Наивысшее счастье

Через неделю выпадает снег. Это было холодным противным утром, когда Шатов под звон будильника недовольно пытался разлепить глаза. На белом ярком фоне окна чернела фигура Кириллова. — Вань. Снег пошёл, — говорит негромко, с этой своей мягко-детской радостью. — А? — Снег, говорю, пошёл. Шатов, если честно, с утра не соображает ни черта. Но Лёша так улыбается, что и его рот тоже изгибается в подобии радостного выражения. Снег, не снег, но если Кириллов улыбается, значит точно надо улыбнуться в ответ. Кириллов радуется вообще всему — снегу, огонькам новогодних украшений, постепенно заполнявших улицы, морозным узорам на окнах. Шатову хочется радоваться вместе с ним, потому что мягкое, теплое счастье Лёши заразительно. А Лёша ведь действительно лучится им постоянно, зажигая что-то такое и в Шатове — но Ваня вспоминает тот вечер, и не может не думать. И к Кириллову — вечно с опаской, словно ожидая, что тот снова что-то выкинет. Это «что-то» иногда приходит к Шатову в смутных ночных кошмарах, но, открывая глаза, он неизменно видит знакомую фигуру на фоне окна — и черную тень за ней. Плевать на тень, пока Лёша успокаивающе улыбается ему с другого конца комнаты — думает Шатов и проваливается обратно в сон. Потом — медленно, нехотя развинчивая грязно-снежные тиски — тает зима и расцветает весна. Март — время, по мнению Шатова, особенно противное. По мнению Лёши наоборот, но у Лёши вообще любое время — прекрасное. Ваня тогда две недели валялся с простудой и только и делал, что бурчал из-под одеяла на все подряд, пока Кириллов проявлял просто чудеса терпения, возясь с ним все это время. На самом деле, болеть отвратительно, но рядом с Лёшей Шатов пару раз ловил себя на мысли, что не против почаще изображать умирающего, лишь бы Кириллов вот так сидел рядом с ним и перебирал длинными холодными пальцами взмокшие кудри — но одергивал себя. Не настолько все плохо! «Настолько», — думает Шатов потом. Вообще, всё идет к одному, потому что Шатов (что бы о нем не думали) не совсем идиот, а трепещущее ставрогинской бабочкой в груди сердце само за себя говорит. Потому что когда в груди до боли щемит от одного только вида лёшиной улыбки, а мягкие, детские ямочки на щеках хочется зацеловать, простора для самообмана не остается. И Ваня принимает — довольно просто, на самом деле. Это ведь даже не вопрос ориентации, потому что Кириллов — это что-то особенное. Это Кириллов, это теплые тени на щеках, мягкие темные волосы, это бесконечный поток мыслей, это алмазный талант. Это силуэт на фоне окна, горячий чай и тёмная тень, висящая за спиной, и странно-страшный блеск в глазах — но Шатов уже и эту темноту в Кириллове принимает, и возможно немного сходит с ума вместе с ним. Лёша всегда с ним рядом, Лёшу хочется держать за холодную руку, Лёшу хочется обнять и больше никогда не отпускать. Шатов прилежно складывает моменты в мозаику — каждую улыбку, каждое прикосновение, случайное или намеренное. Отражение огоньков гирлянд в темных глазах. Ямочки на щеках. Испачканные чернилами или грифелем тонкие пальцы. Запах мыла от волос, когда Лёша однажды положил голову ему на плечо — Шатов тогда опасался, что тот услышит, как сильно бьётся его сердце. Каждое слово, идею, теорию, рисунок, каждую заваренную специально Шатову чашку чая. Иногда Шатов всё ещё думает о тенях и пистолете. Иногда. Это был тёплый золотистый май. Они вдвоём были на набережной: Кириллов рисовал, а Шатов просто так за ним увязался. Солнце, теплое, но еще не удушающе-жаркое, бросало на воду блики, и Лёша смешно щурился, когда поднимал взгляд от бумаги. Плеск воды и скрип карандаша производили какое-то усыпляющее действие, но Ваня не поддавался и не закрывал глаз, вместо этого разглядывая Кириллова. Жаль, что он не умеет рисовать. Шатов подумал о том, что если рисовал бы, то ему бы и в голову не пришло изображать мосты, здания или даже натюрморты; он писал бы людей. И зарисовал бы Лёшу — сейчас, когда он так очаровательно сосредоточен, когда спокоен и погружен в работу, когда солнце так красиво, красиво, красиво золотит лучами его макушку. — Лёша? Он говорит это негромко, но Кириллов сразу же оборачивается к нему, рука с карандашом замирает. Кажется, он замечает что-то в лице Шатова, и в его глазах появляется странное выражение, чуть-чуть тёплое и чуть-чуть тоскливое. — Да? Шатов не думает много о том, что собирается сказать. Это просто кажется таким правильным. Прохожих почти нет, а сейчас и вовсе пусто — только майское теплое солнце, утки и Кириллов будут свидетелями его слов. Просто если он не скажет это сейчас, то его сердце, наверное, разорвется от нежности. — Я, вроде как, люблю тебя. Кириллов моргает. Моргает ещё раз. Шатов впервые видит у него на лице это немного глупое выражение. Лёша опускает карандаш и кладет ладонь себе на грудь, смотрит на Шатова. — Я тоже. Люблю, — он задумчиво молчит, — Так сердце бьётся. Слова падают из его рта просто и легко. — И пусть бьётся, — Шатов улыбается, и Лёша улыбается в ответ, улыбкой более теплой и золотой, чем солнце. Технически, ничего не меняется. Кириллов возвращается к наброску, а Шатов к наблюдению за ним и утками в реке, но солнце кажется теплее, небо голубее, а трава зеленее. Любить и быть любимым в ответ оказывается так приятно. Лёша заканчивает набросок, и они идут домой точно так же, как и обычно — но в то же время всё совсем иначе. А ещё Лёша кажется особенно задумчивым. Спрашивает, уже когда они на кухне, и Шатов только-только поставил чайник. Он даже немного пугается, когда оборачивается, а Лёша уже успел подойти так близко. — Вань. Можно я тебя поцелую? И Шатов, конечно, кивает. Сердце падает, взлетает и чуть не пробивает ему грудную клетку, когда Лёша сначала касается прохладными губами его щеки, потом лба, а потом, наконец, губ. Снова моргает ему своими большими тёмными глазами, улыбается. — Хорошо. Шатов не может не улыбаться в ответ. — Хорошо. Лёша чуть наклоняется, его длинные руки смыкаются вокруг Шатова в чем-то немного более легком, чем объятие. Он прижимается своим лбом к его, и это почему-то ощущается интимнее и теплее, чем поцелуй. Может быть, потому что это Кириллов. Их носы почти соприкасаются. Стоило бы, наверное, не стоять истуканом, а обнять Лёшу в ответ, но тот ощущается фантомом, и Шатову почему-то страшно что-то нарушить, спугнуть его неосторожным прикосновением. — Вань, — это скорее движение тонких губ и что-то тёплое в глазах, чем звук. — Да? — Я счастлив. Сейчас. Шатов чувствует укол дежавю и прямо сейчас не может понять, почему — но странная смутная тревога сжимает ему сердце. — Хорошо, если счастлив. Кириллов в ответ моргает и улыбается своей очень тонкой, слишком теплой — страшной — улыбкой. — Я очень счастлив. Больше всего. Спасибо. У Шатова от каких благодарностей по коже мороз, но он старается улыбнуться тоже, наконец обнимает Лёшу в ответ. — Хорошо, — Ваня повторяет, как заевшая пластинка, — Хорошо. Давай так и будет. Будем вместе, вдвоем счастливые, так? И смотрит выжидающе. Сейчас Кириллов должен кивнуть, согласиться, а потом, может быть, поцеловать его снова. Лёша только улыбается, и медленно целует его. В лоб. Губы у него холодные — думает Шатов с замирающим сердцем. Лёша стреляется спустя неделю. Когда Шатов возвращается домой, ещё светло. Кириллов не отвечает, и Ваня сначала думает, что его дома нет — но на кухне всё же его обнаруживает. Мёртвый Лёша сидел за столом, откинув на стену голову; глаза у него были широко распахнуты. Пятна крови на обоях успели чуть потемнеть, но все еще блестели липкой влажностью — Шатов понял это всё как-то запоздало. У раковины аккуратно стояла вымытая кружка, которой не было здесь утром. Видимо, перед этим Лёша пил чай. Шатову кажется, что его сейчас стошнит от странного, незнакомого чувства. Наивысшее счастье — так Лёша говорил. Шатов вспоминает это механически, отстраненно. Чувствует как будто бы холодные губы на своем лице; но Лёша целовать его не может — Лёша вот, сидит, уставившись остекленевшими глазами в потолок. У него на лбу маленькое красное пятнышко, которое Шатову хочется стереть. Наивысшее счастье. Шатов не трогает тело, механически звонит, куда надо; механически отвечает на вопросы. Лёшу уносят, и Ване хочется плакать. Он, почему-то, не может. Вместе с Лёшей унесли, кажется, все его желания и чувства. Он так и не плачет: ни до похорон, ни после. И вины не чувствует — что странно. Наивысшее счастье. Боже, и как Кириллов не понимал? Такой умный, а такой глупый. Наивысшим счастьем, должно быть, был сам Лёша — Шатов поэтому сейчас чувствует такое страшное, тёмное ничего. Шатова Кириллов выменял на идею, но Ваня не винит ни его, ни себя. Только надеется, что это самое счастье того стоило — для них обоих.