Я вроде как влюбилась

Это могло бы быть по-настоящему. Это казалось таким реальным. Глаза Лексы ввалились от недостатка сна, в тусклом свете ее сигареты, пролегающие под ними тени казались фиолетовыми. Губы порозовели от небрежных глотков из винной бутылки. Кончики пальцев посинели, высвобождая влажный фильтр сигареты от блестящей эмали белоснежных зубов. Окурок упал на землю, утрамбованный ботинком ее любимой фирмы «Челси» с круглым носком. Дым повис между ними, словно завеса, давая им последний шанс отстраниться. Отступить, передумать. Но для этого было слишком поздно. Лекса словно убеждала Кларк пройти через это. Сначала тонкими пальцами, теперь свободными от сигареты. Затем руками, касающимися челюсти и распущенных светлых волос. Ее действия были мягкими и неторопливыми, но в ее желании была ярость, которую Кларк не была готова игнорировать. Потому что Лекса, желающая ее таким образом, с глазами на ее губах, пальцами в ее волосах и дыханием, ласкающим ее щеки, была другой. Была преступной и неправильной. Разрушительной настолько, что Кларк задумалась, а было ли это действительно разрушительным. Мог ли момент перед поцелуем действительно казаться таким неправомерно правильным? И когда они, наконец, уступили напряжению, все еще цепляющемуся за последнее облачко серебристого дыма, Кларк окончательно поняла, что никогда и ничего больше не хотела. Аромат сигаретного дыма в дыхании Лексы, проникал Кларк прямо в кровь. Ее пальцы сжались, ноздри подрагивали от частого дыхания, их груди соединились, бедра соприкоснулись. Это был кайф, который Кларк никогда не смогла бы воспроизвести, даже если бы попыталась. О Боже, и однажды она попыталась. В кузове грузовика Финна, завернутая в лоскутное одеяло и потерянную невинность. Ну другом конце игры в раскрученную Беллами бутылочку, подбадриваемая каждым голосом в комнате, кроме того, что звучал в ее голове. Под трибунами после футбольного матча; губы Найлы были тошнотворно сладкими от персикового шнапса и аризонского чая со льдом. Она потеряла себя во всех этих попытках. И как раз в тот момент, когда она подумала, что наконец-то получила все это, ласково зажав между зубами целующие ее губы, устроившись в теплых руках и уткнувшись в грудь напротив, она проснулась. Она проснулась от того, что Лекса прижималась к ее спине, обхватив руками, словно пакет «Тако Белл», выдыхая запах сигарет и леденцов с корицей. Все казавшееся таким реальным, было только сном. Лекса позвонила Кларк, чтобы та отвезла ее домой. Лекса плакала у нее на плече, стараясь по пьяни не упустить важных деталей в пересказе своей ссоры с Костией. Она выпросила у Кларк приготовить сырных крекеров «Гордита», а потом умоляла позволить ей остаться с ней на ночь, и ей было плевать, насколько сильно это бесило Костию, потому что она не могла быть одна. Она просила Кларк подержать ее волосы, когда содрогалась над унитазом. Ей не нужно было просить, потому что она знала, что Кларк всегда будет рядом. Она умоляла Кларк любить ее всеми способами, на которые Кларк была способна, за исключением того единственного, каким Кларк хотела ее любить. Это могло быть по-настоящему, но это было не так. Потому, что Лекса не хотела ее такой. Никогда не смогла бы хотеть. Она хотела Костию. А Кларк хотела снова лечь спать, чтобы ей вновь приснилось то, что ей не дозволено было иметь. То, что казалось таким реальным.