Мисс Крематорий

И ты не просто героиня ещё одной истории Ты сжигаешь меня дотла — Мисс Крематорий

Внерабочее время из категории краснокнижных вещей в жизни Кишибе: в Бюро приходится впахивать чуть ли не круглосуточно. В дневное время шинковать демонов, в ночное — писать отчеты и объяснительные. Последнее приходится делать все чаще с момента формирования четвертого особого дивизиона; Кишибе учили убивать, а не воспитывать демонят. Часто его посещают странные мысли: по-хорошему, они ему в дети годятся. У него ни жены, ни детей, и в его возрасте пора бы посадить дерево, построить дом, обзавестись потомством, собакой, домиком на побережье Италии, и жить долго и счастливо… Но каждый новый день расширяет пропасть между классическим сценарием жизни и неловкой карикатурой жизни Кишибе. Каждый день на протяжении последних пяти лет он думает, что новое утро будет стартом для новой жизни: он обязательно бросит пить, сократит потребление сигарет до одной, начнет правильно питаться и выходить на пробежку перед работой. Кишибе много думает и мало делает, а в какой-то момент и думать перестает — нет смысла что-то менять, и жизнь его практически полностью растрачена впустую, проженна в стенах Бюро. Жить должны люди, а он давно не чувствует себя человеком, скорее, механической заготовкой под человека — слаженный механизм с программой «убивать-приходить-в-офис-заполнять-отчеты-убивать». Зачем ему собака, когда он сам — ручной пес? Зачем ему дерево и дома, если в этом чертовом мире, нашпигованном демонами под завязку, нет никакой стабильности и спокойствия? Да и по наследству он не сможет передать ничего, кроме алкоголизма. И женщины в его постели задерживаются только на одну ночь. Пожрать приготовить порой нет времени. Или сменить постельное белье. Проветрить квартиру. Не то что баб топтать. У Кишибе был один-единственный кактус и тот завял. Плюсы в работе в Бюро все-таки есть, в виде редких выгуливаний на публику, дабы растрясти спонсоров: выгуливает Макима, помалкивает и плетется рядом Кишибе. Сегодняшний вечер как раз можно проебать с чистой совестью: бумаги Кишибе оставляет на детишек (помимо правильного использования оружия он учит их базовым человеческим навыкам по типу чтения и правописания. Хотя провальная это затея, почти провальная — вылепливать из демона человека. Кишибе из себя-то человека вылепить не смог. И педагогических навыков у него мало, а еще меньше — терпения, благо, детишкам-демонятам можно сломать пальцы или приложить головой о стол так, что голова треснет, как яичная скорлупа. Мозгов, конечно, не прибавится, но зато рефлекс выработается). Он заезжает в химчистку за костюмом, по дороге съедает бургер с котлетой-подошвой, запивает колой, разбавленной виски в далекой от идеальности пропорции 30\70. 70 — виски, 30 — колы. В жизни у Кишибе все далеко от идеальных пропорций. Работа. Личная жизнь. Работа. Отдых. Кривой, безликий слепок на стабильность. Кишибе переодевается в такси, приглаживает волосы и пару раз дышит в ладонь — кола неплохо перебивает алкогольный душок. Смотрит на себя в зеркало, крутит головой: лицо, если улыбаться или хмуриться, как смятая простыня — все в морщинах. На висках серебрится седина. Старость не радость. Или радость, если вовремя свалить на пенсию. К ресторану приезжает как раз вовремя. Минутная стрелка, дрогнув, задерживается на 20:00. Небо, как распоротое брюхо, красуется алыми внутренностями заката. С Макимой обусловились встретиться в самом заведении, и Кишибе несказанно рад, что не пришлось лишний раз взаимодействовать с ней еще и в тесном салоне автомобиля. С Макимой лучше дозировать общение. 70 процентов времени не взаимодействовать никак, прикидываться, что и имя забывается, и 30 процентов времени терпеливо выслушивать замечания — Макима и сама вызывала к себе редко и только по одному поводу — вставить за очередной проеб на миссии. Порой, вставляла и Кишибе, и демонятам одновременно. После таких воспитательных сессий он чувствовал себя сортиром без двери. Поэтому… дозировка. Залог успеха. Так можно получить эфемерное, едва уловимое чувство контроля. Хотя бы над самим собой. Кишибе сначала не узнает ее, щурится, склоняет голову набок и вглядывается в тонкую фигуру, будто светящуюся по контуру. Никакой упаковки стандартного офисного планктона: никакого галстука, никакой глухо застегнутой до самого горла рубашки, никаких брюк, начищенных туфлей. И никакой косы школьницы. Не изменяет себе в одном — отполирована до мелочей. — Ты как раз вовремя, Кишибе-сан. Кишибе хмыкает, сует руки в карманы брюк и отлепливает взгляд от Макимы. А глаза так и намереваются прилепиться к ней намертво, совсем другой, какой-то чрезмерно обабевшей. Макима протискивает свою руку ему под локоть и едва ощутимо тянет за собой. Кишибе даже полноценно не успевает охуеть от таких выпадов, как уже оказывается с ней возле лестницы, закручивающейся на один этаж, ведущей, судя по всему, к банкетному залу. Ноги наливаются странной тяжестью, от локтя, упершегося в ребра, ползет жар: прямо за плотную ткань пиджака и рубашки. Сам бы он вскочил по лестнице в два счета, но Макима на головокружительной высоте шпилек. Каждый мучительно медленный шаг отмеряется слабым поцокиванием о белый мрамор. Цок-цок-цок. Они почти доходят до зала, когда Макима останавливается и распутывает их руки. Жар и давление в ребрах исчезают, оставляя странную пустоту. Кишибе было ретируется к призывно распахнутым дверям, покачивается — духота и Макима сгустили легкую дымку опьянения. — Постой, Кишибе, — он оборачивается: Макима выставляет ногу, юбка разъезжается, обнажая бедро, — ремешок расстегнулся. Будь добр, застегни. В платье не совсем удобно нагибаться. Вырез на юбке едва не дотягивает до тазовой косточки. Кишибе отстраненно думает, что на Макиме, скорее всего, нет белья. Он готов поставить на свою догадку все сбережения. Странный, пьяный азарт. Он присаживается — почти на колени — у ее ног, затемненных капроновыми колготками. Тускло блестит металлическая шпилька, на ногтях — бордовый лак, стопа напряжена от высокого подъема. Красиво. Касаться Макимы ему не приходилось, да и какое тут касание — сквозь капроновый барьер не почувствовать и тепла кожи. Однако, как только он обхватывает ее щиколотку, прохлада капрона оказывается обманчивой — тепло кожи просачивается мгновенно и ощущается отчетливо. Он почти и забыл, что Макима не человек, и температура тела у нее, может быть, совсем другая. Везде, должно быть, такая сверхгорячая? Гребаная мисс крематорий. Или ему кажется. Вискарь ударил слишком сильно, размыл ясность ума. Плохой идеей было оставлять так мало колы. Кишибе застегивает ремешок. И мешкается, все держит в руках красивую тонкую ногу. Не понимает, зачем, но поднимает голову и наталкивается на внимательный взгляд. Сглатывает слова, осевшие на языке. Он может поцеловать ее ногу, а может сломать. Чуть поодаль люстра распрыскивает теплое желтое сияние. Сияние это обрамляет голову Макимы нимбом, как у святых, и она действительно похожа на какое-то божество. Завораживает. — Хороший вид, — Макима смотрит снисходительно с высоты своего величия, и первый раз за все время, что Кишибе ее знает, улыбается только ему. Она из тех, кто улыбается только на публику, для показухи, и от этого улыбка кажется ненастоящей, выдавленной. Хорошо отрепетированной. У такой улыбки рассеянная эмоция, ею нельзя насытиться и хочется больше. Макима пользуется этим. Дает себя попробовать каждому в радиусе пяти метров и тут же отбирает. Кишибе ощущает себя так, будто сорвал куш на ставке. Хотя ставил вовсе не на улыбку, но вдруг удача улыбнется дважды? Ответить ему нечего. Происходящее переходит грань рабочей субординации, и в отместку он представляет Макиму на коленях перед собой. Тоже неплохо.

***

Банкетный зал покачивается на волнах опьянения. Оно отделяет Кишибе от гостей мутной стеклянной стеной: он будто смотрит в аквариум. Буйки столиков. Тяжелые бархатные шторы как водоросли. И косяки рыбок-людей в дорогих костюмах и платьях: они все открывают рты, все говорят и говорят, но ни слова разобрать не получается. У всех этих людей есть интересы. Семьи. Дети. Жены. Любовницы. Уютные квартиры. У Кишибе ничего и никого нет. Ни стремлений, ни мечтаний, ни целей. Только необходимость жить дальше, пока жизнь не закончится. Или пока ее не отнимут. Даже у Макимы есть цели. Хотя, Макима и не человек вовсе. Лишь собрана по околочеловеческому чертежу. Не человек. Прямо как Кишибе. Что хуже: не иметь ничего человеческого изначально, или растерять себя со временем? Он чувствует себя бутылкой пива, затерявшейся на полке с изысканными винами. Маячит подле Макимы, запирает рот на замок и наблюдает: сказать нечего, да и вмешиваться не хочется. Переговоры с высшей прослойкой общества не его стезя. На него самого даже внимания не обращают, будто он не из плоти и крови, а из воздуха, в меру бесполезный придаток. Аксессуар Макимы. Не хватает ошейника и поводка в цвет ее помады. Макима, словно по заранее проложенному маршруту, проходит от одного гостя к другому. В движениях никакой спешки. Будто мероприятие устроено в ее честь, она — звезда вечера. Разворачивается настоящая визиточная жатва: Макима то и дело подкармливает клатч бесполезными бумажками, а окружающих — собой. Только у Кишибе, мельтешащего поблизости, желудок скукоживается от голода. Макима наклеивает на красные губы (такие красные-красные, яркие, где-то на грани между блядью и светской львицей) улыбку. Опутывает мужиков паутиной своего мрачно-невинного очарования, а они и рады запутаться. Кишибе ухмыляется. Он-то знает, что за этими красными губами прячутся зубки, которые отгрызут голову любому, кто не готов повестись. На Макиму. На томный — и в то же время целомудренный — взгляд из-под густо прокрашенных ресниц. На мягкий ровный голосочек. На облако красных кудрей. На открытые плечи, ключицы, гладкую длинную шею. На кожу, тонкую-тонкую, как рисовая бумага, аж видны синеватые разветвления вен. Чрезмерная человеческая хрупкость — столь сильный демон под тонюсенькой оболочкой кожи. Иллюзия. Обман зрения. Там, не так уже и глубоко, под этой самой кожей, дремлет древнее, как целый мир, зло. Вдруг, в один день, этот демон прорубит себе путь наружу, прямо через кожу? Черное платье, черные перчатки, черная меховая накидка, свисающая с острых локтей, черный клатч, вкрадчиво прижатый к груди — Макима обряжена во тьму, как в броню, и ей она к лицу. Кишибе встряхивает головой, смаргивает наваждение и опрокидывает в себя еще шампанского. И сам почти запутался в чертовой паутине. Он чувствует себя прозревшим, а все вокруг — слепцы. Не будь необходимости в излишнем официозе, Макима бы отдавалась за каждый йен. Стояла бы на коленях перед конвейером спонсоров, просила и просила бы о большем финансировании, в качестве залога предоставляя все самое интересное: свои губы, рот, руки. Все. И стонала бы, просила больше. Интересно, делала ли она так уже? У нее красивое, молодое тело. Почему бы не попользоваться, не сдать в аренду? Кишибе тонет в очередном бокале шампанского, Макима — в гремучем коктейле из сальных, липких, цепких, навязчивых взглядов. Она сегодня совсем другая, змеюка, сбросившая кожу начальницы. Настоящая женщина. Власть придавала ей лишнего роста и строгости в офисных декорациях. Сейчас же она кажется ниже даже несмотря на шпильки, мягче, будто податливее. Кишибе прочитывает одно желание в глазах будущих «спонсоров» — по очереди залезть в разрез юбки, потрогать пальцами, языком, провести членом по теплой влаге между ног. Сорвать корсет, узнать, какого цвета соски и диаметра — ореолы. Наметить укусами, засосами, поцелуями, контрольные пункты на ее теле. Лишить Макиму самой себя — во благо страны, конечно же. По-новому интерпретировать распятие. Тяжелые времена требуют отчаянных мер. И Демона можно принести в жертву и причислить к лику мучеников. Святых. Хотя, Макима и без библейских процедур неплохо строит из себя святошу. Кишибе запоздало понимает, что в чужих глазах-то, в тошнотворной светской болтовне, на самом деле, нет никакого скрытого мотива — это он сам желает узнать. Попробовать. Блаженно неведение. Некоторые вещи должны остаться неизведанными. Особенно если интересует то, что у начальницы под одеждой. Кишибе затапливает красными волнами кудрей — все вокруг заволакивает красным, кровавым, огненным. Макима — пламя. И Макима — тьма. Кишибе слеп во тьме, он горит в пламени, горят его плоть и кости, — под своей кожаной оболочкой он все еще человек, ему свойственно гореть. Словно почувствовав, что Кишибе мысленно отслаивается от происходящего, Макима оборачивается и ловит его взгляд. Ему кажется, что она целится и вот-вот выстрелит. В голове становится пусто — шампанское будто поднимается от желудка к голове, мысли лопаются, как золотисто-прозрачные пузырьки. Она поднимает высокий бокал вверх. Кишибе отвечает тем же и глушит содержимое в один глоток. Шампанское выстилает рот приторной пленкой, щекочет пузырьками горло.

***

Макима подхватывает его под локоть и отстраненно бросает, что нужно заехать в офис. Кишибе на пьяную голову воспринимает это как приглашение и тащится за ней — покорный пес, стоит только посильнее натянуть поводок. Скорость смазывает огни города. Он косится на нее, пытается отсесть, но машину слегка встряхивает, и тело против воли съезжает в сторону. К Макиме. Кишибе чувствует тепло ее бедра своим. Макима никак не реагирует, будто не замечает. Кишибе с усилием сглатывает, опускает голову и разглядывает место соприкосновения их тел: на фоне его бедер бедра Макимы кажутся тонкими, худыми. Изящными. Маленькая и физически слабая. Но Кишибе рядом с ней больший слабак. Под кожу будто ваты набили. Нет сил отодвинуться. Или не хочется? В машине пахнет химозной хвоей и искусственной кожей, туго натянутой поверх сидений. Макима поправляет прическу, перебрасывает волосы на одно плечо — сладко тянет средством для укладки. Хочется уткнуться в этот красный пожар густых кудрей, различить в синтетической сладости запах Макимы. Хочется намотать эти кудри на кулак и тянуть, тянуть до первого вскрика. Длины хватит на два полных оборота. Хочется… Слишком много хочется. Она ловит его взгляд, пристально смотрит в ответ. В висках нарастает пульсация крови. Тук-тук-тук. Кишибе перестает чувствовать границы своего тела в полутьме замкнутого пространства, перестает чувствовать границы тела Макимы — горят только ее глаза. Алые завихрения в желтизне радужки приобретают болезненную четкость. Кишибе хочется приблизиться вплотную (хотя куда ближе?), рассмотреть незамысловатый узор, как следует, отыскать хоть что-то — сам не понимает, что. Душу? У Демона может быть душа? У людей порой ее нет. Кишибе потирает щеку — застарелая щетина неприятно колет изнанку ладони. Вытирает губы — сухие, такие же колючие. Наждачка. Хотя, никто еще не жаловался. И Макима не должна. Из висков жар стремительно ухает вниз живота. Кишибе задерживает дыхание, как перед погружением, тянется к Макиме. Отступать некуда — темноту под веками, внутренности такси, весь мир вокруг заволакивает огнем. Кишибе обхватывает Макиму за затылок, путаясь пальцами в мягких волосах, и целует в губы, окантованные бархатом помады. От мысли, что помада смажется за контуры, и ему удастся хоть как-то испортить ее журнальный лоск… Непонятная, заржавелая тоска, сжавшаяся пружиной у сердца, со скрипом разжимается. Макима не отстраняется, но и на поцелуй не отвечает, до тех пор, пока Кишибе не проскальзывает ладонью в разрез платья, а языком — в рот, бесцеремонно и почти грубо. Теплый, мокрый рот, теплые, костлявые плечи. Кишибе хочет почувствовать ее губы на своем паху, хочет потрогать ее между ног, узнать, мокрая ли она; Макима несмело касается его груди, живота. Кишибе накрывает ее руку своей и спускает к вставшему члену. От робких, поглаживающих движений сносит крышу. Кишибе наседает, отталкивает Макиму в угол и накрывает лобок пальцами, спускается ниже, гладит до шумного, сбивчивого вздоха. Губы разъединяются с влажным звуком, Макима загнанно дышит, глаза замутнены изнутри — запотевшие стекляшки. Зрачки расширены до предела, обрамлены узкими кольцами радужки. Машина останавливается. Кишибе убирает руку. Макима сдувает прядь, упавшую на глаз. Прядь легко взлетает, разделяясь на волоски, и падает обратно. Но Макима будто не замечает ее — подхватывает клатч, выскальзывает из салона и хлопает дверью. Кишибе пытается сморгнуть оцепенение, но с обратной стороны век на него смотрят желто-красные глаза. В ушах гул, виски ширит от давления. В его возрасте с околоэротическими фокусами стоит быть поаккуратней. Таксист предупредительно откашливается. Как в тумане, Кишибе нашаривает на дне кармана остатки сдачи с химчистки, расплачивается и выходит. Как в тумане, вытирает ладони о брюки — вспотел и разволновался, точно девственник какой-то. Надо подышать, в легких слишком тесно от запаха Макимы — слишком долго пришлось дышать ей, хотя поездка не заняла и десяти минут. Кишибе вдыхает настолько глубоко, насколько позволяют легкие, однако вечерняя прохлада не остужает: горят губы, горят руки, горит в груди. Кишибе отрывает взгляд от спины Макимы с четкой прорисовкой лопаток и позвонков, оглядывает здание: в уже сонных, полуприкрытых веками жалюзи окнах все еще горит свет. Небо, проколотое звездами, кажется тяжелым и давящим. Не продохнуть, если в радиусе ста метров маячит Макима.

***

Двери лифта съезжаются со скрипом. От пространственных перепадов кружится голова. Кишибе не выдерживает, бросает взгляд на Макиму и замирает — она опять пялится в ответ, исподлобья, хлопает густыми ресницами так невинно, будто не дышала загнанно ему в губы несколько минут назад, будто не отвечала на его прикосновения, не позволяла залезть под платье. Будто ничего не было. Кишибе аж в жар бросает от предположения, что поцелуй в такси — всего лишь дорисованная опьянением фантазия. Хотя… В фантазиях действия имеют оплывший характер, они лишены текстуры, фактуры, температуры, а ладони еще помнят гладкость и теплоту кожи, губы — вкус Макимы. Тонкая сладость шампанского. Сладкая, приторно-сладкая, аж зубы ломит. Кишибе молится всем богам, чтобы лифт застрял. Чтобы он мог оттолкнуть Макиму к стене, впечатать припудренной щекой в хромированную поверхность. Заломать ей руки, выкрутить запястья. Так, для антуража. Задрать платье и трогать, мять, целовать, пробовать на вкус. Везде, где только вздумается. Но ни один бог не слышит, и лифт подъезжает на нужный этаж — над кнопочной панелью мерцает «6». Двери разъезжаются, и все хотелки приходится оставить лифту. Макима ходит по кабинету, выдвигает ящики, заполняет папку документами. Цокот шпилек раздражает, плавные неторопливые движения раздражают еще больше. Макима слишком спокойна. Кишибе ерзает, съезжает ниже и запрокидывает голову назад. Нервы дергают раскаленными щипцами. Почему Макима ничего не говорит? Шорох бумаги сходит на нет, как и цокот шпилек. Макима встает ему между ног, склоняется так, что видна блестящая от пота ложбинка между приподнятых корсетом грудей. Кишибе поднимает взгляд и смотрит ей в лицо — раскосые глаза блестят, как два пластмассовых шарика с ресницами на личике фарфоровой куклы. Макима молчит. Кишибе молчит. Молчанием они наполняются до самых краев — только в узкое пространство приоткрытого окна мир кричит о том, что пора включать мозги: ревет сирена скорой помощи, свистит ветер. На полках в трепетном ожидании замирают красно-сине-черные нагромождения папок. У стола притаиваются нераспечатанные коробки с документами. Низко склоняет голову настольная лампа, очерчивая в желтый кружок небольшой кусочек пространства. Кишибе порой бесит необходимость подчиняться Макиме, но сейчас, распластанный под ней, он готов делать все, что только она пожелает, пока она смотрит на него, не сводя глаз, пока так близко — мечта, обращенная в плоть и кровь, осталость только протянуть к ней руку. Собранная, строгая. И помада не смазалась ни на миллиметр. Можно попробовать стереть пальцами, губами. Или членом. Макима накрывает его щеку ладонью, обводит грубый контур шрама. Кишибе бросает в дрожь: он сам не любит прикасаться к этой щеке, любой контакт возвращает в застарелую боль. Но ему нравится эта дрожь — она насыщает жизнью. Как первый вдох. Как первая любовь. Как нож у горла. Напоминание, что осталось в нем что-то человеческое, что он все еще может чувствовать. Кишибе думается, что Макима поцелует его — но нет, события переворачиваются на сто восемьдесят градусов от условного поцелуя к безусловному минету. Пальцы, плотно обтянутые тканью перчаток, проходятся по вздыбленной ширинке, расстегивают молнию и исчезают в прорези трусов. У Кишибе все внутренности обрываются и шлепаются на дно живота. Макима украдкой облизывает губы — показывается нежно-розовый край мокрого языка. В следующую секунду Кишибе чувствует его на головке члена. Стискивает края подлокотников до треска. Слишком много нежности, слишком много тепла. Вроде Макима и берет инициативу в свои руки — и в свой рот — но во всех ее ласках чувствуется откровенная, настоящая невинность, непосредственность. Откуда, откуда все это? Целуется невинно. Стонет невинно. Сосет невинно. К черту. Член мягко скользит вдоль языка, упирается головкой в горло. Макима отстраняется, шумно выдыхает и насаживается обратно: Кишибе наблюдает за тем, как туго натягивается верхняя губа, как трепещут крылья носа, как мельтешат ресницы и покачиваются кудри. Натекает слюна, красные волоски пристают к влажным уголкам рта. Кишибе убирает их, подается вперед, собирает волосы и наматывает на кулак. Два оборота. Ватная легкость исчезает. Мышцы наливаются свинцом, воздуха не хватает, и только остается, что дышать ртом, сбиваться на глухие стоны. Макима хватается за его бедра, стискивает брюки в кулаках, не позволяя отстраниться. — Подожди… Она никак не реагирует и приходится потянуть за волосы, чтобы отлепить от себя. Получается не сразу — присосалась почти что намертво, и по одному осоловелому взгляду в прорезях дрожащих век Кишибе понимает, что Макима уже слабо соображает: туман в глазах плотнее, чем после поцелуя в машине. Готова. Хочет. Кишибе самому до трясучки в руках и коленях хочется ее. Кишибе поднимается и отталкивает Макиму к столу, на ходу спотыкается о мусорное ведро. Содержимое выплескивается и хрустит под подошвами. Макима млеет, Макима податлива, как пластилин — можно мять, сколько вздумается. Он разворачивает ее к себе спиной, кусает за плечо и подталкивает лечь на стол. Задирает юбку, сжимая гармошку ткани на пояснице. Как и предполагал — без белья. Джекпот. — Не испорти платье, — Макима смотрит из-за плеча, ярко горящего укусом, — нам еще обратно тащиться. Настроение не играть по ее правилам, а балансировать на грани. Грань определить Кишибе волен сам, раз задницей к нему стоит Макима, а не он — к ней. К черту. Худые ягодицы удобно ощупывать, и Кишибе не сдерживается, совсем немного переступая грань, и шлепает так, что ладонь изнутри начинает покалывать, будто нашпиговали иголками. Макима вскрикивает и подается назад, подставляется. Колготки податливо трескаются и расходятся под пальцами. Кишибе расстегивает ремень, раскрывает слипшиеся от слюны края ширинки и спускает трусы вместе с брюками. Пальцы охватывает незнакомым тремором, руки вообще перестают слушаться будто — он этими руками убивал, людей, демонов, и других баб трогал, разной степени социальной важности, статуса, красоты. Откуда волнение? Откуда дрожь? Головка мягко проезжается по складкам, как по маслу. Кишибе тянет Макиму на себя, сжимает ягодицу до онемения в пальцах, и втискивает член в обволакивающую, жаркую тесноту. Макима протяжно, сладко стонет, вскидывает рукой. Кишибе перехватывает ее пальцы, стягивает перчатку и пригвождает ладонь к столу, накрывая своей. Совершенно теряет контроль. Чувствует каждую тонкую косточку, и сквозь собственное сбитое дыхание ему чудится хруст костей. Слаще, чем стоны Макимы. Заземлиться, нужно заземлиться, вернуть себе контроль, успокоиться. Он осматривает задницу, покрасневшую от хватки, задерживает взгляд на туго натянутой кожице входа поверх члена. В ушах гремит кровь. Кишибе беспрепятственно проскальзывает обратно, дрожит от восторга. Макима хватается за края стола, Кишибе — за Макиму. Лишь бы не упасть, но вместе падать не так страшно. Кишибе никак не может остановиться, падать — так падать, расшибаться всмятку. Он хватается за выступы тела, которым, как оказывается, так приятно обладать, и уже не думает совсем ни о чем. Не важно, пока пустота в душе заполнена Макимой, а Макима — им. Кишибе и вспомнить не может, чтобы происходящее ощущалось настолько правильным. Он медленно выходит, задирает рубашку и зажимает подбородком. Лицо Макимы. Видеть лицо. Кишибе переворачивает ее на спину, касается плоского белого живота — горячо. В окно задувает ветер, перебирает жалюзи, холодит вымокший лобок и член. От контрастов температуры бросает в дрожь, и когда прохлада сменяется жаром Макимы, Кишибе запрокидывает голову назад; глаза закатываются от кайфа, горло скрипит, как несмазанный механизм, продираемое стоном. Кишибе стискивает зубы и замедляется, тянется к бледному лбу в росчерках растрепанных кудрей, гладит, обводит мягкую припудренную щеку, трогает уголок рта, вытягивая помаду за пределы губ. То, что надо. Макима приподнимается и замирает, смотрит неотрывно из-под полуприкрытых век. Улыбается. Макима улыбается и кончиком языка касается подушечки пальца, застывшего в уголке ее рта. Кишибе чувствует влажное тепло — на пальце, вокруг члена, — и понимает, что проиграл. Упал. Разбился всмятку. Играть с Макимой можно, и даже победить, если постараться, но только по ее правилам. Он улыбается в ответ. Не прекращая трахать, спускается одним слитным касанием к шее, вынуждая опуститься обратно на стол. Слышится слабый стук затылка о деревянную поверхность. Голова кружится от ощущения мнимой власти — вот она, вся жизнь Макимы, под его рукой. Можно делать все, что вздумается. Нож, спрятанный в рукаве пиджака, призывно горит. Вытащить его и перерезать эту красивую, тонкую глотку, не составит труда. Тогда Макима будет улыбаться своими красными губами с размазанной помадой, и брызжущим кровью порезом. Кровь-кровь-кровь… Кровь в цвет помады. Помада в цвет крови. Пот заливает глаза. Свободной рукой Кишибе вытирает лоб, другой — сдавливает Макиме шею. Она шире улыбается, обнажая влажные жемчужно-белые зубы в разводах помады. Вены вздуваются, белое лицо стремительно багровеет, из глаз уходит пластиковый, пустой блеск. Внутри у нее становится свободнее, мокрее. Интересно, кончила бы она, перережь он ей глотку? Заживет ведь, как на собаке, или, правильнее сказать, как на суке. Макима — сука. Покорная влажная сука. Ролевые игры в расписание сегодняшнего культурного времяпровождения не входили, но ей эта роль уж слишком к лицу. Веки, обрамленные в густоту красных ресниц, начинают сонно трепетать, и Кишибе отпускает ее, обводит косточки ключиц. На шее прорисовывается контур руки. Он тянет тугие чашечки вниз, высвобождая еще один отрезок тела: ткань удобно подпирает грудь снизу, фиксирует в одном положении. Соски такие же розовые, как ее губы без помады, с едва наметившимися, бледными ореолами. И почему он помнит, какого цвета ее губы без помады? Красиво. Красиво-красиво-красиво. У Кишибе заканчивается не только синонимичный ряд, но и все слова в принципе. Он обводит соски со всей нежностью, зачерпанной откуда-то из самых глубин, едва держится, чтобы не выкрутить их до красноты, так, для банальной цветовой совместимости. Красные волосы. Красные глаза. Красные губы. Красная шея. Красивая сука не заслуживает жалости, но Кишибе ее, почему-то, жалеет, хотя жалости заслуживает сам. Похоть — Макима — развинтила все винтики, сорвала болты и крепления в мозгах. Осталась лишь бесформенная, вышедшая из строя груда, гремящая в черепной коробке. Ткань платья лежит крупными складками чуть выше живота. Кишибе мерещится, что от разметанных кудрей тянутся дорожки пламени, ползут по столу, ползут за рукава пиджака, за воротник, под спущенные брюки, обнимают и прожигают плоть — до самых костей, и, если она у него все еще осталась — души. Он плотно зажмуривает веки, вслепую ныряет ладонью Макиме между ног, проводит пальцами по липким теплым складкам, вновь, вновь и вновь, чувствуя отдачу от собственных толчков. Макима то скулит, то срывается на крик — точно с ума сошла. Проходится ногтями по столу, ловит край пиджака и стискивает так, что ткань жалобно скрипит. На краткий момент замирает, задерживает дыхание и начинает дрожать. Кишибе подхватывает ее под бедра, чтобы не съезжала со стола. Продолжает вбиваться в сжимающуюся тесноту и едва успевает выйти — удовольствие сплавляет его с Макимой, со столом, с кабинетом, со зданием, с целым миром в одно целое — живой, пульсирующий организм. Кишибе сжимает член ладонью, проводит несколько контрольных раз, размазывая влагу: сперма брызжет поверх пальцев, капает на пол. С костей будто слетают все крепления, и он обваливается на стул: удовольствие обступает со всех сторон. Кишибе дрейфует на его волнах, чувствует себя разобранным по кускам. В этом наслаждении никаких пропорций, никакой половинчатости. Оно абсолютно. Точка невозврата, после которой не может быть лучше. На мгновение, равное удару сердца, ему хочется застыть на этой точке. Но приходится спикировать в реальность и разбиться всмятку опять. О Макиму. Развинченный механизм мозга мгновенно приходит в строй — временная «поломка» самоустраняется, возвращается способность мыслить и воспринимать пространство. Ощущается неправильно. Душа вставлена в тело кое-как. Хочется остаться в забвении. Макима стягивает остатки колготок, и густая тишина режется скрипом капрона на крупные ломти. Тяжело. Макима расправляет юбку, на фоне черной ткани кожа белая до рези под веками — будто светящаяся изнутри. Чашечки корсета наполняются грудью. Накидка вновь на плечах. На Кишибе наваливается вялая, приятная сонливость и чувство, будто все произошедшее — иллюзия. У него фантазии не больше, чем у шариковой ручки, которую Макима забрасывает в клатч, или сваленного мусорного ведра, выплюнувшего бумаги на пол. Кишибе обычно фантазирует о красивых массивных жопах и стоящих сиськах — в околополевых условиях его жизни сурово и действенно. Достаточно. После перелистывания однообразных эротических фантазий остается легкое чувство досады и расслабления, а сейчас, когда удовлетворение отступает, Кишибе чувствует себя совсем не по-светски выкуренным до фильтра Макимой. Валяется в кресле, как окурок в унитазе. «Некоторым фантазиям лучше оставаться фантазиями» — думается ему, когда Макима выжидающе приседает на стол, на котором несколько минут назад лежала, точно распятая. Как будто ничего и не было. Для нее Кишибе не значит ничего, так, очередная смятая бумажка, вывалившаяся из мусорки. А Макима для него — мечта, к которой можно прикоснуться лишь однажды.