Дети Прометея

                    За двадцать лет существования в новой эпохе привыкаешь ко всему, кроме сгнившей бабы между ног. Хрипы и шарканье гонят дрему прочь. Леви поднимает заспанное лицо — сердце ухает в пятки. К нему в гамак лезет женщина не первой свежести. Ожившая обложка старых комиксов про зомби. Тоскливая, голодная и вонючая. Она красуется полипами и лоскутами засохшей кожи, манит белыми червями в глазнице. Носит лохмотья и смердит «Гнилью N5». Такие нынче стандарты красоты: их диктует масса. «Голову с плеч!» — звонкий голос Изабель заполняет череп, вертится внутри ржавым йо-йо. — Господь, упокой ее душу, — сипло бормочет Леви, разглядывая срез полости с густой тухлятиной. Морщится. — Вот дрянь! Он брезгливо трясется и нервно спихивает тело с гамака. Жижа оседает на брезенте гнойной росой, пропитывает черную ткань джоггеров. Воняет так, что тянет блевать. Мачете опять грязное: к лезвию липнет зернистая каша, похожая на горсть мясных личинок. Внизу бродят кадавры с реакцией заторможенных пираний. Выжидают. — День другой — дерьмо все то же, — вздыхает Леви и цокает языком.

×××

Заброшенная станция похожа на громоздкого зверя, навеки застывшего во времени. Оно чесало зубы о бездыханные лопасти, пачкало мхом каменный остов. Раньше это водохранилище служило аккумулятором для ближайших поселений — сейчас заражено живой гнилью. Рыбацкая лодка, прибитая к берегу, баюкает обглоданный труп. Возле нее снуют мертвецы, тревожат зеленое покрывало из ряски. Некоторые лежат на траве в окружении мошкары, пытаются сдвинуть с места разбухшие ноги. Пытаются ползти. Кожа трещит, лопается — мухи пируют. Леви несется к ГЭС с двумя мачете. В легких схлопывается вселенная, по мышечным волокнам скачет электричество, а в боку — снова и снова взрываются петарды. Триста метров. Вдох-выдох. Воздух жжется. Линялая боксерская майка липнет к коже, грязные бинты мелькают на периферии серыми всполохами. Двести метров. Лямки рюкзака натирают, в нем самое необходимое (а по сути ни-ху-я): трусы, огрызок мыла, пустая фляжка, веревка и ингалятор в холщовом мешочке. Единственная радость — потертый портсигар, набитый сигаретами разных марок. Кубинские, немецкие, американские… «Господь, позволь мне накуриться перед смертью», — мысленная молитва теряется в грохоте крови. Сто метров. Леви — твердое топливо. Чиркнешь спичкой — все сгорит. Под маской мокро. В желудке пусто: Леви толком не ел около недели. Перебивался дикими яблоками, мелким зверьем и прочей дрянью, от которой не выворачивало. Он устал. Решил выспаться в кой-то веки: выбрал тихое место, смастерил гамак из брезента, закрепил тросы между деревьями и… чуть не лишился яиц. С каждым годом выживать все сложнее. Стареет? Едва ли. Разве что кризис среднего возраста настиг, вот и тянет жаловаться на судороги и приступы мигрени. Десять метров. Увитая плющом пристройка, мутные окна. На двери — амбарный замок. Леви скверно различает реальность, действует на звериных инстинктах. Не помнит как: прячет оружие в ножны, семенит по выступу вдоль окон, разбивает стекло и лезет внутрь. Качается — у него выбор: упасть назад (в тухлую воду) или вперед (там неизвестность щерится осколками). Вперед. Леви не любит шумные компании, а вот сюрпризы бывают разные. Он режется, падает, бьется коленями — стекло кусает ладони. Слепо ползет вперед, бьет себя в грудь, заставляя сделать вдох. Дышать, я сказал! Кажется, выплевывает ломоть легкого, когда срывает с лица хоккейную маску. Захлебывается кашлем и дышит-дышит. Шумно, с перебоями. Жадно, как испуганная рыба, брошенная в пустое ведро. «Ты кто? Святой? Ангел?» — дразнит память. — Заткнись, ты бредишь… — говорит Леви и ухмыляется, когда слышит смех десятилетней давности. «Возьми, он напомнил мне о тебе…» — В жопу себе засунь. Полумрак шевелится. Грохот и болтовня привлекают внимание мертвых рабочих. Они возбужденно мычат, тянут мосластые руки. Толкают друг друга, не желая делиться свежим мясом, а Леви хрипло смеется. Господь не позволяет ему наесться дыма, зато посылает лучшие моменты жизни под воспаленные веки. У Леви их мало. Меньше, чем осталось сил. Мертвецов всего пять-шесть, но они ему не по зубам. Не сейчас. Леви облизывает пересохшие губы под шорох мачете. Сидит на полу, раскинув колени, задницей на истоптанных берцах. Ждет. Смотрит, как Смерть дергает гнилье на ниточках, клацает челюстями и приветствует его десятками прелых пальцев. Леви чует Ее запах: сладкая вонь грибковых ногтей на ногах стариков. Он бормочет — выученные молитвы слипаются в памяти хлебным мякишем. — Отец мой, живущий на небесах… Бахает гром. Ближайший кадавр падает на колени (у него дырка в башке) и блокирует путь. — … помоги мне воскреснуть… крестным путем вместе с Марией… страдал при Понтии Пилате… Шлеп-шлеп. Кадавры валятся на пол. Леви мажет языком по трещинам на губах. С трудом сглатывает сухой ком. — Отец, я оказался… слабым и неверным сыном Твоим… Я верую… В горле щиплет, плечо чешется. Клопы, что ли? Леви поворачивает голову — видит мясные дырки с желтушным белком, язвы на лбу и зубы, застрявшие в его разодранном мясе. Кадавр. Довольный такой. Грызет его, паразит эдакий. Леви хмыкает и засаживает мачете в мягкий череп (не череп — сгнившая тыква). — Аминь, сука, — говорит и валится на другой бок. Где-то далеко хрустит стекло. — Прием. Пятый сектор, нужна помощь. Здесь мальчишка. Заражен. Заберем для Зоэ. Пусть развлекается. Давай лошадь. Шуршащий бубнеж. — Говорю, в город отвезти надо — лошадь нужна, Кирштейн! Идиот. Отбой. Леви кашляет и щурится, прикрывая укус ладонью. Над ним склоняется бледное пятно с красной точкой. Очертания размываются. — Я не мальчишка… — Заметила уже. Выпирает что-то. Сиськи. Женщина, значит. — Ты кто? — пьяно флиртует Леви, улыбаясь. Тянется кровавыми пальцами, сладко выдыхает: — Демон? — Молчите, у вас бред. — Кусаешься… — Еще как. — Пауза. — Меня зовут Микаса Аккерман. Я ввела вам экспериментальную вакцину, а не укусила. Моя группа доставит вас в безопасное место. А сейчас засыпайте, сэр. Все будет хорошо. — Идти надо, — ворчит Леви и пытается сесть, опираясь на руку. — Ждут меня. Там. Щелчок — он знает этот звук. На него навели ствол. — Я сказала: засыпайте, сэр. Не надо сопротивляться. Сэр. Хорошо? Леви и не может: все плывет — его клонит в сон. Он борется из последних сил, потому что борьба — основа его жизни. — Что за… да отрубайся уже, чтоб тебя! Почему ты не отрубаешься, хоббит прокля́тый?! Снова пауза. — Если Аккерман проиграет… моя прелесть, мы съедим ее... Мы съедим ее целиком, — обещает Леви, прежде чем отключиться.

×××

Резкое пробуждение. Дезориентация. Леви не понимает, где находится. Это очередная община людоедов, познавших прелесть санитарии? Суррогат цивилизации людей, что служат кормежкой для первых? Или… чистилище? Леви прочищает горло и трет кулаком здоровый глаз. Зевает. Куцая борода — ненадежный ориентир, но чутье делает ставку на сутки-двое условного анабиоза. Койка, несмотря на привычную нищету подобных мест, кажется Леви лучшей лежанкой за последний год скитаний. На ней нет ни крови, ни засохшей спермы, ни другой грязи, как в заброшенных домах. Вонючих клопов и кусачих клещей тоже нет, не говоря уже о тараканах. Тараканьи колонии шустро плодились в бывших жилых помещениях, заменяя людей. Больничная сорочка свежая, хоть и порядком застиранная. Леви долго нюхает ее и руки, чтобы сполна насладиться чистотой. Ему часто приходилось смердеть не хуже кадавров: по пути попадалось мало годных водоемов. На тумбе — кувшин с водой, рядом на стуле — ножны с мачете и рюкзак. Комната в целом опрятная, словно здесь недавно обновили краску и содрали всю паутину. Леви пьет (острый кадык елозит туда-сюда), попутно цепляя взглядом новые детали: компактный простенький стол и комод, безымянная коробка, детские рисунки на стенах. Напротив изножья висит карикатурный клоун с круглым леденцом на палочке — Леви давится и кашляет. — Фу, — кривится он и срывает листок. — Урод. Покачиваясь возвращается на койку, берет сигарету и щелкает зажигалкой. Во рту мерзко, будто кадавры насрали, — Леви глушит привкус дерьма ментолом, от которого осталось одно название. Он курит и смутно припоминает короткие вспышки яви среди плотного небытия. Смотрит на пластыри, присосавшиеся к локтевым сгибам и тылу ладоней. Вспоминает, как выдирал постоянные катетеры; как женщина, спрятавшись за медицинской маской, каждый раз тяжело вздыхала и вновь мучила его вены. Это бесило, но Леви никому не причинял боль: его не держали, не связывали, не дурманили (визитные карточки мародеров), поэтому он хулиганил из вредности, но все же позволял себя исследовать. Чуть позже приходит молодой мужчина. Представляется Моблитом, проверяет рефлексы и реакцию зрачков, задает вопросы — Леви молчит. Ест худо-бедно размятый батат с кусочками кожуры, запивает крепким теплым чаем и жмурится от удовольствия. Сносная еда для его неприхотливого желудка — внутри тепло и приятно. Моблит снова пытается наладить контакт, а Леви не изменяет себе: прикидывается тупым и немым. Он ждал другого человека. Человека, который держал его на мушке и всадил вакцину в шею. Ждал ее. Женщину с красным глазом.

×××

Женщина с красным глазом навещает его поздно вечером. Не женщина — девушка лет двадцати. Красивая, зараза, сисястая. Не с красным глазом: глаза вообще нет. Раневой канал для безопасности и эстетики прикрыт красной заглушкой. Увечье слева, а у Леви — справа, будто зеркальное отражение. У него шрамы на лице, они пересекают глазницу тремя бледными полосами. Роговица мутная — бестолковый инструмент, но он привык за семь-то лет. — Боитесь клоунов? — спрашивает Микаса, разворачивая скомканную бумажку. — Леденцов, — ерничает Леви и берет новую сигарету. Огрызок первой валяется в надколотой кружке. — Ну? Какая легенда у вашего города? Ты же пришла ввести меня в курс дела? — Вы правы. Итак, повторюсь, если вы забыли. Меня зовут Микаса Аккерман. Я… местный шериф. Леви давится дымом — Аккерман закатывает глаза. «Шериф? Ты? Ты всего лишь девчонка», — вопит его вид, но он молча усмехается и продолжает облизывать ее взглядом. Она вооружена, собрана и спокойна. Холодная ярость прячется в родинках, уголках губ и напряженных пальцах. — Как ваше имя? — Леви. Просто Леви. — Добро пожаловать в Харбор, Леви. Кстати… — Микаса достает из коробки покоцанную хоккейную маску и кладет на чужой рюкзак. — Подумала, что эта вещь важна для вас. — Леви не реагирует, а она продолжает: — Население около двух сотен человек. Вы находитесь в безопасной зоне. Харбор дает приют всем, кто в нем нуждается. Можете оставаться здесь, сколько потребуется, но взамен вы должны приносить пользу городу. Что вы умеете? — Цветочки выращиваю, с инструментами и материалами дружу. Дерево, железо, плевать. — А сорняки мачете рубите? — Ага, всякую неугодную мне биомассу… Я сам по себе, поэтому свалю при первой возможности, шериф. — Мы не собираемся вас удерживать насильно, Леви. — Аккерман бьет двумя пальцами по сонной артерии, и Леви неосознанно трет свою шею, натыкается на очередной пластырь. — Вакцина, которую я вам ввела, несовершенна. Прошу вас задержаться хотя бы на неделю, чтобы мы проследили за реакцией организма. Вас укусили, но вы в сознании… пока что. — Само собой. Я к твоим услугам всю неделю. Ты спасла меня, я отвечу добром на твое добро. Сделаю все, что скажешь, и мы квиты. Добро? — Договорились, — кивает Микаса и собирается уйти. Задерживается в проеме. — Чуть не забыла… С завтрашнего дня вам положено носить, ммм… специальное устройство в целях безопасности наших жителей, — она крутит пальцем вокруг искусанных губ. — Не понял. Намордник, что ли? — Ограничитель, все верно, — кивает Аккерман и стреляет глазами в сторону хоккейной маски. — Ваш не подойдет. Слишком легко снять и… облезлый весь, как… «… как ваша бороденка», — говорит ее взгляд. — … как помойный енот, — говорит она вслух и запирает за собой дверь.