Мышка

Лёгкий сквозняк свободно гулял по тускло освещаемой комнате, касаясь бледной кожи Достоевского, оставляя после себя неприятные мурашки, от которых хотелось в раздражение поёжиться. Но вместо этого на его лице мелькнула довольная ухмылка, наблюдая за девушкой, что стоит сейчас перед ним с опущенными глазами в пол. Спокойное, ровное дыхание, нечитаемые эмоции на лице, и безупречная осанка, с которой она выглядит даже уверенно. Лишь редкое подрагивание пышных ресниц выдают каждый пропущенный удар её сердца от волнения и страха. Фёдор сделал шаг ближе, и чуть склонившись к девушке, едва слышно хмыкнул, рассматривая лицо глупой девчонки пристальным взглядом. Перед ним стоит словно ангел во плоти, который даже не сомневается, что все его действия до этого момента и всё, что происходит сейчас, приносят Фёдору боль и страдания. Она всегда разговаривает с ним так осторожно и мягко, пытается прикоснуться к чему-то настолько сокровенному, словно знает его не только снаружи, но и внутри. Словно способна понять, что происходит в его чёрной душе. — Пошла вон, чёртова сука, — Холодным, спокойным голосом отрезает Фёдор, когда девушка решилась открыть рот для очередной глупой исповеди. Хрупкое и ослабленное тело начинает заметно дрожать, а поднятые на Достоевского глаза, выражают мучительную задумчивость и едва живой огонёк благородных порывов. Его рука касается её скулы, вытирает мгновенно появившиеся слёзы, что обжигают холодную кожу, только усиливая желание вырвать из этого тела жизнь и прекратить мучения беззащитной и загнанной в угол своими же ошибками Мышки. С момента как в подсознание девушки застыл образ мёртвого Тигра, она стала смотреть на Фёдора иначе. С точки зрения её философии, Фёдор Достоевский является пленником собственной одержимости контролировать и подчинять своей воле, даже если это станет его персональной ловушкой. Больше она не считает его Дьяволом, а лишь жертвой, что вынуждена следовать по стопам своего же безумия, чтобы удовлетворить нездоровую жажду своих желаний. Но в философии самого Фёдора, он — хищник. В его сердце нет места чувству вины, и подобным неудобствам. В его взгляде тёмными бликами отражается спокойствие и рационализм, что вынуждает почувствовать его превосходство и внутреннюю силу, которой он обладает, не взирая на происходящее вокруг. Такая гармония между разумом и человеческими качествами, никогда не позволят ему почувствовать себя слабым или зависимым. В который раз закрывая глаза на истинную суть Дьявола, девушка пытается дотронуться до той самой человечности, употребляя такие слова, от которых если и начинает что-то просыпаться, так это абсолютно противоположное светлому и милосердному. Фёдор прикрывает глаза, выравнивает дыхание и пропуская мимо ушей «я не смогу без тебя» «ты можешь стать лучше» «должен бороться» погружается в свою бездну, сосредотачиваясь лишь на жажде крови и очередной попытки прикончить мелкую сучку, от которой только одни проблемы. Она больше не будет рассказывать, как ему надо жить. Совсем скоро упрямая Мышка замолкнет и перестанет щемить между его рёбер, просто потому что существует и дышит. — Глупая Мышка, — Рассекая тишину, Фёдор кладёт руку на хрупкое плечо, и с нажимом ставит девушку на колени. Нависая над охваченной ужасом Мышкой, он нисколько не колеблется, скользнув с плеча к белым волосам, чтобы запрокинуть её голову и установить зрительный контакт. — Ты правда думала, что сможешь играть со мной по своим правилам? — Мельком кидая взгляд в дальний угол комнаты, где лежало изуродованное тело великого сыщика, Достоевский снова впивается потемневшими глазами в лицо своей Мышки, у которой, кажется, парализовало всё тело от предвкушения очередного урока. Лишь едва заметное шевеление губ в поисках прощения у своего Бога. «Поздно.» — С надменным взглядом думает он, и прерывает молитву хрустом её костей на правой руке. Вопль от неописуемой боли на мгновение заглушает еще один жёсткий хруст, после которого о бетонные стены подвала отбивается охрипший, полный отчаяния крик, а под ногами Достоевского растекается лужа крови из открытого перелома её ноги. Коленная чашечка выбита, голень не естественно выгнута, тело девушки бессильно падает на пол в лужу собственной крови, а Фёдор ощущает, как внутри него устанавливается баланс и равновесие. Он снова в гармонии со своей сутью. Снова в своей стихии. Его любимая мышка уже может только скулить, но уже через мгновение затихает теряя сознание не в состояние больше терпеть Адскую боль. Глупая и слабая. Глупая и почти мёртвая. — Открой глаза, Мышка, — Почти довольный результатом, Фёдор не может сдержать улыбки. Бледная, вся в слезах, растрепанная и почти обескровленная девушка, сейчас меньше всего напоминала его мучителя, что всегда пыталась коснуться его человечности. Теперь, она — жертва. Девушка с трудом приподнимается на локтях и глотая горькие слёзы смотрит на свою искалеченную ногу, которую она уже вряд ли когда-нибудь сможет назвать полезной. — Ну же, Мышка, не плачь, — Вынуждая поднять стеклянный взгляд на его спокойное лицо, девушка в ужасе вздрагивает, наблюдая как на бледных губах появляется нездоровая ухмылка, — Веселье только начинается, ты не знала? Его глаза от происходящего сверкнули так, что на мгновение почти осветили мрачную комнату подвала. Ему нравится её отчаянье во взгляде. Нравится дрожащее тело от боли и охваченного ужаса. Но этого мало. Хочется ещё больше страха. Хочется почувствовать его запах и ощутить его привкус на кончике языка. Больше всего он хочет запечатлеть страх любимой Мышки на подкорке своего сознания и смаковать воспоминания до конца своей жизни. Достоевский буквально физически ощущает голод до её эмоций. — Как ты относишься к страданиям, Мышка? Думаю, они доставят тебе такое же удовольствие, как и трахаться по ночам со своим Богом. Её губы снова начинают шевелиться, а сквозь всхлипы слышатся неразборчивые хрипы. Она пытается что-то ответить, но Фёдору плевать, он даже не пытается разобрать её речь, потому что всё равно получит желаемое, даже если она против. Тем более если она против. — Позволь мне помочь тебе, — Сквозь хрипы, с трудом выдавливает девушка, наконец привлекая внимание Достоевского. Он делает шаг ближе, и въедается пристальным взглядом в заплаканное лицо напротив. Одной рукой приподнимает за подбородок, и уже через мгновение слышится звук лёгкой пощёчины. Её бесконечные просьбы и мольбы всегда вызывали лишь усмешку и раздражение. Но такие полумеры не дают должного результата. И глупая Мышка только успевает набрать в лёгкие воздуха, чтобы продолжить, как Фёдор наотмашь ударяет её по лицу. Этого более чем хватило, чтобы строптивая сука закрыла свой рот, и, наконец, сосредоточилась на происходящем. Подняв голову и встречаясь с Фёдором взглядом, девушка словно парализованная застыла, наблюдая как он, не в состояние сдержаться, рассмеялся оценивая ситуацию и её положение. Единственное, что сейчас хочет Достоевский — это долгой и мучительной смерти для этой запуганной Мышки, и у него нет сомнений, что их желания в этом расходятся. Из её глаз льются слёзы, а безысходность перерастает в истерику. Осознавая, что его душа не способна выкарабкаться ни с чей помощью, мир девушки рухнул буквально за секунду. Она больше не верит ни в его человечность, ни в его милосердие. Единственное, что сейчас хочет девушка — это быстрой и безболезненной смерти. Наивная. Сочный хруст, сильный вопль. Ещё хруст. Потом ещё. И ещё. Пальцы второй руки уже почти все были переломаны, когда Фёдор понял, что чувство удовлетворения к нему не приходит. Этого недостаточно. Безумно мало. Секунды начали растягиваться в минуты, а потом переходили в часы, затягивая пытки на несколько дней, за которые они познакомились даже лучше, чем когда Фёдор проявлял максимальное терпение к любимой Мышке. На третьи сутки девушка уже перестала даже скулить, а когда-то красивое лицо, от которого остались одни лоскуты, держится только благодаря Божьей помощи. Забавно. По крайней мере, так считает Фёдор. Ведь тут даже и намёка нет на доброту и милосердие… Лишь Достоевский, его сконцентрированная ярость, и неугасаемое желание причинять боль именно этому человеку. Её тело уже не в состояние двигаться. Изломанная, изрезанная, вся в слезах и кровавых слюнях, но всё еще с бьющимся сердцем. Потому что так хочет Фёдор. — Как дела, любимая Мышка? — Склоняясь к полуживой девушке, с насмешкой в голосе спрашивает. И хоть её сердце бьётся слабо и едва слышно, голос Фёдора пугает настолько, что несмотря на отсутствие сил, она отрицательно мотает головой и на рефлексе пытается что-то проскулить, боясь новой изощрённой пытки. Фёдор сказал бы, что зрелище жалкое, но ему уже давно не было так весело. Строптивая Мышка оказалась куда сильнее, чем он предполагал, и явно не собирается сделать себе одолжение и умереть от болевого шока. Тем лучше для него. Хотя, какое сейчас это имеет значение? Он добился своего — тело и сознание Мышки полностью сломаны, и всё, что она сейчас желает — смерть. Фёдор приблизился к девушке, склонился к её лицу, и убирая окровавленную прядь волос за оставшееся ухо, сел напротив, прямо в остывшую лужу крови. — Как тебе такая сторона моей человечности, Мышка? — Тихо спрашивает в нескольких миллиметрах от её губ, которые сейчас больше похожи на изрезанные и кровоточащие лохмотья. Она вздрагивает и покрывается липкими мурашками, когда его сухие губы дарят ей нежный поцелуй с солоноватым привкусом железа. Она — его произведение искусства. Запах отчаяния, чувство обречённости, абсолютная потеря интереса к жизни и борьбы с ней. Её пустые глазницы сейчас говорят ему намного больше, чем сами глазные яблоки с отпечатавшимся ужасом, что лежат в паре шагов от происходящего. Это единственное, что останется после любимой мышки, как напоминание собственной, самой глупой ошибки Достоевского. Её тело — изуродованный кусок мяса в его руках постепенно теряет свою значимость, а сам Фёдор чувствует, как угасает интерес к их затянувшейся игре. — Я исполню твоё желание, — Прислушиваясь к её последнему, тысячному вздоху, он обхватывает холодными руками хрупкую шею, и уже через мгновение слышится характерный звук сломанной шеи. Фёдор встаёт на ноги, и потянув обмякшее тело за худенькие руки, оттаскивает к разлагающемуся трупу величайшего сыщика, на избавление которого у него банально не было времени. Даже запах, разъедающий слизистую носа, не мог выбить Достоевского из той эйфории, в которой он прибывал от воспоминаний последних трёх дней. Ни одна живая душа не посмеет притрагиваться к его человечности, от которой даже самому Достоевскому становится тошно. Но если кто-то решится, это обернётся такими страданиями, что даже Ад покажется спасением. Любая попытка разглядеть что-то светлое в душе, что чернее самой тьмы, оставит после себя лишь трофей в качестве глазных яблок с застывшим ужасом очередной Мышки.