаёт быть стеклянным — не злой и не презрительный, но Олег его всё равно не выдерживает. Он рассыпается под ним, как песчаный замок, как пазл из картины на десять тысяч. Ему вдруг за очень многие годы по-настоящему хочется плакать, хотя казалось бы. Но именно в этот момент осознания ему и больно, и радостно, стыдно и бесконечно обидно одновременно. Эмоций слишком много — в реальность Олега выкидывает лишь запоздало напомнившая о себе потребность дышать.       Не дождавшись ответа, Птица считает вопрос риторическим. Он поправляет халат, убирает за уши волосы и холодно говорит:       — Признаю — этого я не ожидал. Вижу, тебе понравилось представление, но сейчас давай ты подберёшь сопли и перейдём к делу. Своё обещание я выполнил, а Серёжу успеешь пожалеть потом.       Он всё ещё не понимает.       Но что верно, то верно — не время раскисать. Олег сглатывает ком в горле, кашляет, возвращая голос, и говорит:       — Знаю, мы так не договаривались, но у меня ещё один вопрос. Последний.       Птица закатывает глаза.       — Так давно не виделись, могли бы уж чем-то приятным заняться, — он показательно тяжело вздыхает, недовольно косится на Олега, но, решив, что препираться будет дольше, устало тянет: — Ладно, валяй уже.       — Когда появился Серёжа?       Птица смотрит как на умалишённого, растягивает губы, чтобы выплюнуть очередной ехидный комментарий, но в итоге обходится без этого. Видимо, у Олега в тот момент настолько несмешное лицо, что веселиться перед ним как-то не получается, поэтому Птица неуютно поводит плечами и осторожно спрашивает:       — Что ты имеешь в виду?       — Сам подумай, — предложение интересное, но, будь всё так просто, они бы действительно занимались сейчас чем-то более приятным. Олег берёт себя в руки и начинает загибать пальцы: — Ты всегда говоришь про него в третьем лице, но сейчас ты рассказал историю, используя «я». Тебе было всего четыре, но в то же время ты уверен, что появился уже в детдоме. У тебя находятся все воспоминания, в то время как у Серёжи есть доступ далеко не ко всем. Ты знаешь его мысли и желания, но не наоборот…       — Что ты хочешь сказать? — обрывает Птица.       Сам того не замечая, он пятится назад и, коснувшись спиной стены, испуганно вздрагивает всем телом. Белые пальцы рыболовными крюками впились в предплечья, взгляд исподлобья, как перед последней отчаянной атакой. Но всё тайное однажды становится явным, и на этот раз Олег не намерен дать Птице вновь улизнуть от встречи с правдой.       — Это не добрый, хороший Серёжа проваливается в тебя, чтобы время от времени выпускать пар. Это ТЫ придумал милого, идеального Серёжу в качестве защиты. От страха. Чтобы людям вокруг меньше хотелось тебя обидеть, потому что, пока ты пытался быть собой, ты был «странным и ненормальным». Никто не хотел с тобой дружить и помогать тебе.       — Этого не может быть, — Птица мотает головой, повторяет шёпотом: — Не может быть. Зачем ты всё это говоришь?       На последней фразе голос срывается и резко даёт вверх. Птицу начинает трясти — кончики свисающих прядей едва заметно дрожат. Всё, что разрушает привычную картину, — опасность, а при опасности выбор один: бей или беги. Олег в своё время выбрал ударить. Что выберет Птица — не так важно, но, чтобы поставить точку или, наоборот, дать повод возразить, Олег добавляет:       — А потом ты увидел, как можно иначе. И сначала всё было нормально, но потом хорошего Серёжи стало слишком много. Наверное, непросто было показывать его всем кроме меня, так что ты не стал делать исключения. И я просто забыл, что когда-то было иначе. А потом забыл и ты сам.       — Нет, — Птица закрывает лицо руками и медленно оседает по стене на пол. — Олег, зачем?..       Терпеть это дольше нет никаких сил. Олегу и самому до смерти страшно от того, что он натворил. Он вскакивает, едва не падает на негнущихся от напряжения ногах и садится рядом с Птицей. Тот всхлипывает, что-то неразборчиво мычит и продолжает держаться за голову.       — Олеж… Так больно.       Олег аккуратно отводит его руки.       — Где болит? Посмотри на меня.       Птица будто и правда пытается, но у него не получается, как если бы он был обдолбанный в хлам. Пока Олег думает, стоит ли пытаться его растормошить или, наоборот, лучше уложить и не трогать, Птица начинает плакать. Даже не так: из распахнутых глаз непрерывным потоком катятся слёзы, при этом лицо расслабляется, теряя вообще хоть какое-то выражение. Олег чувствует, как открывает для себя новый уровень ужаса. Болит у Серёжи, как правило, голова. Олег осторожно берёт его лицо в ладони и вновь не получает никакой реакции. Тонкая кожа на висках раскалённая, как при лихорадке, а под ней бьётся совершенно сумасшедший пульс.       Можно ли в столь юном возрасте умереть от инфаркта? Олег не знает, но, даже если нельзя, Серёжа — человек особенный. Мелькает мысль вызвать скорую. Идея хорошая, но для этого придётся вернуться к дивану и найти мобильный. Словно подслушав, Птица тут же решает эту внутреннюю дилемму: у него закатываются глаза, а тело обмякает и начинает безвольно заваливаться. Олег укладывает его на пол, на всякий случай набок, и прыгает к телефону.       Пока на том проводе отвечают и перебрасывают звонок, Олег держит Птицу за руку. Пульс сильно замедляется, а может, растягивается время. Но главное — он есть, о чём Олег и сообщает, когда его наконец спрашивают о состоянии пациента. Обещают приехать за десять минут. Вроде бы совсем немного, но, сбросив вызов, Олег понимает, что это целых шестьсот секунд неизвестности, за которые может произойти что угодно. На периферии сознания мелькает мысль, что Птица мог правда чем-то закинуться и неплохо бы сходить в комнату проверить. Даже если и так, всё это сейчас неважно.       Птица выглядит расслабленным — будто просто мирно спит, оранжевые отсветы красиво играют на его остром профиле. Олег смотрит на него, ловя каждый вдох всем своим существом, и думает о том, что снова совершил ту же ошибку: хотел как лучше, но в итоге поступил эгоистично, не позаботившись о последствиях. И Птица, и, уж тем более, Серёжа не хотели вспоминать правду. Так на кой она нужна?       Острое желание выйти в окно Олег давит напоминанием, что у него есть как минимум одно незавершённое дело. Можно было бы понадеяться, что, очнувшись, Птица ничего не вспомнит… Но такого подарка судьбы Олег точно не заслужил, поэтому он просит мироздание и всех богов, чтобы тот просто очнулся.       Его желание исполняется, но лишь спустя восемь часов.       Сумасшедшая ночь позади, Серёжа доставлен в больницу, состояние стабильное. Диагноз — нервный срыв, что, пожалуй, правда. Чтобы пресечь огласку, Олег принял меры, ради чего поставил среди ночи на уши всех, до кого смог дотянуться, но по итогу надеяться на успех не приходится. Да и чёрт с ним. Небольшой отсрочки — хотя бы до того, как Серёжа придёт в себя и его можно будет забрать домой, — вполне достаточно. Готовый неотступно ждать этого момента, Олег встречает в палате рассвет, но после отступившее напряжение и бессонная ночь дают о себе знать. Сам не заметив как, он засыпает под мерный писк приборов, а просыпается от того, что его гладят по волосам.       В первый момент Олег решает, что это ему снится, — уж очень похоже на привычную, ежевечернюю фантазию. Счастливо улыбнувшись, он выдыхает: «Тайлер». Рука, перебирающая волосы, застывает, и спустя пару секунд сверху хмыкают:       — Ты неправ, Олег.       Сладкая нега сна мгновенно рассеивается. Сердце больно сжимает, Олег вскидывается, отчего едва не падает с маленького неудобного стула. Свет позднего утра заливает палату сиянием, заставляет гореть медные волосы и слепит глаза. Олег щурится, спросонья не в силах понять, кто перед ним.       Кто бы это ни был, он ловит Олега за руку, удерживая от падения, а после говорит:       — Ты неправ, потому что я никогда не боялся людей. Да, милым оказалось быть выгоднее, чем опасным. Но по-настоящему боялся я другого — того, что ты уйдёшь. Потому что устанешь со мной возиться, потому что найдёшь кого-то лучше. И тогда я решил, что стану таким, чтобы никого лучше меня не было, — несмотря на уверенный тон, Птица прячет взгляд и под конец неуютно пытается отнять руку. — И, наверное, какое-то время у меня получалось. Но потом время от времени…       — Ты начал уставать.       Олег прячет его ладонь меж своих, сжимает мягко, но крепко, давая понять, что он здесь и готов слушать дальше. Он пока не может не то что осознать, но даже поверить в то, что слышит. Где-то в глубине души ему хочется отпустить себя и, как совсем недавно Птица, возразить: «Этого не может быть! Зачем ты такое говоришь?!» Но для этого ещё будет время, и Олег обращается в слух, забывая дышать, когда Птица продолжает:       — Да. Мне так это не нравилось, но я не мог от этого избавиться, как бы ни хотел. Поэтому я решил… Максимально от этого дистанцироваться, — он цыкает, качает головой, недовольный то ли формулировкой, то ли собственным поступком, — и так получалось даже лучше — более естественно. Настолько, что я забыл, кто я на самом деле. И, как только это произошло, Серёжа тоже забыл, для чего изначально был создан.       Какое-то время они молчат. Всё так же держатся за руки, и каждый думает о своём. По крайней мере, Птица, потому что Олега вдруг накрывает куполом звенящей тишины. Это похоже на температуру выше тридцати девяти, когда после лихорадки и озноба вдруг становится почти хорошо. Почти — потому что, несмотря на слова о собственной важности и взаимности, на всё то, что он никогда даже не мечтал услышать, Олег понятия не имеет, что с этим теперь делать. Точка невозврата пройдена: теперь как раньше уже точно не будет, даже если очень захотеть — притвориться не выйдет. Серёжа забыл себя и всё перепутал не ради любви к искусству и не ради выгоды, а потому что ему было очень тяжело. И, напомнив ему, Олег точно не сделал легче.       — Жалеешь, что вспомнил?       Птица выдыхает смешок:       — А ты? Расстроен, что никакого Серёжи здесь нет и никогда не было?       На Олега он по-прежнему не смотрит. Ах, если бы всё было так просто, но Олег не строит иллюзий: со второй личностью ему тоже ещё предстоит объясниться.       — Почему же? Вполне себе был и есть. Просто он ненастоящий. У него в глазу что-то застряло.       — А я? — как-то растерянно спрашивает Птица.       — А ты — тот Серёжа, с которым я когда-то захотел дружить.       Олег готов повторить это тысячу раз в разных вариациях, сколько потребуется, до тех пор, пока Птица не почувствует себя настоящим и значимым, нужным и цельным.       — Прости, что забыл об этом. Знаю, прошло слишком много времени, но я готов попробовать исправиться.       Птица хмуро оборачивается, явно собираясь что-то возразить, но, глядя на Олега, постепенно расцветает счастливой улыбкой, которую тот никогда не видел прежде. А может, и видел, но очень давно.       — То есть… Ты не уйдёшь?       Олег энергично мотает головой, потому что горло вдруг сдавливает. Он ведь и правда собирался, хотя в детстве так не любил Маленького Принца. В любом случае уже слишком поздно — по многим причинам, не только из-за ответственности, о которой столь прямо говорил тот, другой Серёжа, но и потому, что Олег больше не собирается сдаваться — не теперь. Теперь он точно уверен: они смогут пережить и преодолеть всё, что бы ни подкинула жизнь, но только вместе.       — Я понимаю, что тебе может быть нелегко общаться с другими людьми… — к этому никто из них пока не готов; Олег ерошит волосы на затылке и почему-то чувствует себя смущённым, говоря: — Но хотя бы, когда мы вдвоём, не прячься от меня больше, ладно?       Птица кривится как от зубной боли, виновато отвечает сквозь косую улыбку:       — Я не то чтобы всегда могу это контролировать.       — Не можешь или думаешь, что не можешь? — дабы показать, что это не упрёк, Олег наклоняется ближе и с заговорщицким видом играет бровями. Птица по-прежнему выглядит напряжённым, но, не удержавшись, в результате прыскает от смеха.       — И то правда, — он клюёт поцелуем Олега в бровь и тут же шипит от боли: игла от катетера впилась в вену. Олег поспешно убирает руку, проверяет, не задел ли что ещё, извиняется и слышит в ответ: — Хорошо. Давай попробуем.       У Птицы алеют кончики ушей, а может, так кажется из-за солнца. Олег берёт его руку и переплетает пальцы. Он всё ещё боится почувствовать себя счастливым, но, как ни крути, момент для этого самый подходящий: Птица в безопасности, пришёл в себя и хочет быть с ним, а всё прочее…       Гори оно синим пламенем.