Знакомьтесь – Мари-Мадлен

— Дядя, ты только полюбуйся! Люцифер в конец обнаглел! Звонкий голос Мари-Мадлен эхом пролетел по кухне. Только многолетняя выдержка не позволила Ришелье вздрогнуть. Он всеми силами старался не показывать, что до сих пор не привык к обществу племянницы. — Дядя? Арман встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и поднял взгляд. Мари-Мадлен стояла с другой стороны стола, скрестив руки на груди, и сверлила Люцифера крайне возмущенным взглядом. Огромный черный котяра и не подумал обратить на нее внимание. — Милая, взывать к его совести бессмысленно. Ее нет и не было никогда. Лучше возьми другой стул, — хмыкнул Арман. — Ну знаешь ли, они такими темпами скоро выселят нас из дома! — Она закатила глаза, но покорно обошла стол и уселась рядом с дядей. — Им это не выгодно. Сама подумай, кто их тогда кормить будет? — Рассеяно отозвался Ришелье, продолжая внимательно наблюдать за ней. Что-то в облике и поведении Мари-Мадлен не давало ему покоя. А Ришелье, во-первых, ненавидел ситуации, которые он не мог контролировать, а во-вторых, начинал откровенно беспокоиться. Племянница все время напоминала перетянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. Слишком бодрый голос, слишком суетливые движения, слишком ровная спина. Однако на прямой вопрос она отшучивалась или изящно уходила от ответа. К несчастью, утро имеет отвратительную привычку заканчиваться, поэтому Арману оставалось только с тоской посмотреть на недопитый чай и подняться из-за стола. — Уже уходишь? Дай угадаю, вернешься опять в полночь? — Работа не ждет, — он быстро обнял Мари и поспешил к выходу. — Но, обещаю, постараюсь вырваться как можно раньше. — Поаккуратнее с обещаниями, мсье трудоголик, — фыркнула она. В ее голосе опять проскользнули едва заметные фальшивые нотки, заставившие Ришелье насторожиться. — Я слишком стар, чтобы меняться. — Вы только посмотрите! — Картинно всплеснула руками Мари-Мадлен. — Старый он! Тридцать семь лет человеку! Ты не старый, ты просто упрямый как не знаю кто. — Уже тридцать восемь! Ладно, я пошел. Жюссак заедет за тобой в восемь, подбросит до школы. С этими словами Ришелье вышел из дома, решив на обратной дороге купить ее любимый шоколад.

***

Арман устало откинулся на спинку кресла и потер переносицу. Честное слово, это натуральный цирк с конями, претворяющийся правительством. И как еще все не развалилось? Часы показали половину одиннадцатого. Язвительный внутренний голос незамедлительно напомнил про обещание и шоколад. А Ришелье внезапно осознал, что прошел уже месяц с того страшного дня, когда ему сообщили, что его сестры больше нет. — … Примите мои соболезнования, — произнес отстранённый голос в тот промозглый ноябрьский вечер. Арман молча рухнул в кресло и немигающим взглядом уставился перед собой, чудом удержав телефон в дрожащих пальцах. Это просто какой-то бредовый сон, сейчас он проснется. Но пробуждение не наступало. Нет. Нет! Ришелье вцепился в ворот рубашки, будто тот душил его. Не могла Франсуаза погибнуть. Но реальность оставалась реальностью. Пьяный ублюдок влетел в ее машину на запредельной скорости. Внезапная мысль будто ударила его током. — Она… Она ехала одна? — С трудом выдохнул он, одновременно боясь и желая узнать ответ. — Нет. С ней была дочь, — ответ последовал все с той же интонацией, но прежде, чем Арман выронил бы телефон, полицейский спохватился. — Девочка жива, отделалась несколькими порезами. — Где она? — В первой городской больнице. Ришелье сбросил звонок и пулей вылетел из кабинета. Дорогу до больницы он не запомнил, в голове была звенящая пустота. Более менее соображать он стал только когда увидел Мари-Мадлен, одиноко сидящую в коридоре. Ее совершенно пустой взгляд отозвался в сердце Армана неприятным холодком. — Мари! — Ришелье лихорадочно прижал ее к себе и почувствовал, как она дрожит. — Господи, Мари. — Дядя, — едва слышно прошептала она, обнимая его в ответ. Арман усилием воли заставил себя вернуться в реальность. Если не поторопится, вполне вероятно окажется дома только к полуночи. Он взял из шкафа пальто, закрыл кабинет на ключ и спустился на парковку. В этот раз дорога заняла рекордно мало времени, и в половине двенадцатого он уже отпирал дверь их дома. Сумиз моментально оказалась возле его ног. Она всегда встречала его с работы, точно верный оруженосец. Но в этот раз она не стала ласкаться, оставляя на черных брюках светлую шерсть. Вместо этого она тревожно озиралась на лестницу, ведущую на второй этаж. И когда удивленный Ришелье потянулся ее погладить, кошечка ловко увернулась и отскочила еще ближе к лестнице, заставив его еще больше нахмуриться. Арман быстро снял обувь и пальто и направился к Сумиз. Она взлетела еще на несколько степеней вверх. Ришелье покорно поднялся на второй этаж. Дверь в комнату Мари-Мадлен была закрыта не полностью, и в коридор падала косая полоса света. До чуткого слуха Армана донесся тихий всхлип, заставив его встревожиться еще сильнее, хотя это казалось невозможным. Решив, что в открытые двери стучать не обязательно, он проскользнул в комнату. Мари-Мадлен сидела на кровати, спрятав лицо в коленях. Ее плечи дрожали от рыданий. — Мари? — Ришелье присел рядом с племянницей и ласково погладил ее по голове. Она дернулась и взглянула на него заплаканными глазами. Тут же попыталась вытереть слезы и придать лицу относительно спокойное выражение. Арман со вздохом притянул племянницу к себе. — Ты сейчас правда пытаешься меня убедить, что все в порядке? Милая, не нужно мне врать. Мари-Мадлен тоже обняла его и снова заплакала. — Мама… — Почти одними губами прошептала она. — Она… Она так любила Рождество. Арман грустно улыбнулся и провел рукой по ее пышным локонам. Франсуаза действительно обожала Рождество и каждый год готовила оригинальные подарки для каждого члена их большой семьи, а затем закрывалась в своей комнате и колдовала над оберткой. Получалась такая красота, что распаковывать было жалко. А еще старшая сестра каждое двадцать четвертое декабря отправляла их гулять и пекла свое фирменное имбирное печенье. — Мне так ее не хватает, — сдавленно пробормотала Мари-Мадлен, еще сильнее прижимаясь к нему. — Мне тоже, — признал Ришелье, чувствуя, как рубашка на плече пропитывается слезами — Мари, пожалуйста, не ври мне больше. — Обе… Обещаю. — Мы вместе со всем справимся. Я никогда тебя не оставлю.