богу обещанная

      Розария скривила губы, схватив себя за челюсть двумя пальцами и повернув голову набок. Специально так, чтобы можно было рассмотреть собственную шею. Сине-фиолетовые, где-то переходящие в откровенно чёрный, следы мужских пальцев, «украшающие» то тут, то там её вены, заставляли раздражённо вздыхать. Старый мудак, когда же он наконец-то сдохнет?       Она была дочерью священника. Вернее, священником именовал себя либо он сам, либо его преспешники. Обыкновенный сектант, собравший вокруг себя кучку инфантилов, которым для спокойствия в жизни было недостаточно призрачного образа отца нашего небесного. Поэтому мессия, снизошедшая к ним прямо с неба, и глаголящая истину самого творца своими устами, безусловно, вызывала доверия больше. И уважения. По крайней мере, до него можно было дотронуться, рыдая о том, как же долго они его ждали. Ну, или потрогать мог он, после многочасовой проповеди, очередную молоденькую девицу с белоснежной кожей и подтянутыми сиськами.       Честно говоря, Розария часто подозревала, что её матерью была одна из таких особенно верующих, молящихся со слезами на глазах, которую извращённый маразматик уложил на лопатки больше, чем один раз. Мерзость в любом случае, поэтому копаться в этом отвратительном белье Розарии, как минимум, не хотелось. А, как максимум, её прямо сейчас снова начало тошнить от одних мысленных образов, мелькающих в воспоминаниях.       Осколок стекла злостно был отшвырнут на кровать, пока её худые ноги понесли её к окну, через которое ей пришлось перегнуться, опустошая пустой желудок, который успел заполниться только кагором, который подоставали в преддверии Пасхи. Безусловно, пару сотен грамм, не больше. Просто для блеска глаз.       Ну, и совсем чуть-чуть, чтобы позлить белобрысую полторашку, которая ей едва до сисек доставала. Она ведь снова учует запах спирта и с широкой улыбкой подхватит её под локоть, придумывая какой-то глупый предлог для других воспитанниц, уводя после куда-то к садам с яблонями и вишней, чтобы сжать свои маленькие кулачки и начать её отчитывать, что-то воодушевлённо-яростно говоря про Великий пост и дьявольское искушение. Удивительное создание. С очень странным именем, стоит отметить. Она бы хотела посмотреть в глаза святому отцу, крестящему её и нарекающему её этим странным «Барбара». Уж как-то больно не по-православному, батюшка.       Розария вытерла рот тыльной стороной ладони, вздрагивая от омерзения, когда нос уловил кислый запах рвоты. Щеки дёрнулись, а взгляд заметался по комнате, в поисках воды. Она жила в небольшой комнатушке с прорезью довольно-таки большого окна, так удобно расположенного рядом с её кроватью, и девственно-белыми стенами. Краска катышками собиралась на каменных стенах, из-за чего помещение намертво пропиталось лёгким запахом акрила. Скромная и допотопная раковина рядом с деревянной дверью в туалет, доски которой почти сгнили и их неплохо было бы поменять. Часто не покидало чувство, что в подобных местах время остановилось столетия два-три назад.       Рядом с её собственной кроватью другая, соседки. Между ними самодельная деревянная тумбочка, чем-то напоминающая табуретку, которую используют повешенные перед осуществлением своей последней воли. На табуретке гранённый стакан, которому, скорее всего, лет было больше, чем им двоим вместе взятым. В стакане цветы, полевые, ужасно быстро вянущие и собирающие вокруг себя подозрительное количество моли и прочей летающей твари. Их дарили блондинке-милашке рабочие, пришедшие сюда перед Пасхой, надеясь, что это перерастёт во что-то настоящее.        Праведникам было невдомёк, что голубоглазка просто научилась выдавливать из себя очень правдоподобную и стеснённую улыбку. Сначала Розария думала, что та не отказывается от них просто потому что не умеет говорить «нет», но потом до неё дошло, что той просто нравится внимание к себе. И она от них не отказывается, она их вынужденно принимает, как бы не по своей воле слегка самоутверждаясь в собственных глазах. Или, возможно, той просто нравился блеск любопытства, проскальзывающей в глазах Розарии, стоило той увидеть очередной жест юношеской влюблённости. Этого не могла сказать точно даже Розария, говоря на чистоту.       На стенах висели иконы Иисуса, Богоматери и Ксении Петербугской. Розария мрачно оскалилась, когда взгляд упал на последнюю. Ту сюда повесила её светловолосая соседка, для утоления греха плоти, как та выразилась позже, будто оправдывая свои действия. Правда не понятно перед кем. Перед Розарией, валящей её почти каждую ночь на белые и потасканные простыни, кусая ту за плечи и тянущейся рукой меж ее бёдер? Перед самой собой, выгибающейся дугой и льнущей к её зубам, послушно следующей бёдрами за каждым её движением рук, приглушённо хныча в собственный кулак? Или перед этой пресловутой Ксюшенькой, которой сама дала это ласковое прозвище, перед которой каждую ночь молилась, перекрещиваясь, а после накрывая тёмной тканью собственных одеяний, будто боясь наткнуться на ту взглядом в порыве страсти и увидеть самовнушенное осуждение на чужом лике? Вероятнее всего, она просто боялась посмотреть правде в глаза.       Розария таких знала. Очень хорошо и близко. Щека к щеке и глаза в глаза. Хорошая и правильная девочка, из правильной семьи. Та как-то обмолвилась, лёжа на смятых простынях и меланхолично глядя в окно, удерживая простынь на груди, что родители развелись, когда та была совсем маленькой и живёт она на попечении сестры. Такой же удушающе правильной блонды, спихнувшей сестру в монастырь по связям, на период подросткового бунта, чтобы та не наделала глупостей и не опозорила её. Набоженная Барбара, с тонкими плечами, едва виднеющимися рёбрами и правильными ценностями. Всем своим внешним видом кричащая, что ей не хватает только божественного сияния вокруг своей фигуры.       Барбара была воспитанницей прилежной. Отрадно училась и никогда не пропускала утренних богослужений, вставая чуть ли не раньше первых петухов. Всегда ходила, напевая молитвы из литургии, пока собирала поспевшие яблоки в корзину, которую подпирала бедром, слегка отведённым в сторону. Зажигала свечи перед вечерей и слёзно молилась перед иконами на шестипсалмии, падая на колени и перекрещиваясь, немо губами проговаривая заученные на зубок строки из псалтыря.       Сам факт того, что Барбара невеста божья и обещана она только ему, вызывает у Розарии снисходительный оскал. И звуки чужих приглушенных писков в ушах. Безусловно, как извечно щебечет белобрысая, это только плоды её фантазий, которые вслух произносить не стоит. Саркастическое утверждение она сжирает вместе с язвительным смешком и прикусанными языком, наблюдая как та поднимается на клирос, сверкая своими тонкими ногами, неприкрытыми ничем, кроме длинных одеяний.        До чего же будоражит кровь.       Розария в её жизни и их небольшие ночные перформансы были не больше чем исключением. Математическим лучом, имеющим чёткое начало, но непонятный и расплывчатый конец. И, вроде как, обе понимали, что это ни к чему не приведёт и оборвётся так же бесформенно и непонятно, как и началось.       Поэтому, Розария просто продолжала затыкать той рот в безлюдных переулках собственными губами и толкать ту на матрасы, подтягивая за бёдра ближе к себе и кусая за шею, продолжая делать вид, что Барбара, не особо, не против этого всего. Будто Розария сильно настаивает на этом и Барбара не знает, как этому противиться. Бедняжка Барбара, просто не понимала, как отказать бесстыжей блуднице. Почти унизительные правила этой никому не нужной игры, которые Розария уяснила очень хорошо. Просто потому что. Потому что было занимательно. Это её развлекает, вот и всё.       Да и правдоподобно это было, честно говоря. Розария ведь с самого детства была не такой, как хорошие и правильные девочки, вроде сестры Барбары. Обрезала длинные волосы прямо перед самим крещением в отцовской церкви, прекрасно зная, что её перестанут считать за женщину. Плюнула священнику в лицо, когда отец затащил её в раннем возрасте в храм, на исповедь, а тот уёбок сказал, что она грешница, потому что отказывается слушать наставления шизофреника-отца. Украла у отца молоденькую девицу, которую тот сам обхаживал несколько месяцев.        Вернее, просто не сопротивлялась, когда та пьяной и раскрасневшейся ворвалась в её комнату и с громким смехом схватила её за волосы, впечатываясь в её губы зубами до крови, залезая руками под бесформенную ночнушку и не позволяя подняться. Розария не помнит, чтобы у них было что-то настоящее. Помнит только задранную ночнушку, обнажённые бёдра и судорожные всхлипы, когда чужая рука полезла в трусы.       Ей было около тринадцати, если память ей не изменяет. У них была разница в пятнадцать лет, плюс-минус. А ещё у Розарии не было таких пышных рыжих волос, длинных ногтей на пальцах, а к восемнадцати грудь выросла больше на два размера, чем у той. Имени её память не сохранила, предпочитая давать абстрактно-притяжательные местоимения. Кстати, отец назвал её «рыжей ведьмой и распутницей», предавая ту публичному унижению. Больше она её в их импровизированном обществе не видела.        Во славу божью.       Говоря открыто, после этого случая, девицы, которых отец за волосы вытаскивал из её комнаты, становились не таким уж редким явлением. По мере взросления Розарии, их становилось всё больше и больше, и, видимо, в какой-то момент старику это так надоело, что тот хорошенько приложил её носом об стену и, пока она собирала языком кровь с носа в странном подвальном помещении коридора, он договаривался о её содержании на попечении Матушки и настоятельницы этой проклятой дыры.       Может, на её плотский грех повлияла та? Что-то там перетрансформировала в её без того расшатанной психике? Что-то перевернула, задавая неправильный вектор влечения? Или, может, это всё похождения отца повлияли… В любом случае, кроме отвращения к мысли о соитии с мужчиной она не испытывала ничего, сколько вообще её мысли начали течь в подобном ключе.       Может, оно и к лучшему?       Она дёрнулась, когда из трансового смотрения в сквозную трещину в полу, её вырвал поток ветра вместе с тихо-открытой дверью. Глаза сразу же сузились, почти зверем смотря на вошедшую. Знакомые блондинистые волосы, тонкие ноги и нерешительное выражение, застывшее на лице. Розария удивлённо подняла брови, мысленно прикидывая, что Барбара должна была быть сейчас на окончании литургии.       — Ангелок решил показать зубки? — вырвалось из её груди саркастичное, вместе с тихим смешком, пока она снова не зажмурилась от головокружения, чёртов кагор.       Барбара её провокацию, как обычно, сглотнула, лишь бросив на неё неодобрительный взгляд, после чего закусила губу, смотря вниз. Застыла на несколько мгновений, выдерживая правильную временную паузу, после делая несколько шагов вперёд и ставя прикрытую полотенцем корзинку к себе на кровать, после подходя к тумбочке и спешно поставив стакан с завядшими цветами на пол, пододвинула её с пыхтением ближе к чужой кровати. Рванно потянулась к корзинке, почти резко срывая полотенце и мягко садясь на кровать рядом с Розарией, снова смотря на свои колени.       Розария наблюдала за её актами действий с прищуренным взглядом и надменной улыбкой. Сверлила Барбару взглядом, когда та села, с тихим хмыком привставая и заглядывая в корзину. Глаза удивлённо расширились синхронно с сердцем, будто упавшим вниз. Внутри были яблоки. Когда Барбара подняла подол платья, доставая спрятанный за резинкой тёплых чулков нож, Розарии стало тяжелее дышать. Что-то не так.       Барбара же в свою очередь наклонилась к корзине, беря яблоко в свои руки и начав аккуратно очищать от кожуры, пока та падала на пол. Заметив как чужие пальцы подрагивают, Розария нахмурилась, напряжённо выдыхая.       — Ну и?       Барбара замерла, слыша её слова, прежде чем проигнорировать их, продолжая чистить. Её дыхание слегка сбилось, а голова опустилась ниже. Розария почти уловила, как чужие глаза покраснели. Внутри начало кипеть что-то злое, подобно котлу, стоящему на медленном огне.       — Не надо меня злить, — почти рык и Розария еле сдержалась, чтобы заставить ту посмотреть на себя насильно, однако когда та продолжила молчать, Розария резко наклонилась, чтобы осуществить задуманное, — Барбара, блять.       — Я уезжаю через несколько часов, — прервал её внезапный порыв, девичий тихий голос, синхронно с тем, как нож врезался в её маленькие пальцы, а из глаз капнули слёзы, — сестра. Сестра звонила. Сказала, быть мне сегодня готовой. Что забирает меня. Что договорилась с кем-то и меня примут в музыкальную консерваторию в новый поток. В… вокал изучать.       Розария так и замерла с раздражённой гримасой, слегка наклонившись, пока её глаза устало закрылись. Господи, идиотка. Надо же было так её напугать. Сделав глубокий вдох, Розария приподнялась, после выхватывая из чужих пальцев нож и откидываясь на простыни. На стали всё ещё была кровь.       — А чего ноешь тогда?       Барбару вопрос, кажется, серьёзно озадачил. Она замерла, хмуря своё кукольное личико, и непонимающе смотря на яблоко. Из её глаз капнуло ещё несколько слёз, прежде чем она повернулась к Розарии, разглядывающей нож, и выдала более громкое.       — А как же ты, как же то, — она замерла, прикусив губу и думая над подходящим ответом, прежде чем добавить ещё более громче, — что было?       Розарию чужой вопрос удивил, однако, услышав формулировку, она тихо рассмеялась, переводя взгляд с потолка на Барбару. И что ей отвечать на подобное? Неужели маленькая сестрёнка Барбара приняла их не длительные и бессмысленные акты интимной жизни за что-то стоящее и настоящее? До чего глупо…       Её глаза слегка сузились, когда Розария поджала губы. Она не хочет обидеть. Не хочет сказать что-то громкое, что потом на протяжении долгих лет будет проноситься эхом в ушах. Не хочет стать очередным ночным кошмаром или причиной истерик в подушку. Не хочет остаться в её памяти таким человеком. Рука медленно опустилась на простыни и сжав ту пальцами, в помещении снова повисла немая пауза.       Что сейчас делать? Что она должна сделать?       Когда же всё началось?       В день их первой встречи, когда малышка вызвалась помочь с мешками зерна в подвальных морозах, а встретила только бегающих крыс, что заставили её визжать от ужаса и сморщившееся лицо Розарии, прикрикнувшей на неё матом, из-за того, что из-за её визгов у неё голова разболелась? Или может, когда удивлённая и пугливая Барбара, идя на источник матерных криков застала сидящую на холодном полу Розарию, дрожащую от холода и раскуривающую самокрутку, и вместо того, чтобы сдать её матушке с потрохами, только уперла руки в бока, нахмурила брови, а после на её плечи легла колючая ткань пледа? В какой-то из этих моментов?       Или на совместных трапезах, когда Розарию вполне заслуженно, за сквернословие и гордыню отсаживали есть в одиночестве, подальше от других воспитанниц, дабы та тех на грех не соблазняла, и это было негласным правилом, которое все просто держали в уме, пока рядом с её тарелкой не приземлилась знакомая блондинистая макушка, снова деланно негодуя за то, что Розария ест не пойми что и меняя свою дымящуюся и горячую тарелку с её оледеневшей, вгрызаясь в хлеб и будто бы не замечая чужих вопросительных и осуждающих взглядов?       Или когда голубоглазка как-то уговорила настоятельницу взять себе Розарию в подмастерье, которую раньше к святой атрибутике не подпускали за километр и в апрельской зелени они вместе очищали свечники от застывшего воска и подметали помещение церкви, моя пол и крестясь каждый раз, проходя мимо иконы Иисуса в центре? Вернее, крестилась только Барбара, при этом хватая Розарию под локоть с громким «нет-нет-нет!», когда та проходила мимо икон, объясняя ей, как маленькому ребёнку, что перед алтарём нельзя ходить спиной. Тогда это прилично бесило и Розария с громким раздражённым рыком вырывала свои локти из чужой хватки.       Или когда малышку подселили к ней, надеясь, что та наставит её на путь истинный. Как она оказалась под Розарией в первую же совместную ночь, а после на утро Барбара слушала чужие язвительные и низкие шуточки, по поводу тихого омута и излишней традиционности. Розария тогда не сразу заметила чужое заплаканное лицо и едва слышные реплики, пока та надевала чёрное одеяние, что Барбара не знает, что произошло ночью и в неё бес вселился, и им двоим нужно сходить к настоятельнице и попросить замолить Содомский грех. Розария в свою очередь только закинула ногу на ногу и с высокомерным «вперёд» отправила малышку к главной, прекрасно зная, что та не пойдет. Она ведь наверняка догадывается, что за этим последует, как минимум, для Розарии. Не в её характере было вытворять нечто подобное.       Барбаре было шестнадцать и она была младше Розарии почти на пять лет. Девочка явно никогда и не думала о чём-то подобном в ключе абсолютно любой девушки. Правильная и праведная натуральная голубоглазка, волосы которой были светлыми и чистыми настолько же, насколько были её намерения и помыслы. Это Розария была дефектной. Изначально нечистой, греховной и оторванной от социума. Это она Барбару… Развратила, если так вообще можно выразиться.        Это всё её вина. И ответственность за это должна нести тоже только она.       Розария сглотнула.       — А что было?       Она замерла с открытым ртом, пока на её лице не пробежала целая буря эмоций. Нерешительность, вопрос, смущение, которое переросло в негодование и последующую за ним злость.       — Да как ты…       Розария прервала её, мягко поднимаясь и резко впечатываясь в её губы. Как тогда, в детстве. Кусая её зубами за язык, вырывая удивлённый писк и первую настоящую попытку оттолкнуть за плечи. Нож, который она держала в руке, сжался её пальцами сильнее, почти до побеления костяшек.       — Что ты делаешь?       — Прекрати нести чушь. Иди умойся и пальцы под холодную воду поставь, — кивнула на окровавленные руки, пачкающие тёмное одеяние и фрукт, — вот же… Взяла и еду загадила. Просто яблоко раздора какое-то.       Барбара снова замерла, когда из её глаз хлынули слёзы. Повисла молчаливая пауза, прежде чем она подскочила с кровати, зарядив Розарии хлёсткую пощечину, после вылетев из комнаты, даже не заперев за собой дверь. Звук её передвигающихся маленьких ножек заставил Розарию снова растянуть губы в уставшей улыбке, проведя пальцами по щеке.       А что она ей должна была сказать? Блондиночка ждала от нее слёзной исповеди, клятв в вечной любви и мольбы остаться? Довольно-таки глупо.       Или за все то время, пока они делили спальню, эти голубые глазки не сумели разглядеть искренность за её глазами? Барбара была и остаётся наивным ребёнком, не желающей отказываться от своей инфантильности, поэтому даже хорошо, что её сестрица решила взять бразды взросления в свои руки.       Руки, сжимающие нож, поднесли его ближе ко рту, когда язык коснулся чужой крови. Вязко, особенно когда мешается со слюной. Привычный металлический привкус. Ничего особенного.