Golden Autumn

Хёнджин рисовал прожилки на листьях ближайших веток и тусклые блики в хищных волчьих глазах. Кисть плавно скользила по холсту. Израненные краски легко ложились, позволяя серому пейзажу дышать. Сила в детали, так он считал. Не позволял себе ошибаться, но оступался, когда за матерью хлопала входная дверь. Днём, обычно, её не бывало дома. Цирк начинался ближе к вечеру. Так что пока ему не угрожала дрожь в руках. Возможно, не стоило соглашаться на предложение о собственной выставке, но упускать такой шанс было бы глупо. Она должна состояться в конце сентября. Даже представить сложно, что незнакомые люди придут в галерею для того, чтобы посмотреть на работы неизвестного художника, и не догадываться, что он прятался в толпе среди них. Оставалась пара недель, чтобы продумать тему и посвящение. Идей не было. Бабушка с фотографии на полке по-доброму смотрела на него, мягко улыбаясь и являя миру ямочки. Бабушка — единственный человек, который поддерживал его. Безвозмездно, до самого конца, и целовала в макушку в паршивые дни, когда ничего не получалось. Хёнджин уверен, будь она жива, то подошла бы к нему со спины совсем бесшумно, постояла, зарылась в отросшие волосы пальцами и нежно, как могла только она, потрепала тёплой ладонью. Правда, потом сказала бы, что ему нужно постричься. Хёнджин улыбнулся, представив, как она убрала ему прядь за ухо и с искренним интересом расспросила о картине, что он нарисовал. Облокотилась на край стола и тихо напевала детскую колыбельную. Слов Хёнджин не вспомнил, но лёгкая, ненавязчивая мелодия звенела в ушах. Но бабушки больше нет. Теперь никто не убирал выбившиеся из хвостика прядки, когда он рисовал, потому что Хёнджин ничего вокруг не замечал. Никто не приносил чай, когда за окном шёл дождь. Никто не прижимал к груди и не утешал, и уж тем более не интересовался его искусством так, как это делала она. Будь она жива, вряд ли обрадовалась бы тому, что увидела. Но Хёнджину отчего-то хотелось думать, что бабушка поддержала бы его и сейчас. Длинная чёлка шатко держалась на сломанной заколке, и каким-то чудом не спадала на глаза. Под кожу забирался сквозняк через дырки на растянутой, заляпанной кляксами от грязной воды из стаканчика, футболке. Хёнджин не обращал внимания, как вытирал кисточки об одежду. По футболке растеклось мокрое тёмное пятно. Он всего лишь шмыгнул носом и продолжил рисовать кучные облака остатками пепельного акрила на заведомо блёклом небе. Молочно-прозрачная, размытая по краям фигура, высовывалась из-за стволов деревьев, разметав по редкой роще — часть себя, — осевший на кустарниках туман. Кружилась в шаманском танце и распугивала красочный мир. Фигура порождала апокалипсис. Хёнджин слышал, как её безумный смех вихрем поднимался к макушкам и срывал листья с ветвей. Проклятье. Художник провозился с полотнами до самой ночи, но среди десятка зарисовок и пяти цветных картин, не оказалось той, что стала бы в центре выставки. Тема нашлась сама собой: противоречивые чувства. Агония и безысходность. Они заставали врасплох. Всех. Даже Хёнджина. Многие даже не задумывались о них. Безысходность жрала всё на своём пути. Никого не жалела. Пожалуй, Хёнджину это знакомо больше, чем того хотелось. Каждый день словно мучение, а за спиной переломанные крылья. Он не знал, где его путь и метался в поисках счастья. Места, где ему, наконец, стало бы хорошо. Всё хорошее в его жизни безжалостно и быстро обрубалось. Ко всему рано или поздно привыкаешь. И Хёнджин привык. Хоть и не терял надежды, что однажды безысходность исчезнет из больного сознания. А вот агония… Он был уверен, если она забралась в сердце, то в памяти навсегда оставался след. Её жар, и предсмертная боль, что пробирала тело мелкой дрожью, будто в него вонзались тысячи вязальных спиц. Хёнджин представлял, что могло бы случиться с ним, и выводил на полотне пятно огненно-красных волос. Кончики пальцев покалывало от напряжения. А он думал, что должно быть, в такие моменты мир исполнял пылающий вальс, сжигая внутренности над поминальным костром. Так он видел её. Так чувствовал, когда рисовал девушку с пустым и не сияющим чёрным взглядом, впалыми щеками и бледной кожей на лице. Грудь и плечи обтягивало платье цвета слоновой кости, а шею — изящная ленточка. В её глазах он видел смерть и безмолвную жестокость. Ужаснувшись, выронил кисть. Руку свело. Художник схватился за запястье и зажмурился. Мозоли на пальцах набухли. Он поднял взгляд. Мисс Агония прожигала в его груди дыру, а сигаретный дым вокруг неё поглощал пространство. Виски́ словно прострелило. Он отшатнулся и поспешно накрыл готовую картину старым одеялом, усеянным заплатками. Забился в угол на кровати. Телефонный звонок разрушил стеклянную тишину. Знакомый голос разнёсся из динамика: — Хёнджин! Не хочешь и сегодня прогуляться? Феликс, как всегда. Каждый разговор, — словно таблетка, — лечил. — Уже поздно, — констатировал Хёнджин, взглянув на окно. — Хотя бы на часик. Мне не сидится дома! А Чонин, ну он написал, что занят... — На часик? — задумался, блуждая глазами по комнате. Мисс Агония, казалось, продолжала следить за ним даже из-под одеяла. Или он сходил с ума. Прогуляться и, правда, стоило. — Пойдём. Встретимся у входа на набережную? — Давай! — Феликс бросил трубку. Хёнджин подошёл к шкафу на ватных ногах. Натянул разношенное, чёрное худи и такие же потрёпанные джинсы, испачканные в краске. Взгляд упал на небольшой круглый холст, валяющийся в недрах шкафа. Когда-то Хёнджину хотелось поэкспериментировать с подобным форматом, но он совсем забыл, что купил его. Художник потянулся к нему и закинул в сумку вместе с кисточками и красками. На набережной его встретил Феликс тёплыми объятиями. Хёнджина, словно обняло само солнце. Феликс делился новостями. В основном они касались подработки в кофейне неподалёку отсюда. За разговорами они дошли до крытых беседок. — Феликс, — Хёнджин нервно перебирал лямки на сумке. — Да? — Феликс с интересом посмотрел на него. Веснушки на его щеках мерцали. — Я взял с собой холст. Ты не будешь против, если я нарисую твой портрет? Просто, я никогда не рисовал живых людей… А ты мой друг, и я подумал... — Джинни, я понял. Рисуй, — друг расслабленно улыбнулся. Уже смеркалось, так что следовало поспешить. Холст лёг на колени. Облупившиеся упаковки красок расположились на скамье. Хёнджин сглотнул. С чего начать? Стоило ли рисовать без эскиза? А если не получится? Он решил положиться на чувства. Поднял взгляд на веснушчатое лицо. От созвездий на чужих щеках веяло счастьем. Феликс прекрасен, но почему-то прятал настоящий цвет глаз. Голубые линзы мешали разглядеть кофейную радужку и множество солнц на дне зрачков. Хёнджин всё никак не мог спросить об этом. Как-нибудь потом, но не сейчас. Холст заполнился, от угла до угла, тёмно-серой гуашью с проблесками красного. Мисс Агония всё никак не выходила из головы. Хёнджин выводил очертания черепа чуть левее середины, двух неестественно больших глазниц и выемку для носа. Весь череп не поместился. Хёнджин махнул на это рукой. Творчество не должно быть правильным. Правильно то, как мы его видим и чувствуем. И Хёнджин чувствовал. По-своему. «I feel blue» Дымчато-белым цветом налилась одна громадная глазница, вторая — осталась пустой. Толстые бледно-бордовые нити капилляров тянулись к кобальтовой радужке. Обтягивать череп кожей Хёнджин не стал. Забыл. Да, и окончательно стемнело. Когда он посмотрел на картину, понял, что перед ним совсем не Феликс. Какая-то его часть, но не человеческая. — Хёнджин, по-моему, я выгляжу... Не так, ну, мертвенно? — Феликс тоже это заметил, растерянно усмехнувшись. Он сидел час, наблюдая за тем, как создавался его «портрет». — Я взял за основу чувства, которые испытал, смотря на тебя, — художник поднял холст с колен. На него упал желтоватый свет уличного фонаря. Зрачок, смотревший на них с картины, блеснул. — Чувства? Какие? — Феликс с разрешения взял картину. Всматривался в нарисованный глаз. — Грусть, — с выдохом, спокойно и твёрдо ответил он. — Ты же знаешь, что у меня будет выставка? Для неё нужна тема... И мне пришла идея, и есть теперь серия работ. Всё будет посвящено эмоциям. Центральной хочу сделать танец Смерти и Агонии. А здесь изображена печаль, — объяснил Хёнджин. Круглый холст вернулся в его руки. — Почему всё такое серое? — Феликс нахмурился, пытаясь понять замысел, но в голову ничего не приходило. — Потому что осень, — многозначительно произнёс Хёнджин, кивнув самому себе и поджав губы. Он встал, ощущая, как одеревенели колени и отмёрзли кончики пальцев на ногах, — пошли. — Ну, пошли, — протяжно выдохнул друг и встал следом за Хёнджином. — Знаешь, мне понравилась картина. Она крутая, даже очень, но… просто, она не кажется тебе какой-то депрессивной? — осторожно намекнул. — Я вижу так, — Хёнджин беззаботно пожал плечам, хотя понимал, как ему тяжело говорить на эту тему. — На выставку хоть пригласишь? — Феликс легонько пихнул его в бок. — Конечно. И тебя, и Чонина. Куда я без вас? — он слабо улыбнулся, встречаясь с радостным взглядом Феликса.

***

Мать неустанно колотила ногами и руками в дверь. Та трещала и норовила вылететь с петель. Через щель под дверью в комнату проскальзывал тусклый свет. — Хван Хёнджин! Открой дверь, безмозглый..! — бесилась она. Её крики походили на что-то демоническое. На что-то чудовищное и сокрушительное. На то, из-за чего лопались барабанные перепонки, а перед глазами отчего-то вставал образ морского монстра с массивной чешуёй. Причём огнедышащего. Хёнджин обнимал худые плечи и вжимался в стену. Давился слезами, задыхался, царапал щёки. Молился, чтобы она ушла. — Как ты посмел прогуливать художку?! Я для тебя всё! Трачу последние деньги, а ты такой же урод, как твой отец! — у неё срывался и хрипел голос, словно кто-то скоблил наждачкой по необработанному стеклу. — Ты во всём виноват, понимаешь?! Во всём! Открывай немедленно! А всё из-за тётки Кан, которая позвонила матери и сказала, что его отчислили из художественной школы. За прогулы. Ага, как же. Будто они этого не хотели с самого начала, как только Хёнджин переступил порог класса. Лицемеры. Пока богатенькие любимчики месяцами не появлялись на занятиях и не приносили домашних заданий, Хёнджина убрали из-за четырёх пропусков. Так просто, что до слёз смешно. Получалось, все старания добиться от преподавателей хотя бы нормального отношения, ничего не стоили, как и его «каракули». Хёнджин, в который раз убедился, что деньги в этом мире решали всё. Именно поэтому он отдал часы, что мог провести в художественной школе, картинам для выставки. Думал, что унижений ещё успеет наслушаться. Всё равно в том месте его успехам никто радоваться не собирался. И оказался прав. Нужно бежать, — было первой мыслью, когда телефонный разговор закончился, и мать стала таранить дверь. Он и сам не понимал, почему подумал об этом, но дома оставаться нельзя. Омега встал, пересиливая себя и опираясь на скрипучий комод. Ноги не слушались. Руки тряслись. Он больше так не мог. На улице собаки, и то жили лучше. Их хотя бы гладили и подкармливали время от времени, а если они кому-то полюбились, их забирали «домой». Хёнджину же приходилось выживать на карманные деньги, которые он старательно копил, подбирая на улице мелочь. — Если уйду, нам будет легче, и тебе не придётся тратиться… — проговаривал, как мантру, и достал из-под кровати дорожную пыльную сумку. — Что ты там бормочешь?! — не успокаивалась мать, но долбить перестала. Должно быть устала. — Думаешь, спрятался в своей конуре и я тебя не достану? Вот выйдешь, как голод задерёт, и я тебя убью! — она стукнула кулаком в дверь последний раз. Да так, что от косяка чуть ли не оторвалась ржавая щеколда. Хёнджин бегал из угла в угол, собирая необходимые вещи: скромные пожитки одежды, краски, зарядка, наушники, законченные и ещё не до конца — полотна для выставки, фотографию бабушки с полки и паспорт. Судорожно отсчитывал минуты и смотрел, как на город опускались сумерки. За дверью стихло. Хёнджин и не заметил, как захлопнулась входная дверь, — монстр ушёл. Он быстро осмотрел квартиру. Казалось, стук сердца эхом отдавался у потолка. В коридоре воняло дешёвыми сигаретами. По ногам пополз холод. Хёнджин схватил сумку, забыл зашнуровать кеды и вылетел из квартиры. На автомате набрал Феликса в попытках согреться чьим-нибудь присутствием. Бежал, пока тянулись долгие гудки. — Хёнджин? — удивлённо, и вместе с тем встревожено, сказал Феликс. — Ф-Феликс, приве-ет… — запыхавшись, ответил Хёнджин. Остановился. Светофор горел красным. — Да, привет. Что-то случилось? Ты обычно не звонишь, а тут так. Резко. Ты ведь должен быть в художке, нет? — на том конце послышалось копошение. — Ты от кого-то бежишь что ли? — Нет, всё в порядке, — ложь горечью прожгла язык. — Уверен? — с явным недоверием пробасил Феликс. Хёнджин себе бы тоже не поверил. — Прогуляемся? — он поспешил перебить Феликса, чтобы не отвечать на вопросы. Дошёл до парка на набережной, кинул сумку на скамейку, сел. Его тут же окружили воробьи-попрошайки. — Ладно... Но я смогу только через час. Смена на работе, все дела. Где встретимся? — Я буду ждать тебя на набережной. На скамейке около фонтана. — Не замёрзнешь? — Нет. Всё, жду, — Хёнджин сбросил звонок, прикрыв глаза. Сердце не унималось. Зря он это всё затеял. Очень зря. И спустя час, пока ждал Феликса, не раз успел об этом пожалеть, а потом... — То есть, тебя отчислили из художки. Мама не довольна и устроила скандал, а ты ушёл из дома? — Феликс пересчитывал по пальцам недавние события, хмурился и не поднимал взгляд с рук. — А теперь ты не знаешь, куда тебе идти и хочешь вернуться? — укоризненно зыркнул на Хёнджина. — Ты идиот? — Что? — не понял Хёнджин и ошарашено замер. Феликс никогда его так не называл. Что-то заклинило в груди, забарахлило и почти развалилось. Оказалось, ангелы тоже люди и умели злиться. Только это не укладывалось в голове. Солнце, веснушки и пластыри для сердечных ран, каким-то образом уживались в Феликсе вместе с совершенно неестественным «ты идиот». — У тебя Стокгольмский синдром? Или «пунктик» на абьюз? Я не понимаю, — а Феликс старался его понимать. Всегда. Даже, когда об этом не просили. — Нет, ты прости, но я просто не понимаю, как ты это терпишь. — Родителей не выбирают. Если меня не сдали в детский дом, значит, она меня все ещё любит. Нет? — Хёнджин нервно усмехнулся, прищурив глаза. Теперь он не был в этом уверен, как раньше. — Детское пособие она любит. Лишние деньги, как-никак. Тебе стукнет восемнадцать, и она забудет о твоём существовании, — утверждал друг. — Нет, она... — Любит тебя и всё-такое. Но мои родители, если у них нет денег, никогда не будут обвинять меня в их проблемах. Разве ты виноват, что отец ушёл? — Нет... Я его даже не видел, — Хёнджин опустил голову, в носу неприятно защипало. Ком подбирался к горлу. Он абсолютно ничего не знал об отце, но ненавидел так сильно, как себя, за то, что похож на него. — Разве ты виноват, что похож на него? — Нет... Но мама считает иначе. Феликс молчал, и впервые за всё это время опустил глаза. Чириканье воробьёв нарушало напряжённую тишину. Хёнджин копошился в карманах куртки и кусал губы: — Прости... — провёл языком по кровоточащим и солёным ранкам. — Наверное, мне не стоило об этом говорить. — Хёнджин, — басовито отчеканил Феликс. Достал телефон, постукивая ступнёй по мокрому асфальту. — Я твой друг. И твои проблемы — мои проблемы. Ты дорог для меня, несмотря ни на что. Мне не важно, в каком дерьме ты окажешься — я буду рядом. Я не оставлю тебя, даже если ты будешь умолять меня уйти. Не дождёшься. — Но- — Не на того нарвался, когда выбирал друзей. Я звоню папе, и мы тебе поможем, — он и слушать не хотел, что скажет Хёнджин. — Пап, тут срочное дело. Очень-очень срочное и важное, и касается спасения чужой жизни. Да, в прямом смысле! Я приду не один, жди. Я всё тебе и отцу объясню, сейчас нам надо бежать. Феликс убрал телефон и схватил Хёнджина за руку. Прикосновение к коже обожгло, но он ничего не успел сказать и кое-как дотянулся до сумки. А так хотелось ответить: «ты тоже мне дорог, жаль, только не узнаешь насколько», — но они уже бежали сломя голову на автобусную остановку. Феликс вопил, что если они не поторопятся, то опоздают, а следующий придётся ждать час. На холоде. Им повезло, но наполовину. Автобус отъезжал от остановки, когда они подбегали. — Стучи в окна! — скомандовал Феликс и погнался за автобусом. Но стучать не пришлось. Водитель заметил их и открыл двери. Они проскочили внутрь, распотрошили карманы, кое-как соскребли мелочь и сели в конец. В полупустом автобусе было теплее, чем на улице. Окна слегка запотели, и пахло чьими-то сладковатыми духами. Хёнджин пытался согреть, скрипящие от холода пальцы. Феликс протянул ему ладошку, и безмолвно кивнул. Нежно и по-дружески улыбнулся, обнажая зубы. Сверкнул глазами. Хёнджин, помедлив, опустил руку на чужую, ничем не теплее, чем у него. Феликс переплёл их пальцы, сипловато прошелестел: — Ты можешь мне доверять. Хёнджин, потупив взгляд, кивнул в ответ. Автобус тряхнуло. Они подскочили на сидениях и засмеялись, переглянувшись. И больше ни о чём не говорили. Держались за руки, слушали одну музыку на двоих в наушниках, по очереди дремали на плечах и макушках друг друга. Их разморило от тепла и приятного гудения обогревателей, и чуть не пропустили остановку. Выскочили в последний момент и направились к дому Феликса. Не торопясь поднялись на пятый этаж. У обоих красные кончики ушей и носов, и развязанные шнурки. Промокшая обувь, потому что бежали по лужам. Растрёпанные волосы и куртки нараспашку. Дверь в квартиру открылась, оттуда пролился свет, и на них пахнуло чем-то напомнившим Хёнджину о том, что существовала еда. Нормальная. И о том, что родители умели радоваться и улыбаться. — Здравствуйте, — Хёнджин робко поклонился, и покраснел ещё больше. Из дверного проёма выглянул взрослый и милый омега. — Здравствуй, — он мягко улыбался. Как Феликс. Поднял, выпавшую из рук Хёнджина сумку. Приветливо пригласил: — Проходите, располагайтесь. Еле-еле перебирая ногами, парни зашли внутрь. Дверь за ними закрылась. Папа Феликса что-то шепнул сыну на ушко, на что Феликс кивнул и обратился к Хёнджину: — Иди за мной. Они сняли верхнюю одежду и стояли на пороге кухни, где кипела вода в чайнике, с потолка не свисала паутина, а на столе стояло три чашки и полная сахарница! На кухне, где не сквозило от окон, и не мигала лампочка. Там, где собиралась вся семья и проводила время вместе. Хёнджин поёжился, но шагнул вперёд. Здесь непривычно уютно. Холодильник облеплен разнообразными магнитиками, вымытая посуда аккуратно выложена на сушилке, а на плите из кастрюльки поднимался пар. Всю комнату наполнил запах чего-то душистого и аппетитного. Художник вдруг понял, как проголодался. Живот жалобно взвыл, он накрыл его ладонями, будто ничего не произошло. Закусил изнутри щёку и отвёл взгляд. — Чай, кофе? — поинтересовался папа Феликса, повернувшись к ним. — Чай! — ответили парни в унисон. Хихикнули. Когда всё было готово, Феликс, прочистив горло, начал: — Пап, знакомься — это Хёнджин. Мой лучший друг и одноклассник, — он сомкнул пальцы вокруг чашки. Обжигающий фарфор ничем не смутил. — Так получилось, что его мама, Мисс Хван, не заботится о его душевном и физическом состоянии. В общем, он живёт в постоянном насилии и наконец, решил уйти. Я очень боюсь за то, что она может сделать. Идти ему некуда, а родственников больше нет. Пап, я, правда, переживаю за него. И я бы хотел спросить… Феликс говорил, как взрослый. Невероятно, с какой уверенностью и серьёзностью ему удавалось излагать мысли. Во взгляде поблёскивало желание справедливости, и он шёл напролом. Казалось, ничего не боялся и надеялся. — … можно ему остаться у нас хотя бы на какое-то время? — он сложил руки в молитвенном жесте: — Пожалуйста, — голос дрогнул. Взрослый омега вытаращился на сына и долго не мог найти слов. Он спокойно выдохнул, и представился: — Меня зовут Сэмуиль, рад знакомству, Хёнджин-и. Жаль, что с тобой это случилось. Надеюсь, у вас с мамой всё наладится, — он подбодрил сочувствующей улыбкой и обратился к Феликсу. — Мне бы стоило обговорить это с твоим отцом, когда он приедет. Но думаю, он поймет, в какой ситуации оказался твой друг. Так что пускай Хёнджин-и остаётся у нас столько, сколько ему будет нужно. Хёнджин не верил своим ушам. Феликс, кажется, тоже. Выскочил из-за стола и бросился папе на шею: — Спасибо! Спасибо! Сэмуиль обнимал его, гладил по сотрясающейся спине и поцеловал в висок. Хёнджин отмер, когда Феликс хлопнул его по плечу: — Ты слышал? Тебе разрешили остаться! Хёнджин посмотрел на Сэмуиля и улыбнулся так радостно, как только умел. — Спасибо вам большое, правда… — на глаза наворачивались слёзы, а в носу застрял ароматный запах карамельных конфет, хлеба с клубничным джемом и чёрного чая с сахаром и лимоном. — Пойдём, покажу тебе мою комнату, — не унимался Феликс и тянул Хёнджина за футболку. — … спасибо, ещё раз, — вставая, пролепетал Хёнджин. Они скрылись в коридоре, и вскоре стояли посреди чужой комнаты. Из-за мягкого серого цвета на стенах она казалась больше. На полу ворсистый ковёр, что напоминал по раскрасу зебру, и грел ступни. У двери стоял огромный шкаф, упирающийся в потолок. Одна большая кровать, чистое окно, широкий подоконник, а под ним рабочий стол. И несколько подушек, разбросанных по небольшой комнатке. — У меня нет второй кровати. Поэтому будешь спать со мной, пока не решишь проблему с матерью... Боже, язык не поворачивается её так называть, — Феликс без угрызений совести переоделся перед ним. Хёнджин поспешил сделать так же. — Понимаю, — еле слышно усмехнулся. — Как твой папа согласился на это? — Я сам в шоке. Так волновался, что забыл обо всём. Вообще родители у меня добродушные... Иногда, даже слишком. Они же всегда хотели второго ребёнка. Но в наших условиях такое было бы затратно. Может, решили реализовать мечту через тебя? Кто знает... Главное, что твоя мать не будет тебя доставать какое-то время, ведь так? — Феликс довольно улыбнулся. Подошёл к шкафу, задумчиво осматривая полки, — у меня там сверху есть свободное место. Дотянешься? — Смеёшься? Конечно. Спасибо... — Хёнджин открыл сумку и встал рядом с Феликсом. Школьную форму сложил туда, куда указал друг. Больше одежды он с собой не брал. Всё заняли краски и кисточки, парочка альбомов и холсты. — Ты взял только форму? — Феликс выгнул бровь. — Ну, да... Больше не влезло. Феликс заглянул в сумку, стоящую на полу, хмыкнул: — Поня-я-ятно. Хёнджин скрыл улыбку за ладонью, что поднёс ко рту. Феликс плюхнулся на кровать и похлопал по месту рядом с собой: — Может, посмотрим что-нибудь? — Давай! Хёнджин пристроился на краю и предложил посмотреть любую мелодраму, а Феликс закинул на его шею руку, прижав к себе, и включил «Дневник Памяти» от две тысячи четвёртого года.