Pet Cafe

      Серебряная цепочка оставляет переливающиеся блики под холодным светом настольной лампы, неприятно, болезненно холодит пальцы, лениво по ним перекатываясь. Кулончик кота с протянутой лапкой мозолит глаза, навевает смутные воспоминания, которые прочно засели в голове, а лунный камень, расположенный аккурат перед лапой, сияет перламутром. Аккуратный браслет плетения Бисмарк должен от яростного броска отскочить от противоположной стены в неизвестном направлении и затеряться под кроватью, но он мягко касается дна выдвижного ящика, где сторожевую службу несут Супер-кот, лев Алекс и ещё несколько забавных игрушек из шоколадных яиц. А ближе к дальнему краю бережно спрятанная в крафтовый конверт покоится тонкая полоска из четырех фотографий. На первой люди улыбаются, следующая показывает смешные рожицы, третья — робкое прикосновение к щеке, а после четвертой состоялся первый трепетный, импульсивный, но необходимый поцелуй. Потерявший запах прежнего хозяина шарф одиноко лежит в бардачке автомобиля.       Чанёлю больно. Пусто. И эта пустота сидит так глубоко, приросшая к ребрам, что её не выдрать, не выскребать, не вырезать как опухоль. Она только набухает с каждым днём больше, что темнеет в глазах. Но не сразу, а вспышками черного в сплетении с ядовито-синим; накрывает откуда-то сверху, медленно погружая сетчатку во мрак. Чувство предательства преследует по пятам, ступая по вмятинам от подошвы на рубиновом снегу — потому что мысли обильно истекают кровью — и насвистывая ненавязчивую мелодию. Даже спустя год мужчина не может. Не может смотреть на других людей, не может отпустить гнилую преданность, не может не ждать. И забыть слезящиеся глаза в скрытом от любопытных наблюдателей переулке, сочные, податливые губы и мольбу не оставлять. Вот он и не оставил. Похоронил в себе послевкусие душевной наполненности, вшил под веки образ квадратной улыбки, медленно сходил с ума, слыша в тишине мелодичный смех.       Пак не знает, как себя спасти, как помочь. Его просветом сквозь густые сосновые верхушки стал невероятный мальчишка, развеявший туман. Без него воздух загустел из-за смога. Без него мужчина потерян, уязвим и беззащитен. Одинок. Словно чайка, заблудшая посреди океана: куда не посмотри, кроме беспокойной глади солёной воды, нет даже выглядывающего валуна. Но он почти привык, свыкся безэмоционально выныривать из сновидений — из чужих объятий, — пить успокоительные по вечерам, потому что сердце щемило до судорог и звона в ушах, и по пятницам ездить в бар (заливать алкоголем безнадежное отчаяние).       Чанёль приезжал полдюжины раз привычных пятниц на бывшее место работы Бэкхёна, но находил там сочувственные взгляды и извинения. Ему каждый раз хотелось истерично смеяться после очередного «мне жаль» или «прости, оппа»: не они виноваты. Им не за что просить прощения, но они стыдливо продолжали это делать вместо беглеца, который действительно должен сожалеть. Голубо-зеленоглазую любимицу приютили, подарив ей дом, а без её утешающего взгляда находиться в знакомых, впредь не уютных стенах было дурно, тоскливо и тошно. Так запах кофе с корицей и редкий лай сменились терпким, резким и смешанным запахом алкоголя, разливающегося по шотам и бокалам под аккомпанемент приглушенной музыки. И в каком-то роде становилось даже легче.       Чанёль посещал бар только по пятницам. Так получалось хоть ненадолго, обманчиво, чертовски бессмысленно прикрыть зияющую дыру от зенитной пушки в груди целлофановым пакетом. Она — исключительно по проклятым бесконечным пятницам тринадцатого — обрастала ветвями шиповника, и весь корпус обдавало режущей, пульсирующей болью. Да так, что отнимались ноги. Пак впервые так страдал. Его тошнило желчью от собственной жалости, немощности, инвалидности. И только виски со льдом помогало кратковременно не ощущать себя собой, тело обретало воздушную легкость, и постоянное беспокойство, вызывающее дрожь, казалось симптомом опьянения.       Физическая боль — проблема головы. Мужчина понимал это, долгими бессонными ночами разглядывая половину постели, на ночь принадлежавшей особенному человеку (половых партнеров он принципиально не привозил к себе). Посоветовавшись со знакомым врачом, Пак записался на сеанс к опытному, рекомендуемому специалисту. Терапия мало помогала, снотворные вызывали скорую утомляемость, а антидепрессанты лежали в аптечке нетронутыми, потому что отказаться от алкоголя Чанёль не мог. Таблетки имели накопительный эффект, элитный ром — моментальный.       — Господин Пак, вы сами этого хотите? — спустя десяток сеансов спросил психотерапевт, постукивая кончиком ручки по обложке ежедневника.       — Что? — Чанёль не совсем осознал суть сказанного, потому неуверенно уточнил, сощурив глаза, под которыми пролегали чёрные мешки. Они были огромными и заходили на край переносицы.       — Отпустить Бён Бэкхёна, — врач ответил бесчувственным взглядом, склонив голову к правому плечу. — Человека, который от вас сбежал, — сделав акцент на последнем слове, дополнил пожилой мужчина и откинулся на спинку кресла.       Чанёль шумно сглотнул, стыдливо пряча взгляд в ворсинках пушистого ковра.       — Нет, — выдохнул мужчина, а желваки заиграли под кожей.       Он не мог и не хотел. В его памяти весь Сеул освещался сиянием младшего. Бэкхён — путеводная звезда, спаситель. Бэкхён — предатель, скрывшийся за кучевыми облаками, из-за чего корабль сбился с курса и угодил в смертоносный шторм, пав под волнами, что злостно грохотали.       И всё же Бэкхён до последнего мерцал, удивительно блестел, завораживающе. Сейчас Пак не видит, но помнит. Горестно, несчастно и скорбно.       — Тогда я не смогу вам помочь, — доктор разводит ладони в стороны, но его лукавый взгляд и полуулыбка будто нашептывали, что с самого начала это было очевидно. — За столько сессий вы ни разу не задумались, чтобы снести бетонные стены, которыми обложили воспоминания о нём. Вам нравится ваша грусть, потому что даже она напоминает вам о времени, когда Бён Бэкхён был рядом, только руку протяни. Ваша грусть делает вас живым.       Чанёль молчал. Прикрыл глаза и молчал. Ему нечем было парировать. Психотерапевт был прав. С такой точностью, что Паку стало так жаль потраченного времени. Несмотря на то, что все проблемы и вся боль из головы, он не мог позволить себя спасти не Бэкхёну.       — Ваше апатичное, депрессивное состояние будет с вами до тех пор, пока вы сами себе не протяните руку, — подытожил психотерапевт, поднимаясь с кресла. — Вы можете приходить за рецептами, но, боюсь, терапию я с вами продолжить не смогу.       Пак кивнул, тихо поблагодарил и бесшумно покинул кабинет. Кошки скреблись под легкими, точили коготки об горло, раздирая до глубоких, кровавых ран. Как же ему спастись и не пойти на дно?       После неудавшейся терапии стало только тоскливее. Чанёль закурил (а ведь бросил на втором курсе). Впускал дым, задерживал в легких, пока не накатывал кашель, и только тогда выпускал. Голова кружилась, носоглотку жгло, но он снова и снова курил только так. Можно ли происходящее назвать ещё одной формой самоповреждения? Хотя Пак так часто и изощренно — психически — себе вредил, что это едва наносило какой-то ущерб.       Так его мысли пропахли табаком. Табаком они и взмывали витиеватыми бело-синеватыми узорами в безграничные просторы безжизненного неба. Лонг-Айленд прижигал их отсутствие, будто ранку из-за содранной корочки. Со временем боль стала уходить, меркнуть, но подавленность и угнетённость — апатия — грузно легли на плечи, которые до сих пор помнили изучающие прикосновения тонких, музыкальных пальчиков. Чанёль проводил под холодной водой в душевой кабине тренажерного зала около часа, пытаясь после изнурительной тренировки смыть их следы, а не солоноватый пот и усталость. Те почти не беспокоили, как призрачное, нездоровое преследование воображения.       Работа окунала в болото, но каждый раз кидала палку с целью помочь. Отстраненно, незаметно она и помогала. Бесконечные цифры, совещания, договора, контракты, конкуренция — всё требовало хладнокровия и отдачи, выточенной внимательности, которые Пак вытягивал из себя подъемными кранами. Времени подумать о Бэкхёне становилось ничтожно мало, чтобы чувствовать себя живым. И Чанёль умирал. В офисе, в зале, дома, в мотелях и баре в компании нескольких школьных друзей или одиночества.       Его погасшая звезда была амбивалентной, иррациональной: с воспоминаниями о ней было тяжело, без — в разы хуже.       Со временем Чанёль опустел. Жил по инерции. Без мыслей, задач, желания, мотивации. Жил и снова не знал почему, для чего и кого. Существовал. Бесцельно шатался из одного здания к другому, выполнял привычную работу, и мириады дней сурка повторялись.       Такая борьба за жизнь осточертела до слёз. Пустой, подавленный, он рыдал в один вечер пятницы под трель телефона (видимо, его ждали в баре) и громил собственную квартиру. С воплем уронил тяжелый шкаф, определенно поцарапав дорогой паркет, шумно перевернул диван, что-то в нём сломав, и со всем копившимся в бессознательном гневом бросил журнальный столик в телевизор. Паутинка расползлась по дисплею, и в этих осколках Чанёль видел себя. Измученного, беспомощного, опустошенного, с покрасневшими влажными щеками, дрожащими искривленными агонией губами и росинками слёз на ресницах. Он рухнул на колени, жадно наблюдал за отражением и с ужасом осознавал, что полностью сломлен не Бэкхёном, а собой. Он сам виноват, никогда не сможет заслужить прощения.       Он на дрожащих, неустойчивых ногах добрался до спальни, подошел к столу и с всхлипом выдвинул ящик, в котором его всегда ждали серебряный браслет, пластиковые миниатюрные игрушки и единственное подтверждение того, что он был счастлив, запечатленное на бумаге.       Пак скучал. Трогал холодный металл, прижимал его к лицу и тяжело вздыхал. Улыбчивый, солнечный и наглый мальчишка калейдоскопом проносился перед закрытыми глазами, центрифугой, да так быстро, что кружилась голова. Чанёль не выпускал браслет из рук долго, несколько часов, пока слёзы не перестали стекать по лицу. В ушах нещадно гудело, мозг плавился как мороженое в летний день, и всё окружающее рассеивалось. Мужчина будто оказался в белой комнате из фильма Гарри Поттер, но никакого волшебника на горизонте не виднелось.       Чанёль рухнул на кровать, будто пьян. Ловил вертолеты, не мог от них избавиться, как бы не хватался за кровать. Хотелось вытошнить, выплеснуть чёрную желчь, забыть про мучения и вымыть рот. Глаза, руки, уши, себя изнутри. Он больше не может, так жить нельзя. А Пак живет подобным образом уже год.       Стремительно уходящее под воду тело, коснувшись дна израненной спиной, испугалось гнилой темноты.       А стоит ли всплывать, если глубина в километр?       На утро Чанёль вызвал грузчиков, чтобы избавиться от испорченной мебели. Пока те с кряхтением выносили кожаный диван, мужчина пил горький кофе без сахара и бездумно смотрел в окно. Он даже радовался тому, что мысли не беспокоят. Они где-то там, далеко, наконец-то не с ним. От этого стало действительно спокойно. И это состояние Пак закрепил толстой сигаретой приевшегося Marlboro.       Ближе к обеду телефон подал признаки жизни, разнося по квартире мелодию входящего вызова. На экране имя друга.       — Привет, Дэ, — выдохнул Чанёль, зная, о чем пойдет речь. Внезапный пропуск еженедельной пятницы без предупреждения — отличный повод проесть плешь.       — Ты где был, а? — давний друг — Ким Чондэ — начал без приветствия, чавкая в трубку наверняка бульоном от похмелья. Чёрт всегда напивался до тех пор, пока не валился с ног.       — Плохо себя чувствовал, — Пак почти не врёт. Он чувствовал себя отвратительно. — Пришел с работы, решил полежать немного, но уснул до самого утра.       Ким неодобрительно хмыкнул.       — Врать не хорошо, Пак Чанёль, — цокнул языком парень на другом конце города. — Кинул нас ради горячей цыпочки, да?       Чанёль улыбнулся. Его друг был совершенно плох в интуиции, но порой был очень проницательным.       — Ага. Больше не повторится, — Пак тихо посмеивается, прикрыв глаза рукой.       — Смотри мне! — Чондэ в своей манере вскинул подбородок, мужчина в этом не сомневался. — В следующую пятницу за твой счет пьем!       Чанёль, устало улыбнувшись, согласился и попрощался. Послышались гудки. Он снова чувствует себя пустым, но будто под обезболивающим. Тишина не давит, одиночество стало уединением. Неужели Пак стал его отпускать?       Нет. Он всё ещё наблюдал его след в каждом новом дне, в каждом солнечном зайчике поутру, в себе. Душа рвалась на лоскутки, бесформенные тряпки, годные только для мытья заплесневелых полов, но Чанёль не реагировал, лишь стойко терпел. Он, правда, устал.       О его грусти, плачевном эмоциональном состоянии напоминала опустевшая гостиная с голыми стенами и царапинами на полу. Ускоренное сердцебиение эхом грохотало в просторной комнате, а Пак, привыкший, уже перестал реагировать на волнение в груди. Оно не исчезнет, остается смириться и ждать удара наотмашь тупым предметом по голове, чтобы забыть. Однако, как кажется Чанёлю, тело будет помнить и терроризировать ничего не понимающего мужчину. Он будет скитаться в отчаянных поисках того, что видел в прошлой жизни, и даже не знать, насколько неутешительный будет результат. Скорее всего он бы отрыл тот конверт с фотографией и тогда бы вспомнил всё, абсолютно, без пробелов и склеек. И тогда пытки медным быком показались бы усладой: страдать, став ходячим мертвецом, потом забыть по роковой случайности и обрести свободу, чтобы вновь оказаться за линией старта на большом стадионе с миллионами наблюдателей и не видеть линии финиша.       Потому сейчас все не так плохо. Сейчас терпимо. Будто так жить не привычка, а зависимость. Как быстро его начнет ломать?       А ломать будет. Чанёль это чувствует, предвидит. И только по этой причине всё стало терпимей. Ведь скоро станет намного хуже.       Неделя прошла спокойно, без срывов, и, по правде, это беспокоило сильнее, чем внутренняя ничтожность и слабость. Но на работе всё хорошо, без происшествий, Чондэ звонит почти каждый день и чавкает в трубку, да и снов мужчина, проснувшись, не помнит. Неизведанная, незнакомая обыденность пугает. Чанёль чувствует себя канатоходцем, теряющим равновесие из-за легкого дуновения воздуха.       В середине недели, вернувшись из офиса, он сел напротив панорамного окна в гостиной, где всё ещё нет новой мебели (вряд ли Пак вообще её приобретет: ему нравился этот подлый самообман, что он не пустее комнаты), и смотрел. В темное полотно неба без искр, в мигающие разноцветным улицы и в людей, кажущихся букашками свысока. Нашёл бы он его из тысячи? Разглядел бы среди толпы присущее только ему сияние? Чанёль не знает до сих пор, но тогда жадно всматривался в размытые лица, не пытаясь себе объяснить почему.       Он ушел спать, так и не дождавшись.       В пятницу Ким стал названивать раньше будильника, чтобы напомнить про вечер. Чанёль не забывал. И он безумно соскучился по Лонг-Айленду и виски со льдом. Хотелось прижечь и выжечь горечь недельной давности, а закусить очередной проведенной в отеле ночью.       Пак флегматично, бесстрастно ждал окончания дня в кипе бумаг. Курил прямо в кабинете, выводя размашистые подписи на документах, и скидывал пепел в пустую чашку из-под кофе. Не то от кисло-соленого ожидания — вкуса текилы, конечно же, — не то от пасмурной погоды, предвещающей дождь и мерзкую сырость, но все мысли и воспоминания мужчины перемешались. Словно в чан с кипящей водой скинули все ингредиенты разом. Вчера он покупал шоколадное яйцо для ехидного мальчишки, а вот полгода назад был сломлен и слёзно выл от безысходности.       Сердце вновь защемило. Чанёль всё ещё неизлечимо болен, но делает вид, что он не умирает.       Чондэ ждал его у входа в бар. Пак вышел из такси и радостно улыбнулся другу. Ким хороший парень, понимающий, умеющий слушать и вовремя молчать. Для Чанёля он друг, самый настоящий. Но за весь год он и слова ему не вымолвил про себя, про свои тяготы, про Бэкхёна.       Сердце пропустило удар. Лучше не думать о нём сейчас. Нужно расслабиться и забыться на некоторое время.       — Чанёль-щи! Мы уже заждались, — хлопнув Пака по спине, Ким натягивает довольную улыбку Чеширского кота и отвечает на вопросительно изогнутую бровь. — Минсок и Сехун уже там, заняли места у барной стойки.       Пак кивнул и пропустил друга вперед, открыв перед ним дверь.       Негромкая музыка доносилась до длинного с тусклой теплой подсветкой под потолком холла. Место выглядело красиво: обшитые темно-синим бархатом стулья и диванчики, массивные дубовые столики и длинная закругленная стойка из того же дуба, но с мраморной столешницей и обработанными деревянными балясинами и карнизами. Все стены расписаны невообразимыми картинами, точными копиями античных произведений искусства. В целом бар можно было назвать элитным, премиальным. Лучшего качества алкоголь, квалифицированные работники, интересный, выглядящий богато, но не вычурно интерьер. Чанёлю нравилось это место больше остальных.       — Кстати, появился новый бармен, приятный мальчишка, — заговорил Чондэ, когда до зала оставалось менее двух метров. Чанёль, до этого смотревший себе под ноги, заинтересованно поднял голову и взглянул на друга. — Интересный очень. Болтает без умолку и смеется со всего. Прелестный. Тебе бы он понравился.       Зайдя внутрь, Пак застыл. За барной стойкой в выглаженной белой рубашке и безрукавке поверх неё стоял он, Бён Бэкхён, и мерцал.       Голова закружилась, а ноги не слушались совсем. Все плыло, рябило. Дыхание перехватило, а уши заложило, будто в них литры воды. Ледяной, с илом и грязью, прямо со дна, на котором Пак жил последний год.       Сердце стучит-стучит-стучит. Сейчас лопнет, вот-вот взорвется, и по телу идет судорожная вибрация, каждая кость трещит по швам, точно они из хлопка. В пальцах боль, тупая, пульсирующая, будто вырвали гноящиеся ногти, потому что они помнят. Помнят матовую кожу, её нежность и мягкость, человека, стоящего впереди.       Бэкхён улыбается посетителям, виртуозно подбрасывая бутылки и перехватывая их в воздухе, а Чанёль не двигается. Не дышит. Не живет. Его пробирает крупная дрожь, пот сочится из пор, собирается каплями на лбу, и он не может. Ничего не может.       Как же больно.       Почему всё болит?       Я не могу дышать. Что со мной?       Его взгляд дикий, бешеный, с расширенными зрачками от страха. Он видит призрака? Но Бэкхён румяный от жара, хохочет от шуток так звонко, так чисто. Как тогда. Как Пак вспоминал бессонными ночами.       Чанёль хочет рыдать. Он хочет прижаться к маминым коленям и плакать, как маленький, пока его гладят по голове. Он хочет понять, почему так реагирует. Почему он не может сделать и шага, ответить на обеспокоенные крики Чондэ, заметить десятка глаз, уставленных на него.       Почему он в доли секунды возненавидел улыбку, которую вспоминал, чтобы чувствовать себя живым?       Почему Бён Бэкхён, нахальный, глупый мальчишка, сбежавший без слов, смотрит на него нежно и улыбается? Почему он делает это так же спокойно, будто ничего не было? Будто не он плакал, умоляя остаться с ним.       Пак смотрит на него, погасшую сеульскую звезду, и его лицо искажается в болезненном спазме, потому что Бэкхён устанавливает с ним зрительный контакт и улыбается ярче, мило сощурившись с морщинками в уголках глаз.       Чанёль на самом дне. Он слышит в воде звук собственного грохочущего сердца и пытается разглядеть в мутной воде хоть проблеск света.       Чанёль не находит и проваливает в темноту. Пак приходит в себя медленно, неохотно. Его обволакивает приятный мрак, защищает, прячет от реальности, в которой… Мужчина не хочет открывать глаза, не хочет слышать чужие голоса шумом, не хочет снова увидеть его. Радостного, довольного и весёлого.       Встреча, о которой Чанёль заветно мечтал, оказалась разочарованием. Уж лучше никогда не встретить Бэкхёна вновь, чем увидеть такого. Пак зол до безумия, до окаменевшей пустоты, потому что не заметил даже мимолетного раскаяния в глазах. Ни миллиграмма тоски. Только озорной, приветливый взгляд, который он кидает без разбора всем. И его мутит, тошнит от этого, выворачивает наизнанку, показывая почерневшие, гнилые внутренности из-за пережитой бури. Смертоносного цунами нескончаемой боли, опустошенности и беспомощности.       Чанёль чувствуют себя мерзко, испачканным в густой смоле, одураченным. Точно, его обвели вокруг пальца, привязали к себе цепями, засели так глубоко, внутри скелета, где костный мозг, а потом ушли, даже не обернувшись.       Крутые парни не смотрят на взрывы.       Пак же в это время стоял на мине, а со всех сторон его ослепляли светошумовые гранаты.       Подорвался он только теперь. Разлетелся кровавыми кусочками пазлов — не собрать, не склеить.       Во мраке спокойно. Слишком хорошо, чтобы идти на свет. Теперь песчаное дно затхлого грязного озера — мягкая перина, в которую проваливается искалеченное тело. Сгустки ила, склизкого перегноя, взмывшие от удара, — всего-то пушистые гусиные перья, легкий пух. А морозящий хлад воды — легкий освежающий сквозняк с приоткрытого окна.       И Чанёль сопротивляется, когда его вытягивают на сушу. Он лежит уже некоторое время бездумно, но в сознании, просто не желая встретиться лицом к лицу с мальчишкой. Но, когда его щеки касается нежная, маленькая ладонь с утонченными пальцами, он резко размыкает веки и смотрит перед собой.       Бар, испуганные лица друзей, приглушенная музыка и Бэкхён, улыбающийся ему. Пака тут же охватывает ядовитая обида, заставляющая нервно вздрогнуть всем телом.       — Кажется, вам уже лучше, — юноша обнажает белые зубки, демонстрирует свои полумесяцы и продолжает держать ладонь на чужой щеке, — вы потеряли сознание. С вами всё хорошо?       Чанёль, ошпаренный таким обращением, сжимает челюсти от злобы и не скрывает яростный взгляд. Он отшвыривает от своего лица чужую руку, наотлёт ударив по тонкому запястью тыльной стороной ладони. Бён реагирует сдержанным выдохом через нос и, улыбнувшись — он всё ещё, блять, улыбается, как же бесит, — вежливо кланяется и отходит к барной стойке.       К Паку тут же бросается Чондэ, остервенело разглядывая лицо друга, и облегченно выдыхает. Сехун и Минсок топчутся рядом с диванчиком, на который перетащили потерявшего сознание мужчину.       — Чёрт тебя дери, Чанёль! — Ким хватается пальцами за свои волосы, сжимая. — Я так испугался, идиот! Какого чёрта, ты в таком состоянии приперся сюда?!       — Я… не чувствовал себя плохо, Дэ, — замявшись отвечает Пак, приподнимаясь, и жмурится. Голова раскалывается от боли. — Просто резко накатила какая-то усталость, сейчас всё хорошо.       — Хорошо?! — воскликнул Ким, бросив злостно-удивленный взгляд на мужчину. — Не хорошо, блять! Мы чуть с ума не сошли! Если бы не Бэкхён-щи, я не знаю, что бы мы делали! — он говорил громко, эмоционально, тыча пальцем в грудь прислонившего сжатый кулак к переносице Чанёля.       — Прекрати кричать, — рассержено бросил Пак, брезгливо поморщившись при упоминании непримиримого имени. — Закажи мне виски со льдом, я пока схожу умыться.       Ким хотел возразить по поводу алкоголя, уже приоткрыл рот, чтобы выпалить тираду, как его грубо перебили, холодно отчеканив каждое слово:       — Закажи мне виски.       Влага на коже испаряется, только коснувшись лица, — так она горит. Вероятно, из-за того, что кровь загустела, накалилась до предела, а теперь течет по венам лавой. Но на удивление Пак не раскраснелся, не выглядел болезненно румяным, однако бледность украсила его тело. Не только Чанёль противоречит себе, его организм также бросается с одной крайности в другую.       Мужчина смотрит в свое отражение долго, пока ниже тихо шуршит вода, создавая белый шум, из-за которого звон в ушах не режет слух. Взгляд изможденный, панический и потерянный, будто молодую девушку привязали к дереву у берлоги медведя для жертвоприношения. Чанёль не знает, каким богам верен Бэкхён, но за проделанный труд его точно наградили высшие силы.       Ему трудно находиться рядом с Бёном, слышать его елейный голос и мелодичный, заразительный смех, видеть ловкие движения тонких пальцев и полную непоколебимую собранность, отточенный профессионализм. Но он упрямо сидит за стойкой, растягивает виски из тумблера и изучает, насколько изменился его…       А кем мальчишка теперь является для него? Всё то же звездное небо? Или каратель, кровожадный палач?       Чанёль не знал, но был озлоблен до дрожи. Он часто и мелко дергал ногой, не отводя стакан от лица, и волком следил на каждым шагом Бэкхёна. Действительно ли это он? Внешность его, как и имя. Каждая родинка на лице была его. Шрам на подбородке тоже его. Но поведение, оно так сильно разнилось, так отличалось.       Пак уже всеми фибрами души ненавидит незнакомца перед собой. Легче принять флакон аматоксина, чем поверить, что год назад он любил этого человека.       Друзья Чанёля изредка на него поглядывали, чтобы убедиться, что тот не полетит со стула в обмороке, и каждый раз натыкались на нечитаемый взгляд, несводимый с бармена. Порой казалось, что Пак даже не моргает, так сосредоточенно и дико он наблюдал.       — Вы чего-нибудь желаете? — Бэкхён добродушно потянул уголки губ вверх, натирая полотенцем бокал, и Чанёля повело.       Он ненавидит эту чёртову улыбку, эти дежурные бессмысленные фразы, потухшие глаза, в которых нельзя хоть что-нибудь разглядеть. Пак ненавидит. Хочется всё это изничтожить, выкорчевать, привязать к рельсам, да хоть что-нибудь, только сотрите это выражение лица, стяните постоянную вежливую улыбку!       — Может, вам подать воды? Вы хорошо себя чувствуете?       Чанёль звереет ещё больше, дышит натужно, полными легкими, и сжимает челюсти с огромной силой, слыша скрежет эмали внутри головы. Он не контролирует свои движение, не думает о последствиях, когда бокал выскальзывает из вспотевшей ладони и со всей силы летит по правую сторону от Бэкхёна в стеллаж с алкоголем, разбивается на тысячи мелких осколков и утягивает на тот свет несколько бутылок премиального коньяка.       Впервые взгляд Бёна выражает что-то ещё.       Беспокойный страх.       Пак бросает в руки ошалевшего Минсока бумажник с просьбой разобраться и выходит на улицу покурить, на ходу оповестив удивленный персонал, что штраф оплатит. Оцепеневший Бэкхён шумно сглатывает, поджав губы и просит его подменить. Он убегает в комнату для персонала, прислоняется спиной к двери и пытается успокоить бешеное сердцебиение. Ком в горле накатывает только сильнее, душит, щекочет гортань, отчего Бён кашляет почти лаем, держась за собственную шею. Необходимость закурить кружит голову, насыщает антиномический выбор между глотком свежего воздуха и асфиксией от никотинового дыма. И второй вариант мальчишке прельщает больше.       Тем не менее, сильнее, чем курить, хотелось только плакать.       Закат ложится прозрачной пеленой на здания, подсвечивает редкие листья, сохранившиеся на гибких ветвях, и играет блеском в обесцвеченных волосах. Бэкхён дрожит от прохладного воздуха, но не выпускает сигарету из пальцев, позволяя порывам ветра продувать тонкую рубаху. Он бегает взглядом по мусорным бакам напротив служебного входа и думает, что самое место ему именно там, в соку пищевых отходов. Его мысли взвинченные, параноидальные, непостоянные — одна сменяет другую за доли секунды, и мальчишке уже не угнаться.       Резкий шум сбоку привлекает внимание, и Бён, дернувшись, поворачивается, замечая Чанёля. Дорогого сердцу, близкого душе. Он живет драгоценными воспоминаниями в мальчишке уже два года. Милый, рассеянный, ужасно добрый и заботливый — именно таким Бэкхён его видит. Даже сейчас, когда мужчина пышет злостью, агрессией, обидой и — хуже всего — непонимаем.       Пак, пнув по водостоку ногой, бросает тлеющую сигарету под ноги и поворачивает за угол. Глупое совпадение, не иначе, но даже оно выводит из себя. Чанёль тяжелой поступью движется на Бэкхёна, убрав руки в карманы, чтобы успеть одуматься, прежде чем занести кулак для удара. Мальчишка не сбегает, хоть это и в его привычке, ждет и не натягивает эту — идеальную — фальшивую улыбку.       — Почему? — одно слово, но Бэкхён понимает. Опускает голову, страдальчески хмыкнув, и делает затяжку.       — Почему я ушел? — для формальности уточняет, выпуская рассеянную дымку вместе со словами. — Так было нужно.       Чанёль сглатывает острую неприязнь, даже не морщась, и прикрывает глаза, прячась в темноте.       — Кому? Зачем это было нужно? — шепотом, из последних сил контролируя интонацию, дрожь в руках и заплесневелые мысли.       — Я защищал тебя, — Бэкхён поднимает обнадеженный взгляд и с легкой грустью, болью улыбается.       Пак кинул смешок на грани истерики, вытаращив глаза.       — Защищал? Защищал?! От кого ты, блять, меня защищал? — взревел мужчина, возвышаясь над юношей скалой.       — От себя, — жалобно выдавил младший, убирая улыбку с лица, но уверенно не отводил с чего-то покрасневшие глаза в сторону.       Выражение лица тотчас стало бесстрастным, ничего не выражающим.       — Защищал от себя? — тихое утвердительное мычание в ответ. Чанёль обманчиво усмехается, кивая. — Хорошо, спасибо. Пытался меня защитить от себя, — задумчиво тянет Пак и прикусывает губу. — И поэтому оставил от меня жалкую лужу, когда уходил в небытие? Разбил меня в пух и прах, пытаясь уберечь, да? Да, блять?!       Бэкхён съеживается от грозного рычания, а Чанёль душераздирающе вопит до зуда в груди и меж ребрами.       — Я подыхал как бродячий пёс, снова и снова, каждый ёбаный день без тебя. Ты хоть понимаешь, насколько глупо звучит твое оправдание сейчас? — с каждым словом Пак затихал, пока не перешел на шипение прямо в чужое лицо. — Я ночами не спал, пытаясь понять, что я сделал не так, раз ты ушел. Я не жил, блять, существовал в собственной агонии, каждый день думая о тебе. Ты хотел меня защитить? Так какого хуя ты вместо этого растоптал меня своим побегом?       Чанёль смотрит с глухой мольбой объяснить, ответить хотя бы на один вопрос из той тысячи, что накопилась за год. А Бэкхён молчит, пытается дрожащими губами выдавить улыбку, уперевшись взглядом в чужую грудь. Язык, прилипший к нёбу намертво, отказывается слушаться, но юноша с глухой болью выдыхает слова:       — Я не рассчитывал, что ты настолько был привязан ко мне. Я просто хотел уберечь тебя.       — Да я влюбился в тебя как мальчишка! Любовался, разинув рот, каждым твоим волоском на теле! Я, блять, в тебе даже при свете солнца видел звездное небо, я восхищался тобой, — судорожно выпаливает Пак на эмоциях, бегая безумным взглядом по красивому личику. Иррационально любимому и ненавистному. — Для меня каждый день был очередным кругом Ада, невыносимой пыткой, потому что я упрямо любил тебя и оправдывал, не понимая, каким образом это сказывается на мне. Да я, блять, плакал без тебя. Рыдал как маленький ребенок, потерявшей маму в толпе. И эта та защита, которой ты хотел меня обеспечить?       Бэкхён шумно сглатывает, так и не подняв взгляд. Сердце зажимает тисками, оно словно попало в мышеловку.       — Если бы ты знал, то понял бы мой поступок. Я очень надеялся, что ты быстро про меня забудешь, что ты не будешь так страдать.       — Как я мог забыть? Ты хоть понимаешь, что говоришь? — Пак морщится в болезненном, разочарованном спазме и упирается ладонями в стену за юношей. — Если я не знаю, так объясни мне, — Чанёль молит, жалобно ноет, желая узнать правду, и обессилено прижимается своим лбом к чужому, мгновенно чувствуя успокоение. Запах Бэкхёна не изменился, такой же цитрусовый, свежий, и легкие благодарят за глоток свежего воздуха, наконец-то перестав гореть.       — Я не могу, Чанёра-а, не могу.       Бён льнет теснее, прикасаясь теперь носом к носу, и сдерживает отчаянное желание сомкнуть руки за чужой спиной и вжаться лицом в теплую грудь.       Но Чанёль пятится, пьяно пошатываясь, хотя прежде он был кристально трезв, и брезгливо выплевывает:       — Прекрасно.       Он оставляет Бёна одного, а после и вовсе покидает бар, забрав свои вещи. Ему хочется бежать, пока не откажут ноги, лишь бы оказаться далеко от этого города.       А мальчишка скатывается по кирпичной стене вниз и, всхлипнув, утыкается лицом в колени, позволяя рыданиям охватить всё тело.       — Я не хотел, чтобы всё было так…       Чанёль был подавлен. За весь стаж работы он впервые взял больничный. Болела голова. Не в физическом плане. Мысли кровоточили, гноились, и стервятники денно и нощно кружили в воздухе, чтобы вскоре сытно пообедать падалью. И он беспомощно, жалко лежал в центре пустой гостиной, свернувшись в позу эмбриона, и неосознанно смотрел в окно. Пак не мог есть, ему просто не хотелось. Заваривал себе кофе, чтобы чувствовать хоть какую-то бодрость после трехчасового прерывистого сна, и, отпив меньше половины, «оставлял на потом». И только вечером следующего дня замечал нетронутую кружку. Сил хватало только покурить на балконе, освежаясь наступающим морозом, и подолгу смотреть на тлеющий бычок, думая, приведет ли его в чувства ожог на руке. Но такие детские, максималистские желания он гнал взашей, вновь устраиваясь на паркете с подогревом. Внутри все органы перемещались по часовой стрелке, мужчина это чувствовал, не предпринимая попыток унять, успокоить круговорот.       Пропущенных звонков становилось больше, во входную дверь стучали чаще — Ким, непонимающий поведение друга, пытался разобрать в ситуации — и кричали, что выломают её к чертям, если никто не откроет. Чондэ бы не стал этого делать, как и оставлять всё как есть. Чанёлю нужна тишина, Чанёлю нужно одиночество. Чанёлю нужен Бён Бэкхён. С обесцвеченными корнями и прокрашенными в черный кончиками волос, озорным, безмятежным, нетронутым обстоятельствами взглядом тёмных глазок и забавной квадратной улыбкой во весь рот. Обида хоть и грызет, точит клыки о позвоночник, но Пак не может унять жажду в мальчишке. Прикоснувшись к нему, вдохнув родной запах полной грудью, он почувствовал себя дома. Всё так, как должно было быть изначально. Всё так, как у них не сложилось.       Но Чондэ не джин, чтобы исполнить все три желания, он всего-то волнующийся друг, терроризирующий дверной звонок. И Паку приходится отодрать себя с пола, довести осунувшееся, посеревшее тело в коридор и тихо прохрипеть через щель просьбу уйти. Опять же, Ким не крестная фея с волшебной палочкой, чтобы выполнить прихоть Чанёля, поэтому он просовывает ногу в образовавшееся пространство и с силой толкает дверь. Мужчина отшатывается к шкафу, с трудом держа равновесие, и стыдливо, немного испуганно смотрит на человека перед собой.       — Чанёль, — Ким острожно касается чужого плеча, виновато заглядывая в потухшие глаза. — Что с тобой? Пожалуйста, объясни мне, что с тобой происходит?       И Пак рассказывает. Про чувство одиночества, внезапно попавшую на глаза вывеску Pet Cafe, шебушного администратора и традиционную пятницу. Про эмоциональную наполненность, радость от каждой встречи и бабочек в животе от белозубой улыбки. Про прошедший год таким чередом, про принятие собственных чувств, про злополучное день рождения и поцелуй в будке. Про чужие слезы в переулке и просьбы не уходить в самые губы. Про секс — занятие любовью — и ленивую беседу, в ходе которой проскользнуло двусмысленное признание. Про побег, про депрессию, бессонницу и не давшую результат терапию. Про пустоту, слезные истерики и погром в квартире. Про бармена, запылавшую обиду и разговор на улице.       Чанёль рассказывал и рыдал. Рыдал хлеще, чем раньше, до визгливого вопля в подушку, до сорванного голоса и спазма в груди. А Чондэ гладил друга по спине, пихал стакан воды, когда вместо слов срывались оборванные слоги и невнятное мычание, и мысленно давал себе пощечины. Как он мог не догадаться, что Паку настолько плохо? Почему не заметил его состояния раньше? Кима тошнило от себя на протяжении всей истории, но он и шага не ступил от бьющегося в истерики мужчины, а затем, когда тот затих, сгибаясь от моральной нагрузки и тяжести, крепко его обнял, пытаясь хоть так загладить свою вину.       Чанёль и заснул в его руках. Весь опухший, растрепанный и покрасневший, он напоминал безобидного ребёнка, побившего коленку, а не взрослого состоятельного мужчину, влюбившего в несмышленого мальчишку. Ким оставил друга на кровати, укрыв одеялом, и покинул квартиру, тихо захлопнув за собой дверь.       Он не может не вмешаться.       Чондэ крепко держит руль в руках, обдумывая всё сказанное Паком. Циклично воспроизводил с трудом давшиеся слова, пытаясь разобраться в чужих отношениях со стороны. Он понимал, что нельзя, не нужно, но эмоциональное состояние друга, оказывающее огромное влияние на физическое, он наблюдал с трудом, с болью, боясь представить насколько она несоразмерна с чанёлевской. Ким не мог не позаботиться, не мог стоять в стороне, наблюдая за невыносимыми страданиями. Поэтому он гнал в бар, нарушая правила пдд, надеясь, что сегодня смена Бэкхёна.       Так и оказалось. Юноша стоял за стойкой, вежливо улыбался и выполнял типичные для барменов трюки. Чондэ присмотрелся, досконально изучая парня с головы до пояса — ноги не были видны, — пока не понял, чем он так привлек внимание Чанёля. Бён действительно излучал какую-то простоту, лёгкость, светился жизнью. Черты лица идеально сочетались, дополняли друг друга, отчего картина становилась ярче, глубже. И даже мимика у него была активной, приятной глазу. На месте ранее внешне сурового и внутренне мягкого, одинокого Чанёля он бы тоже влюбился в такого, как Бэкхён.       Сглотнув, Ким вдохнул поглубже и уверенно пошел к стойке. Заняв свободное место, он жестом руки подозвал радостного Бэкхёна, узнавшего посетителя (друга Чанёля), и заказал стопку водки. Он залпом проглотил алкоголь, морщась из-за жжения в горле, и заговорил охрипшим голосом:       — Кто для тебя Чанёль?       Бэкхён опешил, удивленно вскинув брови. Его маска начала трескаться.       — Вы про того мужчину, который потерял сознание? — пытаясь как можно обыденно, как можно непринужденно, спрашивает юноша, нервно дернув уголком губ. — Посетитель.       — Нет, ты не понял, — Чондэ наклоняет голову, облокотившись о мраморную столешницу, и с нажимом заглядывает в растерянные глаза. — Кто для тебя Чанёль?       Бэкхёна поймали с поличным. Можно убежать от ответа, проигнорировать, но раз уж Чондэ спрашивает, значит что-то знает. Значит разговор обязан состояться, это аксиома.       — Всё, — впервые продемонстрировав при мужчине холодное, серьезное выражение лица, отвечает Бэкхён. — Больше, чем друг или возлюбленный. Он для меня всё.       — Тогда почему ты его оставил? — скептически сведя брови к переносице, спрашивает Ким и слегка выпячивает губы.       — На то были причины, — отстраненно, скрытно отвечает Бён, рьяно защищая свой секрет. Предугадывая последующий вопрос, он скоро добавляет: — Я не могу сказать какие. Но они были.       — Мне плевать, какие у тебя там причины, — выплевывает Ким, отчего-то брезгливо смотря на Бэкхёна. — Но я не хочу, чтобы мой близкий человек страдал от незнания и незаслуженного самообвинения. Уж если он для тебя «всё», — Чондэ выделяет слово в кавычки пальцами, — постарайся найти мужество честно объяснить ему свой поступок. Или ты храбрый только в крысиных бегах?       Бэкхён молчит, сжимая губы в тонкую линию. Он чувствует неприязнь от услышанного, ему обидно, но он понимает, что Ким прав. Полностью. И поэтому упрямо держит рот закрытым, вытирая потные ладони о рабочую форму.       — От себя не убежать, Бэкхён, — Чондэ несколько раздраженно, разочарованно качает головой, и кидает пару купюр на стойку. — Сдачу оставь на чай. Всего доброго.       Мужчина поспешно покидает здание, а Бэкхён, мелко подрагивая, глубоко дышит, пытаясь привести в чувства быстро бьющееся в панике сердце. Он искренне не знает, как ему поступить.       Дни сменяются шустро, бегло, неизменно оставляя каждой ночи порцию неопределенности, а будущий рассвет прикрывая непроницаемой ширмой, за которой прячется горькое предвкушение. Предчувствие неминуемого. И не ясно, как оно сложится: хорошо или плохо. Но не было ни одного утра, полудня или вечера, которое хоть что-нибудь проясняло. Ожидание становилось болезненным, невыносимым.       Бэкхён подрывался от ночных кошмаров каждую ночь, которые в красках показывали все его страхи, от поверхностных до глубинных, что таятся в бессознательном. Во всех сновидениях Чанёль. Умирает на его руках. Стремительно идет на дно. Сгорает заживо. Уходит без объяснений. Мальчишка проплакал вплоть до восхода солнца, без конца прокручивая в голове удаляющуюся спину, в которую он кричал, звал сорванным голосом, даже пытался догнать, чтобы остановить, но фигура становилась только дальше. В тот день он на работу не вышел. В тот день он внепланово посетил терапевта.       С визита Чондэ прошло две недели тягучей, как раскаленное стекло, неизвестности. Чанёль ни разу не приходил, хотя компания его друзей не пропустила ни одной пятницы. Минсок и Сехун, два полностью противоположных друг другу парня, весело трещали с Бёном, наслаждаясь его эрудированностью и умением грамотно пошутить, пока Ким смотрел с призрением, пыша ядом своим безразличным лицом. Бэкхён старался избегать зрительный контакт, нервно смеясь, если не получалось, и чувствовал на коже испепеляющий мороз.       Видимо, про их связь с Чанёлем знал только Чондэ, который не чурался показывать свою злобу во всей красе.       Когда в третью по счету пятницу в бар заявилась вся компания, кроме Чанёля, Бён насторожился. Волнение окутало внутренности, медленно их сжирая, а запах алкоголя только усугублял нестабильное состояние юноши, который едва мог передвигаться, не держась за стойку. Его напарник недоуменно смотрел, спрашивая взглядом, всё ли в порядке, а Бэкхён только кивал с натянутой улыбкой, тут же отвлекаясь на заказы.       Сехун пьяно лепетал и смеялся во весь голос, пока Минсок старательно пытался прикрыть ладонью чужой рот и постоянно шикал на парня, умоляя угомониться. Но отмечающий повышение О не собирался умалять своего энтузиазма и отбивался от мужчины, пока по итогу его за шею не вывели из зала, чтобы «освежиться на улице». Чондэ тем временем оставался бесстрастным, обводя каёмку стакана пальцем, и изредка усмехался на выходки самого младшего из компании. Оставшись наедине с барменом, Ким брезгливо поморщился, поворачиваясь корпусом в сторону компании смеющихся иностранцев. Бён понимал, что одно его присутствие напрягает постоянного посетителя и по совместительству друга Пака.       — Почему Чанёль снова не пришел? — тихо поинтересовался юноша, собравшись с духом. Чондэ в его сторону не глянул, но Бён заметил самодовольную ухмылку на его лице, будто вопрос был ожидаемым, предсказуемым.       — С какой целью спрашиваешь? — облизнув губы, выдохнул Ким, повернув в сторону юноши только голову. — Разве это в твоей привычке? Думать о нём, — мужчина надменно усмехнулся. Бэкхён понял, что именно тот имел в виду.       Бён всегда думает о Чанёле — это не требующий озвучивания факт.       Но вместе с тем Бён всегда не думает о Чанёле, о его состоянии.       — Или ты для разговора созрел? — довольствуясь загнанным в угол юношей, добил своим вопросом Чондэ, с высокомерием смотря на Бэкхёна.       Мальчишка цепенеет и едва не прокусывает щёку до крови, пытаясь сдержать накатывающие слезы, и ничего не отвечает, озлобленно смотря на Кима, что взял на себя роль карателя.       — Он будет позже, — грубо бросил Чондэ и пригубил виски из стакана. — Слабак.       Бэкхён не выдерживает. Одна слеза скатывается по щеке, выставляя его безмерно жалким, никчемным. Он грязь на подошве, пыль на полке. От него хочется только избавиться. Мальчишка хватает открытую бутылку мартини, которое добавлял в Негрони, и сбегает в комнату для персонала, где хватает свою сумку, и спешит на улицу. Одним штрафом он точно не отделается, но работа его мало колышет сейчас. Бён всхлипывает предательски и, скорчившись, затыкает себе рот горлышком бутылки, делая несколько больших глотков. Закашлявшись, едва не выплюнув всё выпитое, юноша срывается и плачет в голос, запрокинув голову.       Он только недавно осознал, насколько ошибочным было его решение тогда. Ощутил на себе боль утраты благодаря мучившим его кошмарам. И он понимал, что его поступок и близко не сравнится со сном, потому что в реальности именно он ушел, оставив Чанёля в неведении. Чондэ каждый раз без зазрения совести издевался, глумился с насмешкой, показывая мальчишке его место. Если бы он просто всё с самого начала объяснил, всё сложилось бы по-другому, но он эгоистично, неоправданно боялся быть непринятым. Бён бесчисленное количество раз поступил неправильно.       И от колкого осознания юноша воет, истекая слезами. Сейчас он не хочет жить больше, чем когда-либо. Сейчас он допьет весь алкоголь, а дома закусит таблетками. Через секунду он передумает, потому что взволнованный бас вскружит голову.       — Бэкхён? — Чанёль выглядывает из-за угла, присматриваясь, и недоуменно смотрит. Только недавно оправившийся он снова чувствует слабость.       — Чанёра-а, — всхлипывает Бэкхён и падает на колени, полностью отдаваясь рыданиям. Ему не стыдно, в какой-то степени юноша даже счастлив, что именно Пак стал случайным зрителем, потому что он больше всего заслуживает видеть его жалость.       Но вопреки мужчина срывается к мальчишке, приземляется рядом с ним в своем безумно дорогом костюме, даже не задумываясь, прижимает к себе дрожащее тело.       — Что случилось, Бэкхённи? — спрашивает Пак, прикоснувшись губами к взмокшему виску, и баюкает мальчонку в своих объятиях.       Его ломает. Безжалостно, слишком быстро. Он дрожит в такт Бэкхёну, испуганно смотря перед собой. Сдался. Даже без боя. Не устоял перед чужой слабостью, забыв как две долгие недели постепенно выныривал из своей. Не без помощи Чондэ, который заявлялся в квартиру Пака каждый свободный вечер и подолгу объяснил, почему Чанёль безусловный герой, почему он достоин счастливой жизни и без определенного человека. Мужчина только вымученно смеялся, но с каждым разом становилось легче. Не так больно. Окрепнув, он даже согласился составить друзьям компанию в баре, намереваясь выскребать Бёна из себя полностью. Как говорится, клин клином. Но теперь он сидит рядом с ним на коленях и делит вселенскую боль пополам, не выпуская из рук.       — Я так виноват, Чанёль, — надрывно тянет Бэкхён, крепко обняв мужчину за жилистую шею. — Я так виноват перед тобой.        — Тише, всё хорошо, — успокаивает Пак, а сам морщится от нахлынувшей боли.       — Нет ничего хорошего в том, что я эгоистичный идиот, — зареванный Бён заглядывает в чужое лицо, глотая всхлипы. — Я всё объясню, Чанёль, всё.       — Хорошо, только давай пройдемся, ладно? — мягко спрашивает Пак и встает на ноги, следом утягивая юношу за собой. Тот всё ещё держит бутылку алкоголя в руках, на что мужчина обращает внимание. — Давай это сюда, — осторожно выуживает горлышко из хватких пальчиков и заменяет её своей ладонью. — Пойдем.       И Бэкхён беспрекословно следует, жадно сжимая ладонь Чанёля и вспоминая её тепло. Всё такая же горячая, большая и необходимая, как спасательный круг для утопающего.       Они неспешно двигались в тишине, переговаривая пальцами, что боязливо скользили по коже в попытке незаметно погладить. Оба с успехом провалились, но обоюдно притворялись, что ничего не замечают. Так, исследуя одинокие улочки, они дошли до раскинутого вдаль уютного парка. В небольшом озерце плескались опавшие листья, практически полностью накрыв спокойную гладь толстым полотном разноцветных красок.       Бэкхён, не отводя завороженного взгляда, несильно тянет Пака за собой. Тот послушно передвигает ногами в заданном направлении и ловит себя на мысли, что ничего прекраснее не видел, рассматривая вспыхнувшее интересом личико. Мальчишка вновь сияет, а Чанёль, ослепленный, снова любуется.       — Я испугался, — приблизившись к берегу, сипит Бэкхён и прочищает горло, неловко качнув головой. — За тебя в первую очередь, я до ужаса боялся.       Чанёль терпеливо молчит, вслушиваясь. Вода успокаивающе закручивает несколько одиноких листочков в незатейливый танец.       — И за себя тоже испугался, честно говоря. В голове только и было, что я влюблюсь до беспамятства, а ты оставишь, как только сменится эпизод, — безэмоционально хмыкнув, Бэкхён прикрывает глаза, подняв голову к прячущемуся солнцу.       — Эпизод? — с недоумением уточняет Пак, хмурясь, и вглядывается в чужое безмятежное лицо. Слишком спокойное для юноши, который захлебывался от слез около часа назад.       — Чанёра-а, — Бэкхён стыдливо улыбается, а глаза его ужасно опечалены. Он смотрит на Чанёля с некой опаской, но всё же решается, когда отводит глаза к озеру. — У меня биполярное расстройство.       Чанёль не очень понимает, о чем говорит Бэкхён. Он только знает, что названный диагноз связан с психикой, но не больше.        — У меня есть два эпизода, которые друг друга сменяют. Мания и депрессия. Звучит просто, не так уж и серьезно. Но, если разобраться, всё окажется не таким уж и радостным, — Бён говорит тихо, но четко и уверенно, будто знает текст наизусть. — Мы познакомились, когда у меня была интермиссия. Это такой промежуток времени, когда оба моих эпизода не проявляют себя. Будто в спячке. Я был относительно стабильным, но принимал лекарства, чтобы поддерживать это состояние. Нейролептики, — Бэкхён ненадолго останавливается и бегает взглядом по деревьям, умильно выпятив нижнюю губу. — У меня наступила ремиссия, когда мы были знакомы месяца четыре, наверное. Психиатр разрешила мне не принимать таблетки и сказала внимательно следить за изменениями, чтобы не упустить откат.       Чанёль кивает, пытаясь что-нибудь понять, но всё ещё смутно воспринимает информацию, которая даётся Бэкхёну с трудом.       — В прошлый раз ремиссия длилась около полугода, поэтому я был уверен, что у меня много времени для независимости от таблеток, более тесного общения с тобой и в принципе отдыха. Но я просчитался. Через пять месяцев подкралась маниакальная фаза, которую я не заметил. Ты так меня воодушевлял, окрылял и во многом мотивировал. Ты приносил мне неимоверную радость, Чанёра-а. Я стал счастливым благодаря тебе. Но именно из-за собственных эмоций я и не увидел различий. С этого момента всё стало выходить из-под контроля.       Чанёль слушал внимательно, слегка сведя брови к переносице, с трудом что-то понимая. Ему будто рассказывали сказку на иностранном языке.       — Последние несколько месяцев, пока я… — юноша тяжело выдыхает, мечтая спрятаться. Выносить взгляд Пака до ужаса трудно, — пока я не ушел, у меня развивался маниакальный эпизод. Это время, когда ты чувствуешь себя слишком хорошо, становишься более продуктивным, а силы бьют через край. Но я не понял, что это оно, поэтому и не делился этим с врачом. Хоть и кажется, что я сейчас рассказал про крутую полезную штуку, — Бён горько усмехается, сильнее сжимая чужую ладонь, пытаясь так найти в себе силы, — однако, Чанёль, всё совершенно не так. После белой полосы всегда идет чёрная, — задумчиво тянет Бэкхён. — Когда выяснилось, что я не заметил эпизод, я сразу понял почему. Из-за тебя, — мальчишка поворачивает голову и мягко улыбается, смотря совершенно без злобы, без обвинений.       Чанёль теряется, чувствует себя встревоженно, потому не находит сил ответить хотя бы подобием улыбки. Даже его взгляд не скрывает грусть и сожаление.       — Ты делал меня счастливым. Каждую пятницу, что я тебя видел, во мне появлялось столько энергии, столько бодрости. Я думал, что способен горы свернуть, настолько сильно ты меня насыщал. Я влюбился в тебя намного раньше, чем это сделал ты, — Бён спокойно выдыхает и чуть смущенно накреняет голову, краснея. Он впервые произносит это вслух. — И я опасался своих чувств. Наверное, поэтому мне нравились наши исключительные пятницы, потому что так я хотя мог держать себя в руках, что всё равно скудно получалось, — он мило хихикает, а сердце Пака пропускает удар. Он чувствует как смотрит на Бэкхёна: ровно как в то воскресенье, когда младший обнял его, напевая поздравления. — Я понимал, что привязываюсь. Страхов становилось больше, но в любом случае рядом с тобой я не чувствовал их. Как будто они испарялись. И это самое странное, как мне кажется, — мальчишка отводит задумчивый взгляд к отражению неба в воде. — И с тобой не слишком хорошо, и без тебя очень плохо.       Чанёль несдержанно усмехается и, идя на поводу своих желаний, привлекает внимание мальчишки к себе. Он притягивает его чуть ближе и, когда Бён вновь поворачивает голову, обхватывает лицо ладонями. Кожа под пальцами нежная, гладкая и прохладная, а губы всё такие же манящие своей пухлостью. Пак игнорирует чужой удивленный взгляд и целует, осторожно, бережно, словно может сломать, наслаждаясь их влажностью. Бэкхён отвечает, коротко хихикнув, и ласкает толстые губы поочередно. Мужчина отстраняется, облегченно, почти радостно выдыхая, и прикасается поцелуем к скуле.       Я рядом.       Только не уходи сейчас.       — Я могу продолжить? — добродушно смеется юноша, чуть сощурив глаза, и дожидается утвердительный кивок. Чанёль нехотя опускает ладони и переплетает их пальцы. — Твой день рождения был переломным. Во-первых, я совсем растерялся от твоего предложения, меня едва паника сразу в машине не охватила. Но я решился попробовать, полностью тебе доверившись. Ну и, конечно, полагался на удачу. Во-вторых, я тогда потерял голову. В том переулке, помнишь? — Чанёль снова кивает. — Я чувствовал, что во мне что-то меняется. Понимал, что утром я проснусь другим человеком. Мне стало так плохо, так страшно, — голос Бэкхёна становился всё тише, пока не перешел на шепот. — Мы провели ночь вместе, ты заснул, а я медленно погибал, долго тебя рассматривая. Я задремал буквально на три часа, и мои страхи оправдались, как только я открыл глаза. У меня настал депрессивный эпизод из-за моей безответственности.       — Смена может случиться так быстро? — аккуратно спрашивает Пак, поглаживая пальцами чужие костяшки. Мальчишка выглядит подавленным, побитым, и Чанёль скулит псом где-то внутри, не понимая, как оказать помощь.       — Да, такое может произойти, хоть и не часто, — Бэкхён дует губы, задумываясь. — Видимо, я везунчик. Хотя назвать везением резкое самоощущение ничтожности, вспыхнувшую ненависть к себе и чувство вины очень сложно. А я почувствовал себя виноватым перед тобой из-за того, что ничего не рассказал, что испорчу тебе жизнь, позволив наблюдать за моей болезнью. Я не хотел обрекать тебя на страдания, поэтому ушел. Первым делом я написал заявление на увольнение…       — Мне тогда сказали, что ты уже сбегал, — Пак неожиданно перебивает юношу, но тот не злится, спокойно выслушивая. — Что они имели в виду?       — Ну я дважды устраивался туда, — хмуря аккуратные бровки, вспоминает Бён, — в первый раз мне пришлось неожиданно уволиться, потому что я ложился в стационар из-за своего расстройства, и я никого не предупредил, кроме директора. Наверное, по этой причине они тебе так и сказали.       — Понятно, — тихо отвечает Пак, уперевшись взглядом в свою обувь.       — После этого я провел недели две дома в глубокой депрессии. Я только о тебе и думал. Плакал. Лежал не двигаясь в ванне часами, пока вода не станет ледяной. Вместо сна рассматривал потолок. Я так погряз в своей боли, пытаясь себя успокоить тем, что спасал тебя. Но у меня не получилось, и я лег в психиатрию, — Бэкхён замолкает, и выражение его лица становится серьезным, будто он что-то обдумывает.       — Из-за депрессивного эпизода? — Чанёль нарушает тишину, ставшую дискомфортной, и откашливается, потому что голос неожиданно осип.       — И это тоже, — невесело усмехается Бён, упрямо не поворачиваясь к Паку. — У меня была попытка суицида.       — Что? — у мужчины сердце забилось в разы быстрее после услышанного. Внезапно стала накатывать неконтролируемая паника, и Бэкхён, почувствовав чужую дрожь, вцепился ноготками в широкую ладонь, отвлекая.       — Я вспорол руку, а потом позвонил психотерапевту, рыдая и истекая кровью, — юноша вспоминал ужасающие события с невообразимой нещадной болью. — Она приказала обмотать руку полотенцем и вызвала скорую на мой адрес. Не знаю, почему позвонил ей. Мне просто было очень страшно. Я тогда хотел слышать твой голос, но номера у меня не было, — Бэкхён грустно улыбается и жмется к чужому плечу, упираясь в него головой.       И Чанёль обнимает крепко, окутав хрупкую фигуру своими руками, и старается не разнервничаться снова, глубоко дыша в макушку юноши.       — Сначала я пролежал в больнице какое-то время, потому что потерял почти литр крови. А после этого сразу отправился на другое лечение, — прикрыв глаза, Бён разрешает себе расслабиться и не погружаться во мрачные воспоминания с головой, прислушиваясь к сбитому сердцебиению мужчины.       Тук-тук-тук-тук-тук, слишком быстро.       Бэкхён улыбается.       — Там я провел больше полугода, а, вернувшись к относительно нормальной жизни, понял, что не смогу вернуться в кафе. Я и так думал о тебе каждый день, а в нашем месте без тебя совсем бы с ума сошел. Я так глупо полагал, что действительно спасаю тебя… Мне нужна была работа, поэтому я стал пробовать себя в новом, так барменом и стал. Вся история, — закончив, Бён облегчённо выдыхает, чувствуя легкость. Вина не давит больше на плечи.       — Почему ты мне не рассказал о том, что… болеешь? — неуверенно спрашивает Пак, не зная, правильно ли подобрал слова.       — Я не люблю говорить об этом. Я мечтаю забыть о том, что у меня биполярное расстройство, но оно со мной навсегда, — вымученно произносит Бэкхён и дует губы, теснее вжимаясь в Чанёля. — Поэтому и не рассказываю о нём никому. Только начальству, если это необходимо. Я ненавижу это, правда, всей душой.       — Тогда позволь мне любить тебя даже с биполярным расстройством, чтобы тебе было легче, — Пак приподнимает подбородок юноши пальцами и с трепетом заглядывает в глаза, отчаянно улыбаясь.       Просто позволь быть рядом.       — Тогда и ты позволь мне любить тебя, чтобы я смог унять ту боль, что ты пережил, — у Бэкхёна слезятся глаза, но он широко улыбается, устраивая ладони на чужой шее.       Просто позволь сделать тебя счастливым.       «Звёздное небо» Чанёля оказалось его автором, но он никогда об этом не пожалеет, потому что так вся его жизнь переполнится красочными холстами. Пак обрёл личного Ван Гога.