Дети Прометея

              Леви чешет укус через пластырь и достает третью сигарету: какой смысл беречь здоровье и курево, если тебя цапнул кадавр? Господь все же позволяет ему накуриться перед смертью. Перед обращением в шмат тупого зубастого мяса. Желание сделать харакири в голову шуршит в ухе, как вылупившаяся личинка. Вакцина? Дерьмо нежити! Леви не видел ни одного выжившего после укуса, ни одного излечившегося. Исход всегда один: бродить в стаде себе подобных, мычать, методично гнить и однажды словить пулю свободы. Аккерман хороша. Ловко расправилась с кадаврами на заброшенной станции, когда явилась одноглазым ангелом с титьками четвертого размера. Леви не стыдно. А чего? Ему подыхать скоро. Лихорадки нет, мысли не путаются. Или Леви кажется? Все это: убежище, шериф, вкус сигарет и даже уродливый клоун с блевотным красно-зеленым леденцом. Вдруг окружающее — глубокая мертвецкая кома? Индивидуальный канал, подключенный к сети массового телевидения новой эпохи? Бред. Спать надо. Леви спит крепко и без снов: крошево снотворного в чае работает исправно. Просыпается ранним утром, садится на кровати и разминает шею. Растрепанная женщина в очках приносит ему завтрак и представляется Ханджи Зоэ. Она ест вместе с ним, уплетая овсянку с яблоками, словно это деликатес из гусиной печени. Леви такое добро не пробовал — читал однажды. — Подумать только: раньше овес считался сорняком и нещадно истреблялся, а потом им начали кормить скот, — говорит Ханджи, а он коротко мычит, выражая чуткость деревенского дурачка. — Как ты себя чувствуешь, а? — Терпимо. Но пасть освежить не помешает. — И побриться? — И побриться. После плотного завтрака Зоэ ведет его в коридор. Манит за собой и улыбается, будто ему есть дело до ее фальшивого радушия. Она постоянно оглядывается. Очевидно, чтобы не проворонить момент рождения потенциального кадавра. Напрасно: Ханджи не в его вкусе. Пока что. — Это тюрьма, что ли? — интересуется Леви, заранее зная ответ. — Бывшая тюрьма. Мы ее облагораживаем, как видишь: чиним, укрепляем, уют наводим… краску освежаем. Детишки рисуют — мы вешаем на стены их творчество, а снаружи есть красивое граффити. — Угу, видел. Очаровательно. Где поссать можно? Зоэ ведет рукой в сторону двери с потертой наклейкой Гринча, укравшего Рождество. Интересно, а как назвали вирус, укравший у человечества нелюбимую работу, разные удобства и платные порноканалы? Леви задирает сорочку и заранее морщится. Он долго не ссал — наверняка из него польется колючий чифир… но льется обычная среднестатистическая моча. Катетер, разумеется. Ему в хер вставляли трубку, из-за которой сейчас неприятно тянет внутри. Другого объяснения нет. После безобразия с щепоткой позора Леви бреется: Ханджи оставила ему прозрачную косметичку с мультяшными кактусами, а в ней — скорая гигиеническая помощь. Через полчаса Зоэ выдает ему маску — он выдыхает. Намордник не похож на стремные маски из заброшенных секс-шопов, скорее напоминает приблуду из стимпанк-комиксов, но на минималках. — Ключ есть у меня и шерифа, так как ты сейчас числишься ее протеже. Вот это забрало можно свободно поднимать во время приемов пищи или курения, — распоряжается Ханджи. — Носить целый день. Снимать дозволено только в душе и на ночь, в своей комнате. — А хвост к этой херне не прилагается? Следующие дни проходят спокойно: Леви занимается реабилитацией своих мышц, много ест, перебрасывается куцыми фразами с местным населением, потрошит библиотеку и по вечерам ходит к Зоэ. Она тестирует его на заразность, крадет кровь и болтает. Много болтает. Леви нравится слушать ее, как бубнеж птиц, шум дождя или старенький шуршащий приемник. Это отвлекает от зуда в башке. Анализ вновь отрицательный — Ханджи светится и трет линзы фиолетовой тряпкой с желтой абстракцией бабочек. Кажется, это специальная микрофибра для очков. — Ты даришь нам надежду, Леви. — Ничего я вам не дарю. — Еще как даришь! Твоя кровь уникальная. Не могу понять, что с ней не так, а, точнее, «так», но я докопаюсь, еще как докопаюсь… — бормочет Зоэ и громко щелкает пальцами у виска. — Антидот. Я разработаю стойкий антидот. Очень скоро. Я еще не видела такой восхитительной крови! Не видела, понимаешь? Леви хрустит шеей и пялится через стекло шкафа, где на полках расставлены десятки пузырьков, подписанных мелким почерком. Ему редко делают комплименты, особенно такого формата. «Ты особенный мальчик», — шепчет на ухо один из призраков прошлого. Шепчет и хихикает. Леви тяжело выдыхает носом и дергает головой. — Сгинь. — Чего? — Говорю: и что с того? — повышает голос Леви, демонстрируя раздражение и скептицизм. Он быстро гасит детское желание действительно оказаться уникальным и неповторимым. Размазывает его подошвой, как жирного червя по асфальту. Или звериное дерьмо, в которое случайно вляпался в лесу. Концепция «избранного» стара как мир, она не для таких ублюдков как Леви. — Антидот твой не спасет кадавров. Ну, зомби. Они сгнили уже за столько-то лет. — Не спасет, — соглашается Ханджи, — но предотвратит появление новых особей. Остановит заражение. Это прорыв. — Сейчас кадавры и заражение — не главная угроза. Они мигрируют группами, но не такими стадами, как раньше. Многих истребили и сожгли. Остальные ослабели. Антидот — штука годная, но нельзя забывать о ежедневной чистке. — Ты прав… останешься, чтобы помочь? Помочь Харбору и всем нам. Мне уже все уши засрали тем, как славно ты орудуешь мачете. — Я сам по себе, — отрезает Леви и отвлекается на лабораторные красоты. У него ребяческий интерес ко всяким склянкам, пробиркам и инструментам. Он мнет пальцы и неторопливо рассматривает: плакаты, скелета в красной шапке-ушанке, причудливые весы, ступки с пестиками и прочие приборы. Ощущает себя ребенком на школьной экскурсии в исследовательскую лабораторию — давно забытое чувство рассыпается пеплом в памяти. — Я сам по себе, — повторяет Леви: забыл, озвучил ли ответ вслух. Тянется почесать подбородок — пальцы натыкаются на преграду. Блядский намордник. — Без меня вам будет безопаснее тут. — Почему? — По кочану. Зоэ хмыкает и продолжает марать бумагу графитовым карандашом. Зевает между делом, чешет затылок и бормочет под нос: «Хм, интересно. Вот как? А если…» — У тебя астма или вроде того? — спрашивает она, вырывая Леви из дремоты: яркий свет вынуждает его чаще прикрывать веки, падать в раздумья и отключаться. — Чего? — Шериф обнаружила в твоих вещах ингалятор, — Ханджи косит взгляд — он неопределенно пожимает плечами. — Ингалятор нового поколения, а не старые просроченные пустышки. Такой трудно достать, я точно знаю. А по анализам у тебя все в порядке. Леви криво улыбается, но за маской не видно. Правда щекочет горло, желает вырваться наружу и обрести еще одного хранителя — он не позволяет. — Храню для обмена на что-нибудь приятное. — Я готова меняться! Что тебя интересует? Сигареты, наркотики, снотворное? Может быть, оружие или патроны? Щелк! Грифель ломается от сильного нажима. — Если сдохну, — говорит Леви и цепляет потрепанный керамбит со столешницы. Проверяет пальцем лезвие и точит карандаш. Его отвлекает работа руками — плевать, что этот нож обычно используется для других нужд. — Если сдохну, он твой. А пока даже не дыши в его сторону. — Но ты подумай, ладно? У нас есть люди, которым очень пригодится эта штука. Из нее можно создать три новых, так что… многим поможешь. Героем будешь в какой-то степени. Без шуток: этот ингалятор… — Да понял я, Ханджи. Спать пойду. Зоэ кивает — Леви кладет заточенный карандаш на стол, возвращает нож и неторопливо идет к выходу. — Бывай, Сони, — он салютует двумя пальцами от виска, прощаясь со скелетом. Ханджи зовет его Сони и часто отвечает за него, коверкая голос. Словом, чокнутая баба и типичная шишига, но веселая. Леви она забавляет. Перед сном его снова накрывает осознание: он, черт побери, заражен, поэтому должен уже несколько суток рыскать в поисках плоти и крови, но не рыскает. Не сходит с ума. Не сгорает в лихорадке. Этот абсурд не укладывается в голове. Человек быстро привыкает к комфорту, даже если вырос в условиях травли, разврата и бесконечного выживания — Леви старается не привыкать. Ему нельзя оставаться здесь. Прошлое способно сожрать тебя изнутри не хуже самого зубастого кадавра...

×××

… или кошмаров. Леви вскакивает, весь потный и взъерошенный, и тихо скулит от судороги в ноге. Во сне он стал лакомым блюдом: его пожирали живьем, но не кадавры — люди. Леви вяло завтракает в компании Моблита, а после получасового чтения — тренируется. Ему выданы чистые вещи, поэтому теперь занятия проходят без нюансов вроде голой жопы, мелькающей в разрезе больничной сорочки. Шериф навещает его ближе к обеду. Леви смутно, но помнит людей прошлого поколения, зависящих от государства, странных законов и купюр. Микаса другая. Она дитя наступившего хаоса. Ее взгляд излучает дикость и сталь, а в инстинктах все больше проступает нечто животное. — Мы потеряли двух механиков. Нужна помощь — за мной. Подчиняться ее приказам — благость. Леви молча хватает мачете и следует за шерифом верным сторожевым псом. Снаружи их ждут две лошади, поникшие люди и труп: Микаса везла раненого механика к Ханджи, но, очевидно, не успела. — Горевать будем после. Принять меры безопасности и подготовить… тело к кремации. Может, Зоэ захочет провести тесты. Леви видит, как трясутся ее испачканные пальцы, но голос лишен дрожи. Она ловко сдерживает вороную кобылу и угощает ее яблоком из седельной сумки — он подходит ближе. Гнедой иноходец ему по вкусу. Леви ведет ладонью по мускулистому телу — жеребец взбрыкивает и хищно скалится. — Тише, дикий, — шепчет он и без опаски треплет густую гриву. Лошади в Харборе ухоженные и явно не голодают. Забравшись в седло, Леви приходится с напускным равнодушием укрощать жеребца, чтобы позорно не свалиться на землю. — Не отставать, — командует Микаса. — Какое задание-то, шериф? — спрашивает Леви и запоминает: дорогу обратно, вид прыгающих титек и ее снаряжение вплоть до круглого значка на рюкзаке. Там черный котенок игриво кусает человеческую руку. — Отбить ГЭС. К нам пожаловало стадо из голов пятидесяти. Прорвало укрепления. Выжившие ребята спрятались и ждут помощи. Декорации стремительно мелькают. Скакуны фыркают и долбят копытами землю, раскидывая пыль и траву. Природа вокруг тихо-мирно существует и разрастается: ей нет дела до людской катастрофы. — А чего сразу не позвала? — Оставила на десерт. Всадников уже ждут: и живые, и мертвые. Микаса разряжает магазин, не слезая с лошади, — Леви любуется. Любуется ее сосредоточенным, чуть презренным выражением лица, военной выправкой и оружием, что сидит в ее руке как влитое. Кадавры реагируют на шум выстрелов, разворачиваются и бредут. Весьма проворно орудуют ногами, учитывая степень разложения. Из пристройки выскакивает Жан, а следом — Марко. Оба с пожарными топорами наготове. Они нападают на стадо сзади, пока шериф перезаряжает пистолет и ныряет в лес. Кадавры рассеянно тянутся в стороны, не в силах определиться с выбором. Путаются и тоскливо мычат. Леви прыгает на землю и перехватывает рукоять одного из мачете обратным хватом. Запахи крови и гниения врезаются в ноздри, пробуждают старые инстинкты. Просыпается жажда истреблять гниль и очищать мир от скверны, как воин господень. Ранее инстинкты были другие. Мужчины из общины, в которую входил Леви, брали на охоту детей с пяти лет. Заставляли смотреть. Частенько жертвой становились живые люди, а вечером малышню ждала жирная богатая протеинами похлебка. Как там говорится? Все лучшее — детям. Стоны звучат громче, мешаются с гулом крови в ушах. Леви рубит гнилые головы. Руки малость забиваются от резких взмахов — сознание отступает, позволяя зверю завладеть человеческой оболочкой. Это напоминает танец. Танец смерти. Здесь воняет. И хлюпает-чавкает мертвая плоть. Брызги мозгов и тягучей жижи, похожей на кожное сало, пачкают одежду. Чудится, что под майкой копошатся личинки-кочевники, лихо перебравшиеся на новые, более живые и плодородные земли. Но это всего лишь пот. Гроздья пота. Осталось семь голов. Леви решает, что ребята справятся самостоятельно: его люто тянет в лес. Выстрелов не слышно — либо Микаса отвлеклась на сбор ягод, либо угодила в проблемный капкан. Леви шустро передвигается вдоль дорожки из редких трупов. Едва не спотыкается о толстые корни — удерживает равновесие неуклюжим перескоком на другую ногу. — Блядь, что за хрень, господи боже… Ворчание обрывается. Леви видит, как черную лошадь рвут на части пятеро кадавров. Рядом валяется еще один с пробитым черепом. Из поломанных кустов выглядывает знакомый сапог с красными шнурками. Цепь событий по звеньям рисуется в воображении: черная кобыла спотыкается о корни и ломает ногу — кадавры отвлекаются на кровь животного и не замечают вылетевшей Микасы. — Покойся с миром, — говорит Леви и протыкает лошадиную голову, прежде чем заняться чавкающими мертвецами. Кобыла все еще хрипела, когда они ее жрали, и испуганно таращилась в небо, зашторенное зелеными кронами. Замолкла — и успокоилась. Леви стряхивает лезвия привычным движением и прячет в ножны. Идет к кустам, проводит беглый осмотр и щупает пульс. «Живая, зараза. Везучая. Микаса, мать ее, Аккерман». — Эй, шериф, — тянет он, вытаскивая бутылку из чужого рюкзака. Секунду-другую разбирается с примитивным механизмом (сдвигает ребристый ползунок вниз, нажимает — крышка податливо пружинит вверх), поднимает мелкое забрало маски, чтобы сделать глоток, и плещет водой в лицо шерифа прямо из ее модной спортивной бутылки. Она приходит в себя, кашляет и слабо… хнычет. На мгновение кажется растерянной и испуганной девочкой, которую все бросили. — Порядок? Ниче не сломала? Тише-тише, все… терпимо. Ты в безопасности, — косолапо успокаивает Леви и, убедившись в целостности ее костей, бережно подхватывает на плечо. Кряхтит. — А ты не перышко, ага? Так, не реви. Не реви, я сказал. И глаза закрой. Знаю, что херово. Закрой глаза, маленькая. Он чистит горло, скользит языком по зубам, словно собирает дрянной осадок в намерении сплюнуть, чувствует привкус крови. Плевать нельзя: забрало закрыто. Леви дергает плечами и крепче держит бедра Микасы, что висит безвольным шмыгающим кулем. Идет мимо раскуроченной лошади, поднимается в горку и осторожно перешагивает массивы скрюченных корней. Такой сопливой чуши он не говорил лет семь? Десять? Как только язык повернулся. — Эй, молодые. Лопата есть? — интересуется Леви и вскидывает свободную руку. — Да не для шерифа, господи боже, для… есть лопата или нет? Жан подхватывает Микасу на руки и скрывается в пристройке, где найдутся полезные мелочи для перекура: тень, спальник, еда и вода. Марко, зацелованный солнцем, приносит лопату. — Идем, поможешь могилку выкопать, — зовет Леви. Марко, похоже, из местных солдат, поэтому хорошо отзывается на поручения. Вместе они копают могилу для лошади, спихивают туда крупное тело, не забыв забрать седельные сумки. Отдыхают, привалившись спинами к деревьям, едят яблоки и опустошают водные запасы Марко. Оба потные и грязные. В такую жару даже ссать не обязательно: она выжмет все через поры. — Клево махаете тесаками, — тихо говорит Марко, поглядывая на чужие ножны. Его топоры лежат рядом на случай очередного нашествия кадавров. — Удобнее, чем топоры? — Привычнее для меня, — отзывается Леви и вытирает пот со лба тылом ладони. Достает сигареты, предлагает одну Марко за помощь с могилой. Курит. — У вас в городе есть что-то вроде кузни? Заточить бы… — А как же! — улыбается Марко — веснушки играют на бледном лице. — У нас много умельцев, но лучше всех с холодным оружием обращаются братья Галлиард. Марсель и Порко. На раз-два все заточат и починят. — Лучше я сам. Это как ритуал. Негоже доверять свое оружие чужим. Самому надо наловчиться. — Леви кидает бычок в раскрытую пасть ближайшего кадавра. — Ладно, нам еще трупы жечь, и в свою топку кинуть что-то не помешает. Помимо яблок. — Петра пироги передала. С яблоками. Марко смеется — Леви досадливо цокает языком. Они роют еще одну яму, чтобы свалить туда гору ближайшего тухлого мяса и вернуться к ГЭС. Берут немного керосина, картонку для розжига и два пирожка на перекус. Жуют неторопливо, пока пламя пожирает мертвецов. Молчат. Спустя столько лет кадавры перестали восприниматься как бывшие люди, разве что относительно свежие экземпляры часто вызывали тяжелые вздохи. — Двух наших сегодня потеряли, — тихо говорит Марко и кривит губы. Ест через силу, чтобы отвлечься от подступающих слез. — Совсем молодые были. Рукастые. Брат с сестрой. Леви молча кивает и садится на встревоженную траву. Вытирает пальцы о штаны, складывает ладони в молитвенном жесте и бормочет короткую молитву об усопших. Марко сторожит, чтобы не пришлось хоронить еще одного. Достаточно на сегодня мертвецов. — Аминь, — повторяет он совершенно серьезно, будто все это — некое таинство. Они возвращаются обратно. Леви размышляет по поводу ГЭС: когда наступят серьезные заморозки — станция придет в негодность, но до зимы еще долго. Электроэнергия всегда нужна. Возле пристройки и воды — чернота. Из общей могилы валит дым. Жан волочет тела, пыхтит и сталкивает их в кучу. Сложнее всего возиться с утопленниками. Это филигранная работа, ведь чуть что — кожа лопнет и явит миру гнилостные кишки. — Мужики! Помогите, а? Я уже блеванул от этой вони. Пару раз. Петре только не говорите… Марко сдерживает смех, когда видит Жана в розовых резиновых перчатках и с косынкой на лице. Вонь гари не перекрывает вонь разложения. Единственное желание: содрать с себя кожу. — А ты смекалистый пацан, — хвалит Леви, подтягивая перчатки. Жан пристроил лодку для транспортировки утопленников. Главное — аккуратно дотащить хрупкие тела по воде и погрузить внутрь, тогда не придется соскабливать полосы дерьма в приличном промежутке от воды до ямы. — Как там Микаса? — интересуется Марко — Леви тоже греет уши. — Переутомилась, но сейчас в порядке. Она же двое суток почти не спит: то со станцией возится, то в городе дела решает, то вместе с Пик в теплицах ползает и в земле копается. Совсем не бережет себя, блин. — А давно она в шерифах ходит? — спрашивает Леви между делом. — С конца прошлой зимы… — С начала весны! — перебивает Жан. — Ее назначил прежний шериф, он и основал этот город, типа. Сказал, что вернется к началу лета, но… пока не вернулся. — Вернется, — упрямо бормочет Марко. — Обязательно вернется, — бурчит Микаса, прикрывая ладонью нижнюю часть лица. Проснулась спящая красавица. — Он обещал. Вы тут справитесь? Мне надо в город. Она свистит лошади, но к ней подбегают три других. Забыла, видимо. Шериф разом мрачнеет и тяжело сглатывает. — Леви, я… — Я отвезу, а вы — не помрите тут. Леви приманивает жеребца морковью (приходится угостить других за компанию), помогает Микасе забраться в седло и лезет сам. — Держись. Или тебя привязать? — цедит он. — Язык себе привяжи. К наморднику. — Не сыпь мне сахер на хер. Держись крепче, шериф. Когда Микаса обхватывает его живот, Леви плавно трогается с места и по памяти едет в город. Жеребец сам несет их в нужную сторону — наверное, не единожды ходил по данному маршруту. — Это конь прежнего шерифа, кстати. Его зовут Легион. Ты первый, кого он не сбросил с себя спустя несколько секунд, — делится шериф, тычась носом в плечо Леви. — Он пытался, но я и не таких мустангов приручал. Но больше люблю мотоциклы. — У братьев Галлиард есть мотоциклы, они часто ездят за всякими штуками для мастерской. Кто знает, может, дадут тебе покататься. И это… спасибо за помощь, кстати. — Угу, и тебе. Они едут до Харбора в неловком молчании. По приезде Микаса дает ключ от намордника, а Леви первым делом лезет в душ, силясь избавиться от застарелого смрада гниения. Скребет тело жесткой мочалкой до красноты, мечтает выкупаться в антисептике. После легкого ужина чистит зубы, полощет рот и бреется, чтобы возможное раздражение прошло к утру. Получается сносно — пластыри не нужны. До чего же славно лечь в постель чистым. Леви молится на чистоту, особенно после недавнего случая на кухне. Он нес ящики с овощами и случайно рассыпал землю по полу. Получил скалкой от миниатюрной девушки (Петры, кажется) — плечо до сих пор скулило от обиды. Леви читает «Спящих красавиц» и курит в кровати. Три страницы позади. Бычок валяется в старой кружке, прикрытой пластиковой крышкой. — Прекрати курить здесь. — Ладно. А ты прекрати врываться без стука. Я имею право на личное пространство, — отвечает Леви и цепляет страницу магнитной закладкой. На ней силуэт черного ветвистого дерева и мальчика с книгой. Подарок Ханджи. — Ханджи сказала, что я особенный. Требую к себе уважения. — Ладно. Ты сегодня болтлив. — Соскучился, — Леви криво улыбается. Правда, соскучился. С Микасой приятно кусаться словами. Она приятно пахнет. В целом… приятная. Леви не прочь заманить ее в постель и как следует отблагодарить за спасение. — Чем обязан, шериф? — У меня есть просьба. Дни были тяжелые и… тревожно спать. Короче, у тебя… терпимый голос. Он меня практически не раздражает. — Микаса достает из-за спины книгу. Показывает. На обложке смешной человечек и недовольный дракон. — Почитаешь мне? Немного. — Ты маленькая, что ли? Сама читай, чтоб мозги не засохли. — Маленькая? Да ты же сам любишь «Хоббита»! И после этого я малень… — Я не про «Хоббита» говорю, бестолковая, — перебивает Леви. Вздыхает и нервно чешет плечо. — Про книжки на ночь. Их читают детям. Вроде как, — добавляет с сомнением и хмурится. — Так было раньше. До всего этого говна. Уши заполняет голос матери. Сказки, колыбельные, мистические легенды — Кушель знала много историй. Все дети общины с радостью слушали ее рассказы у костра. — Читай мне. Это приказ. — Микаса кладет книгу на его грудь, садится на стул и скрещивает руки на груди, точно недовольный ребенок. Девка явно не промах. Леви хмыкает и долго смотрит ей в глаз уцелевшим своим. Зеркальные калеки — какая ирония, и похожи как две капли рома. Леви прочищает горло и раскрывает книгу: — В норе под землей жил-был хоббит…