Сад тайн

      «Будь готовым» — это единственное, что мужчина бросил ему после ужина. Яша, пожалуй, мог бы привыкнуть, но к такому привыкнуть нельзя. К господским покоям привыкнуть нельзя, к плотно зашторенным окнам, шелковой сорочке и полумраку, в котором собственное лицо в отражении зеркала кажется почти призрачным. Старший Горшенёв приезжал всегда стремительно, почти никогда не предупреждал и наводил суету в поместье одним своим существованием, хотя сам был спокойнее мертвеца. Он медленно чеканил шаг по лестнице, в сторону кабинета, рукой подзывал Екатерину Николаевну и вместе они удалялись с бумагами. Его участия это не требовало. И только к позднему вечеру, приходя с чашкой чая, Яков неизменно получал не то приказ, не то просьбу. В глазах Юрия Михайловича читалась только усталость от всего, от этого поместья, бумаг, Екатерины Николаевны и даже вида на сад из окна его кабинета. И только взгляд поверх кучерявых волос Цвиркунова не был наполнен меланхоличной скукой, в нем была странная, зашоренная в серых стенах, но жизнь. И Яша шел в чужие покои, зажигал камин, чиркая спичками и непременно ломая несколько, убирая поленья подальше, сгребая по краям ещё вчерашние угли, наполнял ванну, сначала себе, чтобы обмыться, затем господину, и, наконец, надевал ночную сорочку, шёлковую, привезенную откуда-то с востока. Это не его вещи, с чужого плеча, в плечах узковаты, широкие к бёдрам. Парень не знал, как относиться к мягкой ткани на собственной коже, это казалось чем-то неправильным, но устоявшимся, от чего неизменным. Разглаживая ткань на коленях, он мимолётно выдыхал и прикрывал глаза, ещё вдох, и, наконец, ложился на кровать. Дворянин в такие дни не любил прелюдии, не любил быть рядом в самом начале, когда тонкие юношеские пальцы касались поверхности душистого масла и толкались внутрь себя, растягивая до тех пор, пока не будет достаточно. Он вообще, кажется, не очень любил делать ту работу, которую могут сделать и без него. А Яша мог и делал, упираясь коленками в мягкий матрас, запрокидывая руку. Это было сродни обязательному ритуалу, как помазать ладаном по лбу, после молитвы, впрочем, о таких сравнениях он старался вслух не говорить, не дай бог Его Светлость накажет. Масло уже изрядно хлюпало всякий раз, как рука отстранялась и, пожалуй, можно было остановиться. Яков неловко сел, сложив руки на коленях, выпрямляя спину до противного хруста. От не особенно удобной позы все затекло до мушек под кожей, покалывающих мышцы, даже щекотно немного. По ноге потекла капля импровизированной смазки, вязкой и густой, оставляющей плохо стираемые следы на коже и одежде. Но Цвиркунова не волновала судьба сорочки, а Юрий Михайлович не говорил ничего, даже не обращал внимания и кто знает, чьи руки так дотошно отстирывали пятна от дорогих одежд. Яше не хотелось об этом думать, вообще ни о чем не хотелось. — Закончил? — Из-за спины послышался низкий голос. Обернувшись молодой человек кивнул, поджимая губы. Мужчина после купания был лишь в халате, таком же шелковом, ярко красного цвета, в отличие от белоснежной сорочки на слуге. — Хорошо, молодец, — И проходя вдоль кровати, потянулся рукой к чужим волосам, проходя по ним уже привычным жестом одобрения. Яша неловко улыбнулся и шепнув еле слышно «да, Ваше Благородие» медленно лег на живот на кровать, растягиваясь во всю длину, впрочем, не касаясь носками даже бортика, что уж говорить про ее ширину. Подложив одну подушку под пах, а вторую под подбородок, молодой человек уткнулся в ее мягкость и вздохнул, глубоко и размеренно, как его когда-то учила мать, перед погружением в воду, чтобы подготовить лёгкие к нагрузке. Перья слегка щекотали нос, но двинуться ещё раз он бы себе не позволил, старался расслабиться и заставить тело подаваться под чужие прикосновения мягкой горячей глиной, лепи не хочу. Первое прикосновение Яша ощутил к своим волосам, совсем уже отросших. Горшенёв любил их трогать, не сжимать или оттягивать, наматывая на кулак, ничуть, просто гладить, будто хорошую добрую собаку под столом, ждущую кость с барской тарелки. Затем чужая рука прошлась по плечам, ниже, очерчивая изгиб талии, ещё совсем юношеской, плавной, а в районе бедер остановилась, задирая сорочку за усеянный рюшами подол. Тело моментально бросило в жар, Цвиркунов покрасел ушами, щеками, кажется, даже носом и частью шеи. Жаром обдало и член, уже упирающийся в подушку, тереться о нее было нельзя, не давали позволения, поэтому приходилось, сжав плотно зубы, терпеть и не двигаться, дышать глубоко, будто погружение в ледяную прорубь все ближе и ближе —пятки уже жжет холодом льда, а плечи потряхивает предвкушением. Наконец тяжёлое тело придавливает его к постели, и воля подвела, из горла вылетел стон, скорее жалкий скулеж, умоляющий. Если бы он мог, то обязательно поднял бы голову, заглядывая жалостливо в глаза. Но можно было только утыкаться в подушку и мычать что-то, что и на человеческий язык было слабо похожим. Упрямо все же приподнимая бедра он пытался то ли поторопить, то ли привлечь внимание, в любом случае попытка без надежды на исполнение желания. — Как всегда торопишься слишком, учиться тебе ещё и учиться, уймись, — Голос на сей раз раздался совсем рядом, куда-то в затылок, от чего волосы на затылке у Якова встали дыбом, и мурашки побежали по загривку. Но, вразрез своим словам, и потакая, кажется, просьбам молодого человека, мужчина надавил большими пальцами на проступающие косточки таза, удерживая тело под ним в правильном положении, и наконец начал медленно входить. Подготовленное нутро обдало жаром, впрочем, редко когда Юрий Михайлович позволял себе слабости излишних звуков или слов. Оба на несколько секунд замерли, когда член вошёл до конца, все равно достаточно туго. За эти секунды Яше почему-то подумалась крамольная мысль — интересно, а у всех Горшенёвых так, или только у старшего? Закончить раздумья не дал толчок, выбивший дух, вот ледяная вода и накрыла с макушкой. Пальцы царапали простыни, сжимая и оттягивая на себя, выдирая заботливо подоткнутую ткань из-под матраса, сминая под резкими неровными движениями. Яша никогда не скупился на стоны, звонко мычал, скулил, отворачивая голову от подушки, чтобы затем вновь в нее уткнуться, стирая с подбородка ниточку слюны. Движения быстрые, выверенные, будто даже темп секса можно было превратить в искусство точности, без единой нотки фальши. В этом представлении Яше была уготована роль примы, которую тот со всей радостью исполнял. Ноги от напряжения быстрых движений разъезжались в стороны, сложно было контролировать движение рук и пальцев, поднимающихся. Простынь неприятно скрипела вместе со стуком дерева кровати о стену. Даже крепления балдахина неровно дребезжали, наровя взмахнуть крыльями штор в сторону. Лёгкие жгло, будто Яшка наглотался настоящего огня, воздуха не хватало не то что на вскрики, даже на вдохи, Юрий Михайлович всегда делал так, чтобы за первые несколько секунд выбить из парня все порочные, влажные звуки, липнущие к стенам и чужим ушам. Широкие ладони не гладили спину, мягкую кожу ягодиц и даже не убирали ткань ночной рубашки, чтобы обхватывать бока, мужчина почти не двигался торсом, лишь наклонялся, смещая угол проникновения. Деревянные фигуры по краям спинки кровати смотрели безучастно, хотелось расцарапать лица маленьких ангелов и хвататься за стропилы балдахина, хотелось выть и срывать шторы, хотелось разочек ощутить дыхание на шее и мягкий поцелуй в губы, шею, лоб, чтобы кончить чужим именем в дыхание лёгких напротив. И все же он смачивал ткань подушки подступающими слезами, дёргал ногами, почти по-ребячески конюча долгожданную разрядку, слегка толкая Горшенёва ногой, будто все ещё боясь возможного наказания, остановки хотя бы на долю секунды. — Можно, мальчик, можно, давай, — Хриплый баритон, на уровне со срывом, и тут уже не ясно чего, границы дозволенного, или возможностей связок. И Яша выполняет приказ, как делал это, пожалуй, всю жизнь до этого, кончает, ни разу не дотронувшись до себя, вскинув подбородок от подушки и жадно глотая воздух, будто вынырнув наконец из болезненно жгущих языков холода, сковавших все тело вокруг бурлящей водой. Ноги его непроизвольно сжались, почти смыкаясь, мешая двигаться Юрию Михайловичу полноценно, но остановить лёгкую судорогу оргазма не мог, как бы не хотел угодить. Мужчина выдохнул слишком громко, чтобы это не было замечено, Яша простонал, будто его прошибло второй волной экстаза, каждый звук, любое движение не в подчинении аристократа было высшей степенью удовольствия. Перехватив поудобнее руками бедра, мужчина со звучной влагой вышел из молодого человека и двинулся почти наугад между ягодиц. В несколько движений и тяжёлый скрип ножек кровати, он кончил, оставляя белёсые капли прямо на крае ночной рубашки. Воцарилась тишина, мокрая, горячая, душная почти дурманящим ароматом масла. Яше нравилось это и то, как сильно его вдавливал в постель Его Сиятельство. Мгновение сладостной неги длилось лишь столько, сколько хватило бы Цвиркунову на то, чтобы кусать губы, потираясь о подушку в своей комнате будущими ночами в одиночестве поместья, но не хватало на то, чтобы назвать себя сейчас абсолютно счастливым. Юрий Михайлович поднялся, слегка вздыхая, поднял подготовленное полотенце со спинки изогнутого стула и протер молодого человека, неожиданно заботливо, ласково касаясь пальцами оголённых участков. — Ложись спать здесь, — Сказал он тяжело, и заправил халат, как смог разглядеть из-под слипающихся ресниц Яша. — А вы? — Тихо поинтересовался слуга. — Работы много, спи давай. И уже с улыбкой коснулся указательным пальцем чужой щеки, стирая ещё не высохшую слезу. Под мирно трещавший камин и сухое шуршание пера о бумагу, Яша и уснул, свернувшись калачиком на кровати, будто щенок в лежанке, купленной ему на вырост. Ему обязательно с утра покажется, что кто-то ночью укутал его в лёгкое одеяло и погладил по голове, но, наверное, всё-таки, это был сон?