Мышка

Когда Фёдор снова уверен, что вся его жизнь полностью под контролем, когда сознание вновь не имеет препятствий и чувство абсолютной сосредоточенности ведёт по чётко выстроенному плану, он не замечает, как в его жизни появляется кто-то, кто почти способен разрушить все возможные и невозможные барьеры на пути к его сознанию, самобытности, и самому сокровенному — к чувству удовлетворения от убийств. Скорее всего, этот кто-то, ломает преграды и пробирается сквозь прочный металл неосознанно, но звук острых когтей, что искрами отлетают от титановых стен его рассудка, будет отдаваться неприятным эхом каждый раз, когда её пепельные волосы будут намотанны на его крепко сжатый кулак. И с достоинством принимая факт, что эта девушка в корне отличается от всего что он встречал до неё, Фёдор придёт к единственному верному решению, убить её сразу после того, как она кончит, с глубоким выдохом упадёт обессиленная на простыни и сделав новый глоток воздуха начнет беззаботно щебетать о том, как прошел её день, как ей нравится проводить с ним время, и какие планы она построила с ним на ближайшее будущее. А Достоевский лишь молча слушает, и понимает, насколько это всё не серьёзно. С надменной ухмылкой Фёдор поворачивает на неё голову, и уже через мгновение застывает, стискивая челюсть до остро проступающих скул. Пронзительный взгляд волчицы прожигает его насквозь, в ожидание когда на его лице появится её любимое выражение — почти беспомощное, зависимое, и растерянное. Ей эта перемена настроения и смена его мысли нравится так сильно, что она не замечает, как с её лица спадает маска наивной Мышки, а после подползает так близко, и смотрит так проницательно, что пальцы Фёдора сами собой смыкаются на её тонкой шее. Его сухие губы искусаны в кровь, пальцы сжимаются крепче, взгляд приобретает недобрый блеск и почти обжигает холодом нежную кожу девушки. Ему стоит лишь надавить чуть сильнее, и она больше не сделает ни одного вздоха, её глаза навсегда застынут с этим дерзким вызовом, и это будет последнее, что Фёдор увидит на её красивом лице, на которое он только десять минут назад кончил. Но он даёт слабину. Бесшумный, ровный выдох и очередное обещание самому себе убить её как-нибудь в другой раз, когда она будет раздражать чуть сильнее чем сейчас, или когда начнет думать о ней чуть чаще и дольше, чем это позволяет его чёрная бездна, что у него в грудной клетке вместо души. Но всё происходит совсем не так, как планировал Фёдор. Она даже не смотрит на него в тот момент, когда он полностью осознает на сколько далеко зашли эти отношения. Всё зашло так далеко, что она может без запинки перечислить его шрамы, и пересказать откуда каждый из них появился на его бледном теле. Рассказать в каких ситуациях он грызёт ногти по привычке, а в каких делает это проваливаясь в собственные мысли так глубоко, что после приходится обрабатывать руки стирая кровь. А Фёдор без единой подсказки может вспомнить какой у неё цвет глаз, и без сомнений определить выражение лица, когда она злится или возбуждена. Но не может вспомнить, когда в последний раз спускался в подвал, чтобы сотворить очередной шедевр из праведной Мышки, потому что эта белобрысая сука со взглядом хищной волчицы постоянно встаёт на его пути, чем выводит из себя с каждым разом всё больше. И она всё поймёт, когда его терпение достигнет точки невозврата. Она не будет умолять, истерить или плакать — не в её характере. Но она будет кричать, когда холодное лезвие острого ножа будет уверенно гулять по её безупречному телу, воскрешая к жизни истинную суть Достоевского. Каждый вырезанный сантиметр её кожи — завораживает, перехватывая дыхание. Каждый крик боли — приближает к полной конфиденциальности. Зрачки Фёдора расширяются, и он уже не может с точностью до самых мельчайших деталей сказать какого цвета её глаза, но может их показать — как трофей, как жемчужину своей коллекции, глядя на которую он из раза в раз будет замирать от отпечатавшейся дерзости в её застывших глазах. Возможно, она стала десятой, или сто десятой… Не важно. Важно лишь то, что она стала одной из — абсолютное обезличивание. Но она никогда не перестанет быть исключительной. Не перестанет быть той, что заставила изменить своему почерку и выйти за границы дозволенного. Она затеряется в глубинах его трофеев, но какое это имеет знание, если Фёдор знает правду? Больше этого никогда не повторится — он не допустит. Одного раза стало достаточно, чтобы понять, что это значило больше, чем он способен почувствовать.