Адамова голова.

Торд сжимает край подушки, с неистовой силой поднимает ее вверх и такой же злобой кидает в стену. Та со стуком отлетает от шкафа и плюхается на пол. Тогда он хватает ее обеими руками и швыряет в дверь. Он подбегает к ней снова и снова, бросая о каждую поверхность, в которую только попадется. Он пинает ее ногой, сжимает кулаками, душит и снова бьет кулаком, отбивая скорее пол, чем несчастную ткань. Он продолжает колотить ее об стол, кусает, рвет обгрызаными ногтями и снова бьет о стену. В груди щемит паническая злоба и единственное, что парень может себе позволить – избивать подушку о каждую твердую поверхность, портя не столько окружающую комнату, сколько свое моральное состояние. Оо, Том бы сейчас был очень кстати. Торд впивается в нее с новой силой, предвставляя вместо помятой ткани гладкую шею недруга. Он вгрызается в кусок ткани, оттягивает его до боли в дёснах и снова бросает о пол, разозлившись на противный материал. Он бьет ее и снова бьет. Крепко хватает, кидает на кровать, падает сверху, как сел бы Риджуэллу на грудь, и бьет кулаками, размахиваясь корпусом. Торд чувствует, как воздух скользит сквозь горло, очень тяжело делает вздох и снова бьёт. Подобного комплекса становится недостаточно, мужчина бросает подушку в сторону и вскакивает на ноги. Подбегает к стене и теперь принимается за нее. Костяшки начинают отдавать противной болью, но ноющая тревога в груди не дает Торду перестать издевательство. Он выбивает в стене вмятину, может дырку, с ненавистью смотрит на испорченные обои. По кисти стекает холодная кровь, он бешено вытирает ее о красную толстовку и пинает попавшуюся коробку ногой. Дрожь не прекратилась и теперь, хуже, нарастает. Торд ощущает непонятную панику и, ирония, ощущает от этого панику еще большую. Непонятное буйство переходит в селфхарм. Мужчина впивается себе в волосы, теряя равновесие. Он опускается на пол и начинает хаотично двигать ногами, сжимая пряди волос на голове и с силой оттягивая их. Ничего не помогает, агрессия только нарастает. Вырывается гортанный рык и мужчина начинает биться ступнями о пол, как делал это минуту назад с подушкой. Боль снижает желание разорвать собственный живот или горло голыми руками, не брезгуя испачкать все. Торд видит перед собой острие гарпуна, как подбадривающий смешок судьбы, и рвется рукой, чтобы схватить. Но лезвие движется слишком быстро от него вверх – приходится поднять взгляд. – Ты чё? Том выглядит слишком спокойно для человека, который уже десять минут наблюдает за саморазрушением. Пять из которых подсматривает из-за двери, чтобы адское пламя не покарало и его. Торд вздрагивает и опускает вторую ладонь с головы, после, непонятно огрызается и пытается встать на ноги. Он подходит к двери с сопровождающим звоном в ушах и хочет ее уже захлопнуть, как глупый Том врывается в темную коморку. Парень хватает край двери и наклоняется к Торду, слишком храбро для самого себя смотрит своими жгучими дырами. – Торд, что случилось? В ответ он получает невнятный рык, по контексту отчётливо означающий "ничего". Торд толкает дверь, но выходит слабо, так что Том заходит в комнату и закрывает ее сам, оставив гарпун вне доступа. Мужчина смотрит на него злобно, с больной ненавистью. Торд сейчас на человека мало чем похож, больше на бешеную обезьянку: взлохмаченные волосы, частая отдышка и нервный тик, представляющий из себя отбивание непонятного ритма ступней. Риджуэлл хихикает такому сравнению в себя, но на лице сохраняет прежнее спокойство, потому что без драки в таком случае они не обойдутся. Торд, замечая собственную дрожь, сдается. Он крестит руки на груди и наклоняет голову, смотря из подлобья. Вся окружающая атмосфера говорит за себя: "Том, съебись нахуй." Торд устало вздыхает, расслабляя веки. "Пожалуйста." Тот же, как истинный чтец мысли, наигранно вздыхает и тоже складывается руки на груди. – Торд, – Торд поднимает бровь, – что случилось? Армейцу показалось, что он уже отлично рассказал, что случилось. Теперь он собирается стоять на месте, пока сосед не съебется обратно, чтобы продолжать истерично избивать подушки, коробки или себя. Увы, Том лишь проходит дальше к окну, открывает его, осматривает комнату при тусклом свете: все, что не было помято, было слишком твёрдым, чтобы помяться. На стене новая пробитая дырка, неидеально подходящая под оба кулака Торда, на полу лежит все вышеупомянутое мятое, а сам Торд в этом хаосе выглядит слишком понятно. Том подходит к соседу и хватает его за капюшон толстовки, тянет к кровати. Тот, подуспокоившись, потерял силы для сопротивления и теперь податливо медлит к кровати, все еще держа руки на груди. Ему, почему-то, больше не хочется вгрызаться в чужую шею. Когда Торд оказывается под одеялом, он чувствует непривычную тяжесть рядом – Том сел около. – Эдд наконец-то смог уснуть, так что тебе придется не шуметь ближайшую ночь. Будь добр, потерпи. Внутри все сжимается на несколько миллиметров. Жгучая обида застревает в глотке, и Торд поворачивается спиной к Тому, хватая подушку в объятия. Какая ирония, это та же, что пару минут служила отличной грушей для битья. Риджуэлл замечает, как чужая дрожь не унимается и совсем не понимает что делать. Они с Тордом вроде бы не в тех отношениях, чтобы целовать в лобик, но мужчину нужно угомонить, пока на это даётся полная возможность. В него невозможно залить алкоголь, ведь ситуация может стать пугающая, а комната слишком забита мелким хламом, чтобы найти здесь хоть что-то напоминающее сигарету и зажигалку. Можно попробовать скрутить ближайший макет, но тогда под вопросом будет стоять не столько сон Эдда, сколько жизнеспособность Тома. Он неуверенно смотрит на забитого Торда, который, кажется, уже начинает откровенно плакать от избытка эмоций, так что ситуацию нужно решать чутка быстрее. Самую малость. В груди застряла болезненная горечь, причины для которой в слишком глубоком осознание. Торд сейчас вообще находится в паралельном от мыслей мире, потому что единственное, что ему приходит на ум, когда он чувствует непонятную тяжесть и тепло чужого тела слишком близко, это бабочка – адамова голова. Она наверняка теплая и противная: стрекочет по ночам и отпугивает хищников не столько рисунком крыльев, сколько своим существованием в целом. Он невольно сравнивает себя с ней. Том кладет одну руку на грудь соседа, чтобы чувствовать его скорое сердцебиение, а второй рукой подпирает себе голову и недовольно закрывает глаза. Он не очень понимает, чем поцелуй в лобик страшнее этого, но Торду явно стало легче с инородным телом под одеялом. Его неконтролируемая злость прекращается, он жмется к чужой груди спиной, чтобы согреться. Риджуэлл совсем не понимает, что делает, но он продолжает настойчиво лежать в чужой постели, ожидая затишья после бури. Там ведь так говорится? – Ты тоже как бабочка, – раздается хриплое рассуждение. – Тоже? – Том немного смущается, потому что сосед начинает приходить в себя и это может привести его в неловкое положение. – Наслаждаешься чужой болью, – с обидой произносит он, теперь отдаляясь. Том не держит, – Ты ко всем в таких ситуациях в постель прешься? – Только к тебе, случайно, – он понимает, как это звучит, когда сосед поворачивается к нему лицом и аккуратно прижимается к груди от безысходности, вслушивается в ритм сердцебиения. Сравнение с бабочкой все ещё не складывается в голове, потому что Том привык видеть бабочек красивыми и легкими, каким он в жизни не окажется. Торд слушает чужое сердцебиение и понемногу замечает, как собственное начинает повторять темп. Он обнимает Тома за талию и утыкается ему в грудь, думая о том, что завтра им будет слишком неловко, обязательно противно, смотреть друг другу в глаза. Он ощущает чужое тепло и окунается ледяной водой. После всех нервных срывов, которые приходилось переживать в голодающем одиночестве, потому что считать сигарету оппонентом стало невыносимо больно, он впервые чувствует себя в безопасности при тусклом запахе водки и Тома в целом. Он сжимает чужую толстовку и снова жмется, как котенок, потому что любые рамки причия уже размыл Том, а ему оставалось их только подрезать и подначивать. Рядом с Риджем стало непонятно уютно и Торд очень хочет скинуть это на мутную усталость, чем на желание оказаться хоть раз в жизни любимым. Они засыпают в этом беспорядке из чертежей и кусков мебели, с открытым нараспашку окном, заставляющим Торда прижиматься еще сильнее, ведь холод, как назло, бьет не столько по мозгам, сколько по коже. Тому почему-то вся эта абсурдная ситуация кажется бредовым сновидением, а желание согреть соседа – пьяным сном. Они оба понимают что пропали, когда неистовая дрожь Торда прекращается.