Golden Autumn

Страницы календаря мучительно тлели, приближая день выставки. Все работы были переданы «Галерее искусств». Хёнджин с самого утра помогал с оформлением зала. Бегал по коридорам, терялся в них, бился плечами о высокие колоны; часто извинялся, но в тишине и только перед неодушевлёнными предметами, которые случайно задевал. Хёнджин, как блуждающий огонёк, мелькал то тут, то там. Красный берет постоянно спадал набок. А ещё он пропах кофе. Почему-то взрослые совершенно не стеснялись просить его принести стаканчик американо из ближайшей кофейни. Запах горького кофе осел не только на одежде и волосах, но и на языке. Когда все приготовления закончились, Хёнджину разрешили отдохнуть, и он осматривал созданные им картины. В центре «Бала Сатаны» красовался танец. Смерти и Агонии. Пылкость и привязанность в строгом выражении лица Смерти в человеческом обличии к возлюбленной, сталкивалась с пустотой и отсутствием жизни в её глазах. Хёнджин изобразил пару, в которой счастлив один. Этот бал принадлежал им, но на нём никто не был счастлив. Колоны подпирали, казалось, бесконечно высокие потолки. На стенах, бордовых коврах и лицах, сверкали прозрачно-радужные блики от бриллиантовых люстр. Подол её платья цвета свежей крови. И украшен пышными ликорисами. А он в шёлковом костюме в цвет вороньего пера. Статный, благородный, идущий бок обок с Жизнью, которую Хёнджин не собирался показывать людям. Потому что суть выставки в другом. Смерть с Агонией шли рука об руку. Держались крепко, даже когда она его не любила. Если задуматься, Смерть и Агония — это одно и то же. Правда, от первого тянуло могильным холодом, а от второй — губительным жаром. Пара по истине дьявольская. Хёнджин отмер и перевёл взгляд на две картины, что висели ниже. Он хорошо знал, кто там находился. Два портрета: «Невеста» и «Навь». Хёнджин решил показать их образы отдельно друг от друга, но по-прежнему связанных одной историей. От выразительных глаз Мисс Агонии, — невесты, — тяжело отвести взгляд. Они пожирали и поражали бессилием невинные человеческие души. Втаптывали в землю, но не бликовали. И были всё так же пусты. «Навь» — Смерть опирался на трость с некогда людским черепом, залитым серебром. Тёмный пиджак застёгнут на одну пуговицу. Он упивался горечью и мраком. Любил себя и ненавидел процветание. Одевался в чёрное и подводил тенями нижние веки, носил пенсне на левом глазу и серп на ремешке. Косу прятал за спиной, а чистый платочек под пиджаком, чтобы не запачкаться в чужой крови. Рядом располагалось «Любопытство» — с картины на Хёнджина смотрел слепец с большими ушами. Держал в крупных руках полуоткрытую шкатулку. Из неё клубился дым. Любопытство не имело глаз, но — вслушивалось в каждый шорох, неосторожно сказанное слово, крик или шёпот. Слепец насмешливо улыбался, сверкая позолотой на одном из верхних зубов. Белый пиджак на нём казался грязным, потому что помещение частично поглощала темнота. В переднем кармане пиджака ютилась чёрная птица — вестница тайн. Она была его глазами. Любопытство однажды поплатился зрением, но не потерял своей сути. И это пугало. Художник шагнул вправо и перед ним предстал «Призрак М» — Мнимость. Полотно утопало в лесном болоте. Старая ива плакала. Вода зацвела, а в голых ветвях не застревал ветер. Человек, что обратился к полотну, увязал и терялся под натиском пристальных пугающе белых глаз. Трёх пар чёртовых глаз. Одна принадлежала девушке-призраку, остальные — её отблескам. Девушка в длинной сорочке парила над берегом вблизи мутной воды. Она не отражалась и сжимала в тонких пальцах потрёпанную ткань. Прямые волосы спадали на лицо, но она смотрела так пронзительно, что Хёнджина пробрала дрожь. Отблески находились за её спиной. Они едва различимы из-за густо-зелёных красок и полуночной темени. Но глаза — отстранённые, сами чего-то страшащиеся, — отчётливо проглядывали сквозь ночь. Хёнджин вспомнил, как рисовал те самые глаза и вселял в себя и призраков ужас. Не первобытный, — мистический, фальшивый, ненастоящий. Усмехнулся в кулак, и уставился на картину с вызовом. Мнимость — или «Призрак М» — фантазия, ложь, видение. Мнимость — это то, чего никогда не существовало. Крючок. И всё же, как легко вводить людей в заблуждение, исказив правду. Как легко заставить поверить в собственные страхи и сделать их заложниками. Страх всего лишь инструмент в умелых руках. А призраков боятся многие, хотя их существование никому не удалось доказать. Хёнджин и сам их боялся. Должно быть, на болоте всегда жутко до тошноты и искрящихся глазах. Хёнджин с трудом оторвал пятки от пола. На миг показалось, что к ногам прилипла склизкая тина. Его передернуло, и он пошёл дальше. «Кукловод» — Корысть или лживый благодетель. Седой Господин любезно протягивал ребёнку жёлтый нарцисс. У мальчика в глазах блестела надежда и хрупкая жизнь. За процветанием по пятам следовала тень, а за благодетелем возвышался Маммон — прислужник дьявола. Рогатая нечисть, словно кукловод, дёргала за ниточки, привязанные к рукам и ногам старика. Играла по собственным правилам. Покуривала сигару и наслаждалась чужими мучениями, невысказанной ложью и болью. У каждой души был цвет и шаровидная форма. У Маммона она — чёрная. Даже Тьма светлее на сотни тонов. Маммон захлёбывался в океане тщеславия, а его покои забились цветными шарами, и он ими дорожил. Один шар — одна душа — один трофей. — В тебе и, правда, огромный талант, — Джисон подобрался незаметно и осматривал зал. — Билеты и пригласительные раскупили. Ожидания явно оправдаются. — Господин Хан, — омега вздрогнул и перевёл взгляд на директора, поклонился. — Спасибо. — Не благодари. Моя работа помогать начинающим деятелям искусства. Я ставлю на тебя всё, Хёнджин. И пошёл ва-банк. Приедет министр культуры, критики и другие художники. Я не оглашал кто создатель картин. Но! Тебе нужно будет представиться в конце. — Что?! — Хёнджин прервал его и поперхнулся воздухом, хрипло вдохнул, закашлялся. — У меня же… там же... Давайте отменим выставку! — Спокойно. — Джисон повернулся к парню, положил ладонь на его спину. Тот не переставал загнанно дышать. — Всё будет хорошо. Просто находись в поле зрения, ладно? Минхо тебя найдёт. И никакой импровизации. Представься, объясни замысел центральной картины и всё. Больше от тебя ничего не требуется. В моих интересах показать министру, что я развиваю современное искусство. Мне нужно его присутствие, понято? — голос просел. Он сам не заметил, что сжал чужое плечо. Не сильно, но всё равно поспешил убрать руку. Отошёл. — Да... Я понял, — а что ему оставалось. Хёнджин поник и отвернулся. — У тебя есть костюм? Знаешь ли, в джинсах и рубашке не ходят на такие мероприятия. А оно, кстати, завтра. — Нет, — Хёнджин пристыжёно опустил голову. — Значит, купим тебе костюм. Поехали, — скромно улыбнулся и поманил рукой за собой. Они спустились к машине. Тишина в салоне давила на уши, но Хёнджин быстро нашел, чем себя занять. Он повернулся к окну, перебирая пальцами одной руки ремень безопасности, а второй рисовал звёзды на немного запотевшем стекле. Джисон смотрел на дорогу и изредка поглядывал на рисунки, что оставлял Хёнджин. Улыбался украдкой. Старался выглядеть невозмутимо, когда ловил на себе чужой взгляд. В магазинах, по меркам Хёнджина, цены баснословные. Они обошли, казалось, с десяток бутиков, но так ничего и не выбрали. Он отказывался от костюмов, что предлагал Джисон. Слишком дорогие. Прогулка утомляла и действовала на нервы директору. — Но он тоже дорогой, — тяжело выдохнул Хёнджин и обвёл взглядом костюм, что держал Джисон. — Не смотри на цены! — у Джисона в руках иссиня-чёрный костюм в тонкую полоску. Такой красивый. Утончённый, с ажурным воротом и рукавами. Хёнджину он был бы к лицу, подчёркнул бы бледную кожу с выразительно грустными глазами, длинные пальцы, узкие плечи и шею. Джисон искренне не понимал, почему художник не захотел его даже примерить. — Если я привёл тебя сюда, значит, могу себе позволить. Хватит воротить нос из-за цен! Хёнджин растерялся и глуповато хлопал ресницами, приглядываясь к костюму, но в итоге сдался: — Извините. Давайте я его померю тогда... — он взял из рук Джисона костюм, и скрылся в примерочной. Было по-человечески стыдно перед Джисоном. Бросив взгляд на иссиня-чёрный костюм, Хёнджин поджал губы. От чего он отказывался всё это время? Чем только думал. Конечно, у таких, как Джисон есть достаточно денег, чтобы позволить себе покупать парадные костюмы для малознакомых людей. Конечно, они не будут беспокоиться и заработают ещё, но… Пальцы скользнули вниз по ажурному вороту, остановились на пуговицах в цвет костюма. Хёнджин расстегнул пиджак, снял верхнюю одежду, и надел на голое тело, следом широкие штаны в такую же тонкую полоску. На удивление, костюм сел идеально. Даже худоба не казалось недостатком. Хёнджин смотрел в зеркало и не понимал, кто перед ним стоял. Но этот человек похож на принца. Шелковистая ткань приятной щекоткой касалась кожи. Отросшие пряди спадали на ключицы. Пришлось выпрямить плечи и собрать волосы в хвост. Он вертелся из стороны в сторону, складывал руки в замок за спиной, приподнимался на носочках. Глаза наполнились влагой. Хёнджин сморгнул её и шмыгнул носом. Кивнул принцу с мокрыми ресницами, что смотрел на него из отражения, сжал кулаки. Как такое возможно, разве это правда, был он? Бред. Он переоделся и вышел из кабинки, прижимая к груди костюм. — Берём? — Джисон сидел на кушетке в торговом зале и терпеливо ждал. Хёнджин запоздало кивнул и передал ему наряд. Джисон кивнул и расплатился на кассе. Вручил большой шелестящий бумагой пакет. Хёнджин видел, как он покупал костюм со сдержанной улыбкой. Они вышли из торгового центра. Директор посмотрел на небо, нахмурился и спросил: — Тебя подвезти? — Если вам не трудно… — Не трудно, Хёнджин, — хрипловато ответил Джисон. Когда они отъехали от стеклянного здания заморосил дождик. Хотя сеульское небо не везде затянуло тучами. Кое-где можно разглядеть редкий солнечный луч на крышах бетонных высоток, а кое-где стеной шёл ливень. Можно считать им посчастливилось не оказаться под проливным дождём. Унылые пейзажи за окном не менялись. Только листья липли к стёклам, на которых и следа не осталось от нарисованных звёзд. После «шопинга» Хёнджин чувствовал сильную усталость и задремал на переднем сидении. Губы побледнели. Руки не согревались, несмотря на тёплый воздух в салоне. Но температура, вроде, не поднялась. Джисон разбудил его, когда они приехали. Хёнджин нехотя разлепил веки, кое-как вылез из машины и только после этого вспомнил, что оставил костюм внутри. — Ты вообще ел сегодня? — слегка обеспокоенно поинтересовался Джисон, наблюдая за вялыми движениями парня. Достал с заднего сидения пакет. — А что? — слабо отбил Хёнджин. — Выглядишь так, будто в обморок упадёшь, — протяжно вздохнул Джисон и вышел из машины. — Давай помогу донести. С такими вещами нужно осторожно обращаться. Хёнджин ничего не ответил, отходя от автомобиля. Слегка задел ботинком невысокий бордюр. Джисон шёл позади и придержал его за талию. Хёнджин дёрнулся, прочистил горло и двинулся к многоэтажному дому, не оборачиваясь. Привёл к нужной двери. — Вот, держи. Носи. Следи за ним, и смотри, не запачкай до завтра. Обязательно погладь перед выходом, и… — он посмотрел на Хёнджина, встретившись с его отстранённым взглядом, продолжил: — не забудь поесть, ладно? Хёнджин сдавленно промычал. Кивнул и забрал бумажный пакет, что стукнулся о колени. Джисон приобнял его, аккуратно прижимая к груди. Обнял так, как отец обнимал сына. Хёнджин в его руках обмер. — Не будь глазами выставки. Вслушивайся в то, что говорят другие, и слушай своё творчество. — Слушать? — не понял Хёнджин, а директор внезапно заговорил загадками. — Ты поймёшь. Обязательно поймёшь, — усмехнулся Джисон. — Всё, жду тебя в 16 часов, и чтоб без опозданий, — напомнил он, махнув рукой на прощанье, и сбежал вниз по лестнице.

***

Хёнджин с Феликсом приехали в галерею за час до выставки. Прогулялись по огромным залам, рассматривая известные и малоизвестные картины. Болтали и молчали, бегали и задерживали глаза на полотнах, потихоньку размышляли о замыслах. В холле считали количество шахматной плитки на полу и прыгали по ней: Феликс только по чёрным, Хёнджин — по белым. Феликс сказал, что если Хёнджин будет прыгать по чёрным, то сольётся с ними, а на белых его, хотя бы видно. Дома назвал его вампиром, когда увидел новенький костюм. Чуть не упал в обморок от восхищения. Примерил костюм с разрешения Хёнджина и утонул в блестящем шёлке. Еле как выбрался, а Хёнджин долго смеялся с мило пыхтящего «привидения». Так же, как смеялся сейчас. Потому что поскользнулся на злополучной штанине и чуть не грохнулся, а Джисон просил не запачкать костюм. Феликс вцепился в его руку, помог устоять и тоже рассмеялся. Затем парни взяли друг друга под локти, и пошли к залу, где должна проходить выставка. Скоро он наполнится людьми. — О, тут мой «портрет»? — Феликс остановился напротив круглого холста. Любовно разглядывал картину, словно видел впервые. — Она оказывается такая притягательная... «I feel blue», — прочёл задумчиво, и неожиданно, на тон ниже, чем обычно разговаривал. — Знаешь, откуда взялась эта идиома? — Нет... Но, наверное, из-за того, что эта фраза ассоциируется со слезами? — предположил Хёнджин и тоже смотрел на картину. Скривил губы, очерчивая глазами серый череп с одной полной глазницей. Появилось желание её разорвать, если Феликс не прекратит на неё пялиться. — Раньше «blue» относилось к дождю. И когда Зевс грустил, посылал его на землю. — Не вижу связи, — нахмурился Хёнджин и поспешил отойти. Его мелко потряхивало. То ли из-за картины, то ли из-за понимания, что его работы увидит много незнакомых людей. И вообще откуда у Феликса такие познания в древнегреческой мифологии? — Мне страшно, Феликс. Очень... — Расслабься, — повернулся к другу и встряхнул за плечи. Смотрел прямо в глаза. — Я буду рядом. Походим, послушаем, что говорят другие. Искусство не может нравиться всем. Знаешь же, что критика — это хороший повод узнать, что откликается у людей? Феликс ласково улыбался и снова говорил заумными словами. Уж очень ему это нравилось, — выглядеть серьёзным. Да и всё, что он говорил, походило на правду. Наверное, поэтому Хёнджин ему верил. — Ты прав, — выдохнул он и спрятал руки за спиной. — Кстати, Чонин тебе не писал? Я весь день не могу до него дозвониться, — Феликс проверил строку уведомлений в телефоне. Среди спама он так и не увидел сообщения от друга. — Может, занят? — почесал подборок. — Может быть. Парни решили подняться выше. Времени оставалось всего ничего, а Хёнджина не переставало трусить, вот Феликс и предложил отвлечься прогулкой по винтовой лестнице. Вечерело. Свет практически не проникал сквозь окна, но летающие в воздухе пылинки всё равно можно разглядеть. На гладких перилах кое-где облупилась краска. По каменным ступенькам стучали каблуки ботинок. Каждый шаг отдавался в пустом пролёте эхом. Они поднялись на второй этаж и хотели пойти дальше, как из коридора глухо послышалось: — Да пошёл ты к чёрту, Кристофер Бан! Хёнджину этот голос показался отдалённо знакомым. Только он не мог вспомнить, где его слышал. Вроде, это Ли Минхо, тот экскурсовод, которого приставил к нему Джисон. Парни обернулись. В коридоре никого, кроме них. Значит, Минхо где-то прятался. С Чаном. И они ссорились. — Минхо, успокойся! — второй голос точно принадлежал Чану. Его сложно с кем-то перепутать. Он даже кричал с долей терпимости и сдержанности — чуть тише Минхо. — Успокойся, серьёзно?! Ты ставишь эту ебучую работу выше меня! — Я ставлю? Да эта работа кормит нас! Или ты хочешь вернуться на шесть лет назад? Давай. Пожалуйста! Будем снова шататься по съёмным квартирам и не иметь ничего для жизни. А я напомню, ты сейчас вынашиваешь моего ребёнка! — В этом и проблема, Крис. Я вынашиваю. Твоего. Ребёнка! И хочу, чтобы ты, блять, был рядом! Ря-дом. Хёнджин, наконец, перестал слышать, как тяжело ухало в груди. Засмотрелся на сверкающий фонарь в винтажном окне и гранатовые облака. Феликс, насторожившись, подслушивал: — Там, походу, семейные разборки, — шепнул рядом с ухом. — Интересненько... — Я уеду всего на три месяца. — Давай лучше пойдём отсюда, и не будем лезть в чужие дела, — настаивал Хёнджин. — Уедешь — подам на развод! — Да-да, лучше не лезть. У них от ненависти до любви один шаг, как говорится, — между парнями выросла, если можно так сказать, незнакомая фигура. Темноволосый альфа, всего на полголовы выше Хёнджина, немного устрашающего вида, но в тоже время с добродушной и очаровательной улыбкой. Ни Хёнджин, ни Феликс не заметили, как он приблизился. — Поорут и успокоятся. — Он упёр руки в бока, и посмотрел на парней. — А кто из вас художник картин, которым посвящена выставка? — Ли Минхо, ты перегибаешь палку. Я предложил тебе поехать со мной. — Я, — тихо ответил Хёнджин. — Прикольно. Они мне понравились, хоть я и не понимаю смысла этих, эм... Рисунков? — Мужчина усмехнулся. — Не знаешь, Джисон у себя? — Никуда я не поеду! Ты всегда ставил в приоритет работу. Я устал видеть тебя только на выходных! Мы словно не в браке, а так, соседи по комнате с редким сексом! — Не знаю, он ушёл куда-то... — Хватит вести себя так, будто я ничего не делаю. Я обеспечиваю нашу жизнь! Я все твои капризы исполняю, а ты ведёшь себя так, будто тебе только это и нужно. Я устал от этого: «Чан, купи то, купи это»! Так хочешь денег? — Чан, я... — голоса стали затихать. — Что ты? Я ради тебя и нашего ребенка стараюсь. А ты их обесцениваешь. Я из-за тебя пропадаю на работе, чтобы обеспечить твои хотелки. Твои! — Я не это имел в виду. Чан... — Договорим потом. Мне нужно остыть. Дверь гулко хлопнула, казалось, даже каменные стены задрожали. Затрещали окна и заморгали тусклые лампы. — Чан! — Минхо сорвался на отчаянный крик. — Понятно, значит у себя. Меня, кстати, Со Чанбин зовут. Удачи сегодня на выставке и... — он наклонился к ним: — бегите, пока никто вас не увидел, — подмигнул и выпрямился. Вышел к Чану на встречу, остановил, спросил о чём-то. Хёнджин увидел Бан Чана краем глаза и заметил, как горел его взгляд, покраснели уши и шея. У Чана говорящий взгляд, причём много о чём: о ярости, несправедливости, безусловной любви. И о том, что Хёнджину и Феликсу лучше сейчас же делать ноги и не показываться ему на глаза, иначе случатся, как предполагал Хёнджин, страшные вещи и Чан лопнет от злости. — Не в тему, но ты заметил, какой Чанбин красивый? — спросил Феликс, спрыгивая с последней ступеньки и вылетая в светлый холл. — Что? — не расслышал Хёнджин, кое-как успев проскользнуть в закрывающуюся за ними дверь. — Да так, ничего, — таинственно усмехнулся Феликс. — Пойдём, а то начнут без нас.