Дети Прометея

              Ее комната большая и имеет два лица. Одно примерное, аккуратное и опрятное, а другое — любопытное, увлеченное и хаотичное. Здесь слева — помойка из всякой всячины, разрисованные стены и мягкие игрушки. Очевидно, что на этой половине кровати спит жопа, в которой бурно играет детство. Справа — все серое и строгое. Полнейший п... порядок. Интерьер, застегнутый на все пуговицы. Письменный стол, сейф, шкаф, папки с бумагами и ни одного яркого пятнышка. Тут живет девочка, что насильственно заставила себя повзрослеть. Леви отчасти понимает ее. Все дети в новом мире толком не знают вкус классического детства. Устаревшая концепция. — Что скажешь? — буднично спрашивает Микаса. — Картина ничего. Сакура, кажется, — говорит Леви, разглядывая части связанных между собой картин над изголовьем кровати. — Сама крепила? — Сама. — Оно и видно. Криво висит. — Перевесь тогда… если дотянешься. — Ладно. 1:1. Кстати, ты мне кое-что должна за чтение накануне. Раз уж мы заключаем сделки как взрослые люди. Аккерман вытягивает из-под кровати металлическую штуку со вмятинами, очень похожую на летающую тарелку из комиксов. Кладет на покрывало и вновь лезет вниз — Леви мимолетно наслаждается открывшимся видом, порядочно отводит взгляд. Микасе идут камуфляжные шорты. Через прорези темной борцовки видна полоса спортивного топа, а внизу — позвонки и резинка трусов. Воспоминания о темно-зеленом белье скрасят Леви несколько ближайших ночей, если зараза в крови не распорядится иначе. Ему впервые за долгое время хочется раздеть женщину целиком и любоваться ее обнаженным телом. Прежние привычные реакции (стыд, тошнота, безразличие) прячутся в болоте и не булькают — их место занимают другие: любопытство, жажда прикоснуться, желание попробовать местного шерифа на вкус… и побыстрее, пока растущая внутри гнильца не потребовала настоящего мяса. — Ну? — глухо спрашивает Аккерман, все еще ковыряясь под кроватью. — И чего ты хочешь? — Надо занозу достать. Болит, зараза. — Занозу? Всего-то? А медпункт еще не придумали, что ли? — Придумали вместе с Ханджи. — Леви коротко пожимает плечами, словно это уточнение разом перекроет поток дальнейших вопросов. Так и есть. Микаса закатывает глаз: второй у нее под зеленой заглушкой, на которой наклеена белая звезда с надписью «Шериф города». Леви только сейчас заметил, так как до этого с интересом разглядывал комнату и офицерский тыл. — Твоя повязка всегда совпадает с цветом нижнего белья? — Часто, — смешливо фыркает Аккерман, раскрывая дверцы шкафа на чопорной половине. На полках уйма подписанных черных коробок разного калибра. Одна из них ярко выделяется: на ней множество пошлых стикеров. Мультяшные титьки, разноцветные секс-игрушки, тематичные фразы. Натуральная капля хаоса в концентрированном порядке. — А у тебя? — А чего я? У меня все прозрачно. Черные трусы, черный намордник, черные мысли… — Словом, никакой фантазии, — колко заключает Микаса, кивает на кровать и вытаскивает «аптечку». — Садись. Она цепляет фонарик на лоб, пододвигает стул, готовит все необходимое, обрабатывает руки и инструмент. Берет мужскую ладонь, рассматривает поврежденные пальцы на свету. Щурится. — Значит, когда ты меня спасла, была в красном? — Значит, в красном, — сухо соглашается Аккерман. Она не ведется на его корявый флирт, зато бережно достает занозы и между делом дует на ссадины. Выключает фонарик, поднимает взгляд: — Не больно? Леви ведет бровью. Он за свои тридцать с хвостиком лет нажрался такой отборной боли, что заурядная заноза — песчинка на галечном пляже. — Теперь нет. — Хочется съязвить, но не получается: грешно осквернять женскую заботу гнусными шутками-прибаутками. Забота — редкость в его жизни. Роскошь. — Ну, чем займемся? — Твоим освобождением. Тебе понравится. — Микаса криво ухмыльнулась. — Или нет. Но уверяю, ты такого еще не пробовал. Руку на отсечение! У Леви ни единой догадки, что его ждет. Он косится на «летающую тарелку» и вытянутую дощечку с выжженными на ней фазами луны. Косится на Аккерман, задумчиво чешет загривок. Страха нет — только интерес. Леви сложно напугать по-настоящему. «Руку? Глаз также проиграла?» — вертится в мыслях, но не на языке. Не его дело. — Ладно. Чего делать надо? — Не спеши. Я научу тебя одной классной практике. Только доверься мне, хорошо? — Ты же не собираешься достать какой-нибудь огромный дилдак из той стремной коробки? Я без предрассудков, конечно, но мы так мало знакомы… — Не-е-ет, — тянет Микаса и прячет улыбку за тылом ладони. Она по-особенному чудесная, когда выключает режим холодной леди. — Садись на стул, снимай обувь и носки. Леви подчиняется. Шевелит пальцами на ногах, мельком принюхивается. Не воняет. Он видит, как Аккерман раскрывает лакированные дощечки и демонстрирует ему пасть, полную металлических зубов. Это гвозди. — Мудрые говорили: «Живи, сохраняя покой. Придет весна — и цветы распустятся сами», — тихо говорит она и ласково касается острых колышек, точно это струны. — Тебя заразили, Леви, но… ты все еще в сознании и жив. Это чудо. Маленькое чудо для нас. Для меня. Мудрые говорили, что болезнь — это дисбаланс в организме. Я хочу помочь тебе найти баланс. Гвозди очень помогают мне, когда кажется, что вокруг только тьма. Это доска «садху». «Садху» значит «святой человек»... Леви слушает молча, впитывает. Микаса рассказывает ему про дыхание и самоконтроль, про установки, боль и мыслепоток. Про гармонию и путь. Рассказывает вкусно, доверительно, понятно. Видно, что ей это важно, — она хочет разделить свое откровение с ним. Тайну древних. Часть своего пути. Это чертовски романтично в нынешних реалиях. Или нет. Леви — просто годный образец, надежда для всех живущих здесь. Очередной подопытный, кто дышит чуточку дольше собратьев по несчастью, вот и все. — Давай попробуем, но после меня этой штукой лучше не пользоваться. — Крови не будет. В теории.

×××

Микаса готовит место для колючей медитации, говорит Леви сесть на стул и поставить стопы на гвозди. Не в ее стиле предлагать зараженным гостям Харбора разделить с ней эту практику. Это безрассудно, ведь кровь — идеальная среда для всяких болезней, а сердце — персональный Харон каждого человека. Спичечная головка шаркает по коробку. Еще раз. Огонек кусает черную палочку на подставке, пожирает верхушку, но вдруг гаснет — комнату наполняет аромат благовоний. Микаса обожает «Кровь дракона», поэтому использует ее в редких случаях. Сейчас как раз такой. «Кровь дракона» разожжет сердце Леви и поможет ему преодолеть себя. В теории. — Дай мне руки. Вставай осторожно. И помни: вместе с болью выходит слабость. Ладони у Леви теплые и жесткие. Под короткими ногтями ни единой грязевой песчинки. Сейчас редко встретишь мужчин, которые ухаживают не только за оружием, но и за руками. А как было раньше? Микаса не в курсе. — Терпимо? — Да. Только непривычно. — Ты молодец. Отлично держишься для новичка, — говорит Микаса и снимает ограничитель. Кладет его на столешницу (металлические детали робко звякают) и достает револьвер из верхнего ящика. Вера в лучшее не защитит от укуса зомби, а пуля — еще как. — А теперь расслабляйся или… борись. Сам ставь запрос, а я… буду рядом. Микаса включает два ночника и глушит основной свет. Снимает обувь, забирается на кровать вместе с ногами, кладет оружие рядом. Она тихая как мышка. Мышка под защитой шестизарядной кобры. Если доска «садху» станет катализатором обращения Леви, если он даст даже кукольный повод убить себя, Микаса не пожалеет патрона. Понадобится всего один — в центр лба, прямиком в обезображенный вирусом мозг, и плевать на вопли Ханджи. Фарш назад не провернешь, зараженного не вылечишь. Микаса любит волшебство и сказки, но живет в реальности. Изготовить вакцину и предотвратить возможные заражения — да. Выжечь жадный вирус и сохранить человеку жизнь — нет. Они пытались. И что? От этого в выигрыше только местный крематорий. — Я кремень, — пыхтит Леви. Микаса беззлобно ухмыляется. Она прекрасно помнит свои первые разы, когда из недр зажатой сущности лилась бессмыслица, брань и ведьминский хохот, а после — жидкая соль. Судя по старым фильмам и журналам, раньше женщины снимали стресс в салонах красоты, роскошных ресторанах и магазинах, клубах с громкой музыкой, наркотиками и разноцветными напитками. Микасе по-женски хочется: съесть миндальный круассан, выбрать модную шляпку на лето, сунуть мятую купюру в трусы стриптизера, пройтись по набережной со стаканчиком кофе из уютной кофейни… На деле подойдет овсяное печенье, соломенная шляпа и пакетик чая в кипятке. Ей хочется не роскоши, а спокойствия. Маленьких мирных мгновений, из которых состояла жизнь обычного человека до катастрофы. А Леви все держится. Микаса кладет «там-там» на раскинутые колени, выпрямляет спину. Извлекает пробные звуки и наблюдает за вздрогнувшим Леви. — Ты все еще кремень? — Да. — Значит, ждем… «Там-там» отзывается под ее ладонями. Они танцуют по глади хаотично и плавно, подчиняются внутреннему импульсу. Художники рисуют портреты — Микаса тоже, но по-своему. Она пишет портрет музыкой — сейчас выходит нечто неземное. Нечто, что откололось от бескрайнего космоса и воткнулось крохотной занозой в их несчастную планету, зараженную бестолковыми людьми и мертвецами. Микасе нравится эта заноза — она хочет загнать ее поглубже и позволить ей вызреть.

×××

Леви пятнадцать. Он шустрый дьяволенок с глазами старика и болтливостью покойника — так о нем говорят в общине. Лакомый кусок. Гордость дядюшки Кенни. И первая птаха на выданье. Леви разделывает мясо, изредка косится на анатомический атлас. Первый этап присяги — охота — в разгаре. Его добыча: невзрачный мужичок с большим носом и пустым взглядом. Леви сам его поймал, а теперь подготавливает к праздничному ужину. Старается реже моргать, потому что на изнанке век — печать страха. Детского страха. Вчера Леви вскрыл чьего-то отца. За ним наблюдала затаившаяся сиротка — очередной ребенок, рожденный в мире, покинутом всеми богами. Мальчик или девочка? Или не было никого? Сложно сказать. Темно было. Нервно. — Годно, пацан. Не думал я, что из такого задохлика вырастет настоящий охотник, — хвалит дядюшка Кенни. — За это твоей мамке дадут полноценную дозу. Не ссы, скоро она поправится и вернется домой. Ты старайся давай. Старайся. — Я должен увидеть матушку. — Ты ее увидишь, слово даю. Но сперва ты дашь присягу. Старательно дашь. И тогда станешь мамкиным, блядь, героем. Полноценным членом общины. Лучшее шмотье, бабы, «холодняк», жратва — все в твоем доступе. В нашем общем доступе. Для хищников. Для настоящих мужиков, ты понял, сынок? А? Дошло? Дядюшка Кенни — вовсе не кровный дядя, а наставник, но ему нравится, когда его так называют. — Угу. — Че ты там мычишь? — Я сказал, — твердо цедит Леви и жжется мертвым взглядом, прежде чем вернуться к разделке туши, — что понял тебя, дядюшка. И когда я выпущу зверя…

×××

— … ты мне за все ответишь. Зачем вскрывать жирный гнойник? Леви же неспроста прятал его под сотней повязок и лечил молитвенной мазью. Чертовы гвозди проткнули пузырь забвения — прошлое опять воет через дырки. Воет и заставляет открыть разбухшую от грехов котомку. В тесноте да не в обиде? Как бы не так! Секреты, прикинь, любят свободу. Особенно грязные. — Пресвятая Дева, заступница моя. С Сыном Твоим примири меня, — бормочет Леви, касаясь голыми ступнями пола. Стоять на гвоздях неприятно и отчасти больно, но жизнь в целом такая. Малоприятная, колючая, с высоким риском подцепить заразу. — Сыну Твоему поручи меня. Сыну Твоему отдай меня… — Ты молишься? Кому? Знакомый голос. — Я… глушу голоса. Так, ну и… отключился чуток. — Леви садится на стул и закидывает ногу на ногу, тычется щиколоткой в колено, осматривает стопу. Трогает вмятины. Крови нет, а ведь он ожидал увидеть ровненькие мясные дырки. — Ты как эта… шаманка. В транс вгоняешь. — У тебя шизофрения или типа того? — Шизофрения? — фыркает Леви. — Это когда видишь и слышишь всякую хрень, которой нет? Не знаю, но беды с башкой точно в моей комплектации. Базовой. — Странно быть здоровым в нездоровом мире, — резонно замечает Микаса. — А что говорят эти голоса? — Всякое. Что я тварь и должен сдохнуть, например. — А ты считаешь себя тварью? — Ну, я убивал. Много. И невинных тоже. — Леви жмет плечами. — Был слишком слаб и глуп, чтобы пойти против большинства. Все по классике. — Я тоже. Убила много зараженных. Сотни. — Это другое. Они не люди. Кадавры. Гнилое мясо. — Сейчас — да. Но они были людьми. Все они. — Микаса откладывает инструмент в сторону, устало копошится пальцами в волосах. — И они не выбирали болезнь. Не выбирали это безумие. Им просто не повезло. А у тебя есть выбор. Каждый день ты выбираешь, кем быть. Разве нет? Леви молчит. А вдруг сознание (или души — кто во что верит) людей до сих пор заперто в мертвых телах? Что если они все осознают, но их участь — быть беспомощными наблюдателями? Бродить месяцами, гнить, рвать. Извращенные инстинкты. Нет, увольте, уж лучше пуля в башку. — Я бы хотел стать хорошим человеком, но уже поздно. — Леви хрустит шеей, старается разрядить атмосферу напускным спокойствием. Вот жалости ему точно не надо. — Не в этой жизни. Я помру тварью, хотя был рожден дивной женщиной. Вот такая ирония. Но Микаса его не жалеет — говорит вещи, похожие на потрясающий сон: — Для меня ты хороший сейчас, ведь ты не сделал ничего дурного. Ни мне, ни моим людям. Ты читаешь мне книжку, помогаешь городу, ходишь на вылазки, сотрудничаешь с Ханджи. Ты спас меня. Похоронил мою лошадь. Достал Мяурицио. Этого уже достаточно. — Она откидывается назад, давит ладонями на покрывало. Ее ключицы и грудь следует отдать под трибунал, потому что они преступно прекрасны. — Ты волен перевернуть страницу и начать новую жизнь. Здесь, со мной. В Харборе. Это приглашение? Леви в моменте теряется, но времени на рефлексию нет. Поганое время и так бессовестно ускользает, виляя скользким хвостом. Не поймать, а если поймал — не удержать. И он идет в мягкое наступление. Подходит, осторожно касается щеки, чтобы не спугнуть. Гладит большим пальцем кожу, похожую на нежнейшую ткань, а Микаса льнет к его ладони как брошенный всеми щенок. Его руки созданы убивать, строить и разрушать, но не ласкать. Эти… клешни не должны касаться совершенства во плоти. Но волшебство рассыпается прахом ровно в тот момент, когда Микаса отворачивается. Отказ. — Я все же оставил на тебе занозы? Прости. — Дурак. — Я чистый дурак если что. Помылся. — Не в этом дело. — Брезгуешь из-за укуса? Микаса отрицательно качает головой. Леви чешет затылок и чувствует себя идиотом. Он плохо читает сигналы ее тела? — Месячные? — Просто не спрашивай. Это провал. Осталось признать себя мерзким животным и расквасить череп об стену, чтобы изгнать всю чушь, которую он еще способен высказать. — Ладно. Приходи, если хочешь. Почитаю тебе еще главу. Только не заставляй меня петь гномьи песни. Второй раз не сработает. Микаса вдруг едко (с вызовом) смотрит на него: — Я обручена. Пауза. — А. Хреново вышло. — Разумеется. Вот и подвох. Едва ли такая женщина останется без внимания и всякой хрени, вроде колец и клятв любить до гроба. Точнее, до сожжения. Леви мнется на пороге, стучит фалангами по дверной коробке. — За гвозди благодарить не буду. Это было отвратительно. Но музыка хороша, да. За нее спасибо. И за помощь с занозой. Ну все, пойду. Извини за… ну, ты поняла. — Подожди… — Микаса подбирает ноги и обнимает колени. Кусает губы. — Ты мне не противен и… я хочу тебя в свою постель. Именно тебя. Ночами здесь особенно стремно, но… — Но ты все еще убеждаешь себя, что твой жених вернется. — Он вернется! — Ладно. — Леви касается загривка. Кто он такой, чтобы отнимать ее надежду? — Когда он вернется, меня уже не будет. И никаких проблем. Мертвые не трындят, знаешь. Короче… да. Доброй ночи, шериф. Пойду спать. И он бредет спать, а она идет за ним. Не сразу — позже. Микаса приходит с книгой, открывает ее на новой главе и тянет в теплые руки. Пока Леви читает, она подкрадывается осторожным волчонком. Ближе и ближе. С дальнего стула на ближний, а с него — на пол возле койки. В изножье. Ближе. Постельное белье тихо шелестит, жадные пальцы кусают раскаленным железом через слои ткани и куски сбитого пуха. У Леви сохнет в горле. В его постель забрался первородный Грех, чтобы поскрести по сусекам и сожрать остатки души.