Летопись имени нас

Азику семь. Он ходит в школу всего два месяца, а ему тут уже не нравится. Больше всего ему не нравится мальчишка со светлыми кудрявыми волосами, который сидит прямо перед ним и мешает смотреть на доску, когда там изредка происходит хоть что-то интересное. — Эй ты, подвинься, мне ничего не видно! — Азик потянулся вперёд, перегнувшись через парту вперёд и рукой толкая его в спину. На него тут же уставилась пара светлых глаз, от взгляда который мальчик на секунду обомлел. — Что? — тихим, еле разборчивым голосом спросило кудрявое чудо с наивными серыми глазами, и Азик понял, что слова застряли у него в горле. Они сразу пропадали, стоило только рассмотреть повнимательнее лёгкие и на вид явно мягкие золотистые волосы, подсвеченные утренним солнцем из окна. Или эти глаза… Он моргнул, тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Почти помогло. Хотя бы снова появились нормальные мысли. Но вот все грубые резкости так и исчезли безвозвратно, так что получилось выдавить из себя лишь неуверенное и жалко-робкое: — Мне за тобой доску не видно… Мальчик солнечно улыбнулся, на мгновение перебивая собой само небесное светило, и виновато закивал. — Извини! Я пересяду. Он уже успел начать собирать свои вещи с карты в портфель, когда Азик схватил его за руку. — Да ладно, не надо. Просто… Неважно, забудь. Но правда, лучше останься… тут. Мальчик смерил Азика таким непонимающим взглядом, под которым он почувствовал себя идиотом, — которым, вероятно, и являлся. Но он всё ещё не знал его имени… — Как тебя зовут? — будто прочитал его мысли солнечный мальчик, похожий на ангела, и Азик даже не заметил, как уже мысленно присвоил ему это прозвище. — Азазелло, — ответил и поморщился: ему это имя не очень нравилось, — но лучше просто Азик. — А я Даниэль. Приятно познакомиться! — Даниэль ловко перехватил его ладонь так, что это было похоже на то рукопожатие, каким обычно здороваются взрослые. Он выглядел комично-серьёзно, когда трижды покачал их сцепленные руки, прямо как в пафосных фильмах, которые иногда смотрел Азик. Весь остаток дня он жалел только об одном: что не предложил тогда подружиться, когда была такая возможность. … Азику тринадцать. Он без зазрений совести грубит учителям, получает в награду прозвище «мелкий вандал» за, собственно, мелкий вандализм в стенах школы и к учёбе относится равнодушно, зато в классе признают его авторитет, а от желающих сделать ему небольшие одолжение иногда бывает не пройти. — Ой, Азик, а тебе с домашкой помочь? Я вот тут сделал на пару дней вперёд… — Азик, хочешь взять мой обед? Я не знаю, что тебе нравится, поэтому взяла всего понемногу… И много, много подобного. Азик купался в этом внимании, и оно ему правда нравилось, ему не хотелось это терять, и он без труда поддерживал образ того, кем его хотели видеть. Вместе с самыми преданными ему пацанами он нарушал уставы школы, заводил свои локальные порядки и срывал злость на родителей-пофигистов при помощи издевательств над слабыми, теми, кто не сможет дать отпор. Старшие ученики и учителя свысока равнодушно кивали и закрывали глаза на это «баловство» («Ну детки играют просто, никто же не пострадал»). Просто им не нужны были проблемы, которые Азик мог доставить. И всего один раз он остановился и не нанёс первого удара по беззащитному. — А кто это тут у нас? — протянул один из его ближайших товарищей по банде. — Ой, посмотрите на это милое личико… Вроде парень, а выглядит как девчонка, фу! Большая перемена подходила к концу, и можно уже было бы разбредаться по кабинета и готовиться к следующему уроку, но, по дороге проходя мимо туалета, кто-то из мальчишек заметил одноклассника, который, видимо, давно его бесил. Никаких иных причин для такой злобы в его голосе не было. Спрятав руки за спину и ничуть не выглядя испуганным, Даниэль смотрел на Азика. Тот — него. За спиной Митрохина стояли штук пять парней с хищными ухмылками и шакальими вкрадчивыми взглядами, иногда бросаемыми в сторону босса. — Ну-ка, посмотрим, что там у тебя, — мерзко захихикал другой парень, его правая рука, и вышел вперёд, животным прыжком устремляясь к жертве. Азик его не остановил. Он пристально наблюдал и даже не моргал. В первом классе они с Даниэлем были почти друзьями. Вроде как. Но это было давно и долго не продлилось. Будто вспыхнувший на секунду тусклый огонёк, который тут же потух, всеми забытый. Они толком и почти что не виделись: сидели в разных углах кабинета, пересаженные так по воле учителя во втором классе, да так и не собравшиеся в один день вновь поговорить. Азик думал: интересы разошлись, как в море корабли, навсегда. Даниэль думал: знать, не судьба, а он не будет навязываться. Если бы это всё ещё и значило, что Азик из-за этого перестал время от времени задумчиво вспоминать блеск светлых серых глаз и наверняка мягкие — он так до сих пор и не смог это проверить — золотистые волосы, то было бы вообще прекрасно. — Смотри, Азик, что это… — с силой вырвав предмет из рук Даниэля, парень неприятной наружности с трудом прочитал мелкие буквы: Кон-си-лер… Ну точно как девчонка! Ату его, ребята!.. Оставшаяся компания за спиной Азика оживилась, а он всё ещё неподвижно стоял и смотрел на Даниэля. Неужели даже сейчас не испугается? Обычно уже с этого момента другие пугливо пятились, сжимались как можно сильнее, некоторые даже пытались закрыть голову руками или начинали плакать и звать учителей на помощь. Но Даниэль не делал ничего такого. Он шарил до странности безразличным взглядом поверх голов надвигающихся на него падальщиков и лишь пару раз совсем ненадолго мимолётно останавливался именно на Азике. Тому хотелось в это верить. И Даниэль точно не боялся, даже несмотря на то, что знал, что с ним могут сделать. Скалясь, три особо рьяных парня двигались к нему. Они были всего в шаге, когда от белого кафеля эхом отскочил властный холодный приказ: — Назад. Они недоумённо повернулась на Азика, разочарованные сорванной охотой. — Что? — Пошли все вон. Живо. — Но… — посмел попытаться возразить один из самых дерзких. Однако одного тяжёлого взгляда хватило, чтобы и он поспешил выместись обратно в коридор. Даниэль склонил голову совсем низко и уже собирался тоже уйти, последним протиснувшись в дверь, но его остановила рука Азика на плече, кода они остались одни. — Будь осторожнее со своими вещами. Азик протянул ему отнятый одним из прихвостней предмет. Даниэль недоверчиво прищурился, словно ожидал подвоха. Его не последовало. — Спасибо?.. Даниэль ушёл, а Азик устало прислонился лбом к ледяной плитке стены и прикрыл глаза. Наверное, он всё же прав. Всё-таки не судьба. Но как же чертовски сложно было сдерживаться от всех тех неуместных мыслей, что так беспорядочно летали в голове. … Азику шестнадцать, и он сам тринадцатилетний кажется себе дураком. Хотя почему «кажется», так и есть. Он был дураком, есть и, наверное, будет. Критика к себе, клонящаяся скорее в заниженную самооценку, въелась так глубоко в душу, что её было не вытравить никаким образом. Он недавно завёл свой блог, где уже начали потихоньку набираться фанаты. Хотя стоит быть честным — в основном фанатки. Пока лишь формирующейся красоте Азика писали целые восхищённые оды. Азик про себя тайно думал, что они так пишут только потому, что не знакомы с Даниэлем. Даниэль по-прежнему жил будто в параллельной вселенной, которая никак не пересекалась с его миром. Хватит маяться дурью, думал Азик, обещая себе с завтрашнего же дня бросить все глупые мысли о милом однокласснике и его светло-серых оленьих глазах и начать думать о чём-то более важном и… достижимом. Конечно, он проигрывал сам себе. Иначе и быть не могло. Пока остальные его былые знакомые отдалялись и учились коммуницировать с противоположным полом со, стоит признать, переменным успехом, Азик под давлением неожиданно совестливых родителей берётся за учёбу, ходит на актёрские курсы и под работой старается погрести невытравимый образ Даниэля. Как символ своего душевного раздрая, в шестнадцать Азик впервые в шутку задумывается о том, чтобы покрасить волосы в агрессивный красный, и начинает курить. … А в семнадцать у них в классе меняется классный руководитель. Предыдущая дама уже преклонных лет вынуждена была лечь в больницу на, видимо, долгое время, и всему классу немного грустно из-за этого. А вот новенькая учительница с первого же дня заводит свои порядки. Причём наихудшим образом. — Все пересаживаемся! Чтобы только мальчики с девочками, быстро! Это даже немного забавно, что она думает, будто это спасёт класс от разговоров на уроках. Сияя глазами, большинство парней тут же пересаживаются к своим пассиям, радуясь законному основанию для своих действий. Протестующих нет. Азик остаётся в гордом одиночестве и ничуть об этом не жалеет. Вот только… — А ты чего стоишь? — Эм, мест рядом с девочками не осталось, у нас в классе парней больше, — сбивчиво объясняет Даниэль, а Азик хочет спрятаться от его голоса куда-то, где его не будет слышно. Но теперь эти мысли хотя бы не читаются в его действиях: актёрские курсы давали свои плоды, и эмоции прятались почти всегда по команде. Но смотреть в сторону Даниэля всё ещё трудно, и он предпочитал этого не делать. — Посмотрим… Хорошо, тогда давай, садись вон туда. Не думаю, что у вас есть общие интересы, болтать не будете. Краем глаза Азик окидывает кабинет и немногочисленные свободные места. О ком учительница могла такое сказать? Когда спустя пару секунд рядом приглушённо скрипит стул, он готов убиться головой о парту или ближайшую стену. Великий закон подлости работает на все 100500%. — Привет, — тихонько шепчет ему Даниэль, ненароком обдавая тёплым дыханием ухо, и Азик мысленно кричит глубоко в душе. — Привет, — так же тихо, но ещё и хрипло отвечает он, отчего разобрать слово почти нереально. Хотя не то чтобы в такой ситуации можно много чего сказать, и Даниэль понятливо кивает. Азик думает, что напряжение между ними можно резать ножом, или ему так только кажется, или только он так загоняется. Наверняка ведь последнее. После уроков вместо того, чтобы как обычно, не замечая друг друга, разойтись, Даниэль увязывается следом, нагоняет, что-то говорит, и так, слово за слово, оказывается, что они живут в одной стороне. Столько времени учились в одном классе, а этого не знали — есть в этом какая-то чёртова ирония. Но Азик не против, и он внимательно слушает каждое слово, склонив голову в сторону собеседника. Похоже на начало чего-то нового. … Через месяц они уже дружат. Будто всего, что раньше, не было. Так складываются обстоятельства, убеждает себя Азик. Это всё же судьба, допускает мысль Даниэль. Пока остальные его одноклассники знакомятся с девушками и заводят первые отношения, Азик слушает невероятные рассказы, выдуманные Даниэлем из головы или вычитанные из каких-то настолько старых книг преданий, что даже не верится, что их можно найти вне музеев или закрытых частных коллекций каких-то миллионеров. Внутри у этого ангела, оказывается, столько идей, которыми ему не с кем поделиться. И всё бы хорошо, если бы не один вопрос… — Почему? — Почему что? Вечереет. Они гуляли по парку, а сейчас устроились на небольшой поляне недалеко от дороги, и, Азик втайне надеется, не уйдут отсюда до утра — погода всё равно тёплая, даже ночью. Сквозь ветви деревьев хорошо видно фиолетово-синеющее небо, и он, не заботясь о чистоте своих джинсов и худи, ложится прямо в траву на спину, глядя вверх. Даниэль сидит рядом и — Азик почти физически это чувствует — смотрит на него непонимающе, по-птичьи склонив голову вбок. — Я всё своё детство был редкостной сволочью, почему ты решил, что общаться со мной теперь — хорошая идея? — Ну, потому что… это был не настоящий ты? — Даниэль говорит убеждённо, но неуверенно, словно сам пытается в процессе найти ответ на неожиданный вопрос. — Я же знаю, что ты хороший. И так и есть. Ты никогда не делал никому ничего плохого. Азик скептично фыркает в ответ. Хороший он, как же. Знал бы Даниэль, какие мысли на его счёт иногда появляются в его «хорошей» голове — за километры бы обходил. Азик косится на светловолосого и в ответ на его вопросительный взгляд закатывает глаза. Тот понимает без слов и вздыхает: он не любит возвращаться к этому вопросу, потому что они всегда спорят об этом. Даниэль повторяет, снова и снова, не бросая попыток пробиться сквозь заслон азиковых убеждений: — Ты можешь думать по-другому, но со стороны мне виднее. Ты правда очень хороший человек. Ага, как же. — И не спорь! Иногда кажется, что Даниэль может читать его мысли. И от этого становится немного страшно, но больше — волнительно. — Ладно, ладно, Дань, не дави! — Азик вскидывает руки в жесте капитуляции и вальяжно улыбается, когда Даниэль аккуратно устраивается рядом. — Кстати, тебя же родители отпустили на ночь? Тот возится, пытаясь то ли найти место поудобнее, то ли просто потянуть время. Скорее второе. — Ну-у, почти… Азик удивлённо на него оборачивается. Вообще-то, Даниэль никогда не шёл против воли родителей. Те очень любили его и пусть порой чрезмерно опекали, но в целом… — Я на тебя отвратительно влияю, — делает однозначное заключение Азик. — Точно, просто ужасно! — солнечно улыбается Даниэль, и кивает, довольно щуря глаза от смеха. Его улыбка почти не поменялась за все эти десять лет. И Азик всё так же заворожённо залипает на светлый веер ресниц, на крошечные мимические морщинки вокруг глаз, присущие каждому человеку, который много улыбается, и на дёрнувшийся от смеха острый кадык. И совсем неважно, что завтра с утра ему прилетит от родителей, которым он-то, в отличие от друга, даже и не подумал сказать, что вообще уходит куда-то на ночь. Но всё равно. Те наверняка подумают, что он по клубам шлялся, ну или к друзьям пошел переночевать, или к девчонке какой-нибудь. Они совсем пропустили момент, когда и то, и другое, и третье стало их сыну совсем неинтересно. В принципе, Азик и сам не очень отметил и осмыслил тот факт, что теперь в его жизни появились что-то намного, намного важнее и ценнее. — О, смотри, первые звёзды появляются! Даниэль взмахивает рукой вверх, ткнув в тёмно-синее небесное полотно. Азик щурится — надо бросать так много пялиться в телефон, а то прощай, зрение, — и правда видит яркую-яркую первую взошедшую сегодня звезду. Облаков почти нет, и скоро небо всё будет усыпано тусклыми белыми светящимися точками. Завораживающее зрелище. О котором Азик бы и не знал, если бы не Даниэль, придумавший эту идею с такой длинной прогулкой. Даже если это не столько прогулка, сколько побег от родителей в спасительную ночь — неважно. Когда Даниэль опускает руку, перестав указывать на звёзды, она ложится в считанных миллиметрах от руки Азика. Даже можно почувствовать еле заметное тепло. Это физически невыносимо и сводит с ума. Не сдержавшись, Азик несмело касается его ладони самыми кончиками пальцев. И вздрагивает от неожиданности, когда Даниэль переплетает их пальцы, всё так же глядя в небо, будто ничего не происходит. Прекрасный сегодня вечер, думает Азик, пытаясь стереть глупую широкую улыбку со своего лица. … Утром, когда он возвращается домой, разгневанная мать покрывает его трёхэтажным матом, но он её не слышит. Влепленная пощёчина тоже ничего не меняет. Не только потому, что ночью почти не спал и голова теперь и так гудит от усталости, но больше потому, что душа рвётся петь, а дела до каких-то там досадных мелочей вроде чужого недовольства или саднящей щеки вовсе нет. Руке всё ещё тепло от чужого прикосновения. И кажется, что сама вселенная существует только вокруг этого ощущения и того, кто его оставил. … — Слушай, ты сейчас занят? Азик пытается звучать так, будто всё в порядке, будто всё как обычно. Даниэль, конечно, не верит и даже по телефонному разговору слышит, что что-то случилось. Ну и, стоит признать, несложно понять, что что-то не так, когда твой друг звонит тебе поздно-поздно вечером, почти ночью, и задаёт такой вопрос. — Я… Н-нет, не занят, а что? — Может, опять сбежим ото всех? Я подумал, погода сегодня такая хорошая… — Но на улице почти дождь… Погоди, Ази, тебя что, из дома выгнали? Вот чёрт. Ну и зачем ему настолько умный друг, который так хорошо его знает. Скрывать что-то от Даниэля просто не имеет смысла, остаётся только сказать правду. Азик сам морщится от того, как жалко звучит его севший, подрагивающий и слабый голос на грани сдерживаемой нервной истерики. Он храбрится. — Да. Думаю, ночью мне лучше не возвращаться; хорошо будет, если завтра на порог пустят. Так что? В ответ слышится невнятный шорох, но вскоре снова появляется ясный и звонкий голос Даниэля: — Нет, сегодня мы точно никуда не пойдём. Ну, значит, не судьба. Азик вздыхает и готовится в своей привычной легкомысленной манере отшучиваться, будто бы ему есть, куда ещё идти… — …Лучше приходи ко мне домой. Родители всё равно на выходные на дачу уехали, я тут один. Переночуешь, места хватит. Да ладно. Это буквально один из последних пунктов списка возможного, который Азик мысленно составил на этот разговор. — Ты серьёзно? — Конечно! Я не могу оставить тебя в эту ужасную погоду одного на улице. Адрес ты знаешь, приходи. Ты вообще где сейчас? Всё ещё неверяще Азик прикидывает что-то в уме. — Через минут десять буду. — Отлично, давай тогда, до встречи! — Ага… До встречи… Да, Азика выгнали из дома. Отец исполнил давнее обещание вытурить единственного сына вон, если ещё что-то учудит со своей внешностью. А Азик покрасился в красный, как давно хотел, при этом потратив все свои сбережения, что так долго копил. Вот и оказался на улице. Конечно, скоро родители успокоятся, простят, как много раз прощали до этого, и снова в доме настанет хрупкое подобие мирной обстановки, когда всем на всех плевать и когда никто никого не замечает. Пока Азику дома лучше не показываться. Но если каждый родительский гнев он будет переживать в такой приятной компании, то он и не против. … Входная дверь распахивается и являет виду Азика такого родного и уютного Даниэля. Тот выглядит шокированным и неприкрыто пялится на его крашеные волосы. Азику становится неловко. — Вообще-то, мои глаза ниже. Мне уйти? — едко спрашивает он, инстинктивно защищаясь. — О, нет, извини! Проходи. — Даниэль отодвигается в сторону, чтобы пропустить гостя, но всё ещё подглядывает самым краем глаза. Наконец выдаёт смущённо: — Тебе очень идёт, кстати. — Ага, спасибо, — вяло и без энтузиазма скалится Азик. Из-за этой выходки с волосами его из дома выперли, и несправедливая обида всё ещё не прошла. Даниэль понимающе кивает и меняет тему на что-то более нейтральное, указывая направления рукой: — Смотри, там кухня, это моя комната, это родителей, но туда лучше лишний раз не заходить. Предлагаю пока перекусить, а то время ещё довольно раннее. — Полностью поддерживаю. Вечер проходит тихо, именно так, чтобы подлечить измотанную скандалом душу. Вскоре Азик уже чувствует себя даже лучше, чем дома, потому что тут и правда уютно. Всё вокруг такое светлое, бежевое и солнечно-жёлтое, пастельное, что это даже немного навевает сон. И… — Боже, у тебя правда есть подушка в форме пушистого белого котика? — Замолчи! — обиженно щурится Даниэль, и Азик подсознательно угадывает в его возмущённом тоне и усмешке отражение своей мимики. За это время, кажется, они многое друг у друга переняли. — Да ладно, это правда мило. Типа, тебе подходит что-то такое, не знаю. — Окей, он не умеет говорить комплименты от слова «совсем», не стоило даже пытаться. Надо срочно сменить тему. — Вообще, почему у тебя нет кошки? Даниэль смотрит на него так, будто это очевиднейшая в мире вещь, а он непроходимый дурак. — Ну, потому что родители не разрешают? Думают, что животное будет меня отвлекать. И что я не буду сам за ним ухаживать. — И это при учёте, что я не знаю человека, который был бы ответственнее тебя. Жестокие они у тебя люди, родители, — полусерьёзно хмыкает Азик с иронией. — Люди, которые не любят кошек, вызывают как минимум подозрение. Даниэль, видимо, разрывается между уважением к родителям и искренним согласием с этим утверждением. Азику нравится иногда ставить друга перед выбором. Эти нелепо сведённые в задумчивости брови, невидящий взгляд куда-то вниз и совершенно очаровательно озадаченное выражение лица — о боже, Азик мог бы часами просто перечислять самые мельчайшие фрагменты его мимики. Это пугало бы, если бы он уже не смирился с этим своим маленьким безумием. От своих демонов он не мучался — он с ними спелся (и мысленно спился) и теперь без угрызений совести просто скрытно наблюдал за Даниэлем, подмечая всё новые и новые его эмоции и их выражение, наслаждаясь этой своей крошечной слабостью. Главное — не дать заметить свой интерес, а уж это Азик научился делать. Годы практики. — Ну же, ангел, разгрузись, ты же не планируешь прямо сейчас спать? Давай посмотрим что-нибудь. Спонтанная идея кажется такой хорошей, что он совсем не следит за своими словами. И неожиданно натыкается на недоумевающий взгляд Даниэля. …Чёрт. — Как-как ты меня назвал? — удивлённо-весёлый тон друга почти вгоняет в краску, и Азик недовольно кривится, не желая признавать собственное смущение. Это ж надо было так проколоться. Придётся отпираться. — Я всего лишь констатирую факты, ничего более. Если бы ангелы существовали, они было бы похожи на тебя. Криво сказано, в голове звучало лучше. Но Даниэль, кажется, не обращает внимание на формулировки, а его улыбка слишком светлая, чтобы даже попытаться огрызаться в ответ на его мягкие и совсем невинные подколы. — Ты на мне тренируешься девчонок кадрить, или что? — Делать мне нечего… — Азик приглушённо ворчит, а сам безостановочно лихорадочно думает. Конечно, этот случай ничего не значит. Конечно, эти всего лишь случайность, о которой они оба скоро забудут. Но всё же… Иногда правда казалось, что их общение переходит во флирт. А может, и не казалось. Но Даниэль же был такой… такой Даниэль. Как о нём вообще можно думать хоть что-то неприличное? О, очень легко. Это буквально по адресу. У Азика где-то наверняка завалялся список, а пунктов там… Ну, много. Однако даже его извечные дерзость и наглость распространялись на что угодно, кроме Даниэля, поэтому всё оставалось лишь на бумаге и в голове, не смея перейти в реальную жизнь. Нет, Азик пытался… Но не смог. Это оказалось невозможным — рискнуть потерять единственного по-настоящему близкого друга из-за какой-то там ежесекундной подростковой влюблённости. Поэтому к чёрту всё. Они друзья, и этого вполне достаточно. — Что посмотрим? — как ни в чём не бывало спрашивает Даниэль, и Азик снова переключается на реальность. — Не знаю… На твой вкус? — Сейчас ничего в голову не приходит. В самом деле, не пересматривать же в сотый раз «Терминатора». — Классику можно и в сто первый, — улыбается Азик, но сам задумывается по-настоящему. — Хм, как смотришь на смесь драмы и комедии? — М, нейтрально, — Даниэль выжидающе и заинтересованно смотрит на него, и Азику немного неловко под этим взглядом. Хотя идея всё ещё кажется хорошей. — Смотрел «Достучаться до небес»? — Нет, только слышал… Сейчас найду. Ни слова против. В этом весь Даниэль. Азик чувствует себя вполне счастливым человеком, а это слишком редкое событие. Вечер за просмотром и обсуждением фильмов, и не только их, проходит прекрасно, и засыпают оба только под самое утро. … Они просто идут со школы, и Азик уже намного веселее: родители пустили домой, и пусть не простили ещё покрашенные волосы, но хотя бы снова восстановили привычное равнодушие. Всё снова было как всегда, и это радовало. — О, а вот пидоры идут… И радовало бы дальше, если бы не туманно знакомый голос, донёсшийся негромко в спину сразу, стоило только выйти за забор школы. Азик, прежде чем обернуться, до боли сжимает челюсти и старается игнорировать непреодолимое желание проверить, как там успевший пройти чуть дальше Даниэль. — Какие-то проблемы? — холодно режет Азик воздух словами, задирая нос выше, будто это может компенсировать его не очень высокий рост в глазах окружающих. Конечно, он узнал и голос, и его хозяина, и сгрудившуюся за его спиной парочку прихлебателей. Когда-то давно, ещё в младшей и средней школе они считали Азика своим главарём. Много же с тех пор поменялось. Противник недобро ухмыляется, но говорит показательно — издевательски — вежливо: — Нет, что ты, только вопросы. Как можно было такое со своей внешностью сотворить? Ты же нормальным был, Азик… Досада в его тоне — искусственная, зато вот зубастый оскал — настоящий, как и у его хихикающих подельников. Кто-то даже зыркает опасно в сторону Даниэля, и вот этого им делать точно не стоило. В крови вскипает бешеное желание уберечь, оградить, защитить. Сморгнув начавшую застилать глаза алую пелену, Азик на секунду вопросительно вскидывает одну бровь, а потом вдруг делает широкий шаг — но не отступающий назад, а нападающий вперёд. На его лице опасное выражение, похожее на улыбку голодной коварной акулы, уловившей вкус крови в морской воде. — Интересует что-то в моей внешности, — он становится впритык к сопернику так, чтобы между ними оставались считанные сантиметры, и тот явно пасует от такого напора, — так подойди и посмотри поближе. Рискнёшь? Азик не делает ничего, что от него можно было бы ожидать, и это заставляет старых приятелей сбиться и даже отступить. Видимо, всё же полноценной драки они заранее не хотели, поэтому теперь почти синхронно отшатываются назад со страхом и отвращением, а потом Азик слышит только задиристое и пренебрежительное от убегающей троицы: — Ну точно пидор… Пошёл к чёрту! Глядя им вслед, Азик тяжело сглатывает, прежде чем со вздохом расслабить затёкшую шею и напряжённую спину и наконец опустить подбородок хотя бы немного. Он чувствует себя усталым после этого столкновения, но даже в этой усталости он помнит о Даниэле, поэтому кивает ему, не поворачивая головы: — Не обращай внимания, — вымотанно и бесстрастно. — Но… — Я сказал, не обращай внимания, — резко перебивает его Азик, потому что у него нет сил объяснять. — Идиотов много. С ними бесполезно спорить и можно только атаковать в ответ. Ты же умный мальчик, Дань, должен понимать, как примитивно работают их две извилины вместо мозга. День определённо был испорчен, и он не хотел говорить об этом случае больше никогда. Даниэль, наверное, почувствовал и понял это очень хорошо, потому что эту ситуацию они не упоминали после этого ни разу. … Вот им уже по восемнадцать, и близится конец учёбы. От натаскивания на экзамены и давления от взрослых болит голова, но все стараются держаться из последних сил, на обещаниях отоспаться и отдохнуть потом, как-нибудь в светлом и далёком постэкзаменном «потом». Азик и Даниэль видятся редко, по полной готовясь к предстоящему «страшном суду», и раз уж даже Азик не хочет ударить в грязь лицом, то дело правда важное. И тем не менее время на разговор находится, недаром они лучшие друзья. В последний день перед экзаменами они в высшей степени безответственно сбегают от последней подготовки, чтобы немного проветрить мозги и разгрузится. Поздний вечер окутывает город идеальной атмосферой. Яркие фонари красят всё вокруг в рыжий, и перебивают их только бело-красные автомобильные фары с шоссе неподалёку. Друзья не сговариваясь сворачивают во дворы, подальше от шума. — Пойдёшь на выпускной в пятницу? — немного неуверенно звучит вопрос Даниэля. — А как же, будто можно отказаться от халявной ресторанной еды — не говори глупостей. А ты? — Ну, раз там будешь ты, то и я пойду, — решительно подытоживает Даниэль. Азик пытается неуверенно возразить: — Если не хочешь, может, лучше не надо… — Нет, надо, — перебивают его. — В конце концов, выпускной бывает один раз в жизни, такое нельзя пропустить! Звучит логично. Но если бы это сказал кто угодно другой, Азик бы только досадливо отмахнулся. А так он кивает, признавая главное: — Наверное, ты прав. И в твоей компании это будет хотя бы терпимо. — Ой, да там и без меня будет весело, ведь опять наверняка притащат алкоголь, ты уж точно не заскучаешь! Азик почти возмущён таким предложением и поэтому наигранно обиженно фыркает: — Да какого ты вообще обо мне мнения? — Исключительно положительного, а что? — широко и расслабленно улыбается Даниэль, щуря глаза. Они снова друг друга подкалывают, и это та часть их общения, которую Азик любит больше всего. Честно признать, он вообще своего собеседника любит больше всего, но это уже детали. — Верю тебе на слово, — «…ангел» остаётся висеть в воздухе так отчётливо, что кажется, будто и Даниэль его слышит. Но даже если это так, то он не подаёт виду. Или почти не подаёт — только прячется в уголках губ мягкая-мягкая улыбка. Они в последнее время оба растеряли последнюю концентрацию из-за бесконечных строчек конспектов перед глазами. Голова неистово требует сделать какую-нибудь разгружающую глупость, это сейчас кажется чертовски хорошей идеей, потому что завтра кажется далёким и недосягаемым, словно началом новой жизни, переломом событий, откуда всё прошлое будет неважным… Азик часто творит невменяемую, тупую и адски непродуманную хрень, и сейчас он надеется, что неожиданный порыв души не приведёт к ужасной катастрофе. В конце концов, когда ему ещё такое сделать? Завтра вполне себе настанет конец его привычного света. Он просто не наберётся храбрости в иной раз. Только сейчас или же никогда. — Как думаешь, ангел, ты хорошо меня знаешь? Даниэль удивлённо косится на него, слыша наконец произнесённое вслух прозвище (нет, конечно он этого не ждал, ни в коем случае, нет), но не реагирует на него, словно чувствуя, что сейчас может произойти что-то важное. Отвечает с опаской, хотя и пытается казаться спокойным: — Мы знакомы буквально две трети наших жизней. Правда думаешь, что мы что-то друг о друге можем не знать? Ну, понеслась. С богом. — Ага. Например это. Не давая себе больше ни секунды на то, чтобы подумать, — а точнее вообще не включая голову, — Азик резким движением вцепляется рукой в плечо друга, останавливаясь, немного разворачивая к себе и… замирает, как последний идиот, уставившись на чужие губы как заворожённый. Даниэль замер, как показалось Азику, испуганно. Да и сам он уже сотню раз пожалел о глупости вскипевших мозгов. Мимолётное прикосновение губ закончилось так же быстро, как началось, и Азик отпрянул, едва смея на секунду заглянуть другу в глаза. Удивлённо, шокированно распахнутые глаза. Непонимающие. Чёрт. Это оказывается больно, и эта боль с лёгкостью остро перебивает серую усталость. Азик сбегает, успев только бросить сдавленное «прости». Он ненавидит себя и свою тупую башку. Кажется, завтра вставать не имеет смысла, и он делает это только по привычке. Теперь все экзамены, на подготовку к которым было потрачено столько времени и сил, отчётливо мерещатся бессмысленными. … Сдача экзаменов проходит как в тумане, и Азик не помнит почти ничего. С Даниэлем он эти пару дней вообще не виделся и, честно говоря, был бы рад не видеться ещё дольше, потому что было страшно. Последнее, что он хотел бы увидеть, — презрение в глазах лучшего друга. Но в то же время в глубине души что-то протяжно грустно скулило, как брошенный на цепи пёс без хозяина. Было тоскливо, одиноко и противно от всего, а от себя в особенности. От мысли, что сегодня выпускной, становится совсем уж мерзко. Но мать не хочет ничего слышать, почти силой выталкивая его из дома, говоря что-то о социализации, важной дате в жизни и перевалочном пункте. Азик почти её не слушает и уж точно не слышит. А на выпускном на удивление много народу. По обрывкам фраз становится понятно, что решили отметить вместе с параллельным классом, а кто-то своих старших братанов притащил, а те притащили водочку, — вот и создаётся балаган до небес. Учителя разбегаются спустя час, бросив попытки повлиять на это торжество свободы, юности и подросткового алкоголизма. Азик мрачно и одиноко мелкими глотками пьёт что-то намешанное и определённо спиртное из подсунутого одноразового пластикового стакана, изредка кивая полупьяным одноклассникам. Даже со всей своей хорошей переносимостью алкоголя он понимает, что подсунули ему редкостно хреновую бурду. Уже хочется отсюда уйти, хотя так-то он и сам был бы рад напиться до беспамятства, но… Азику и так паршиво, окей? Настолько, что даже напиться сейчас не вариант, только хуже потом будет. Даниэль не пришёл, хотя обещал. Тянет слабохарактерно поныть и порыдать под очередной тупой трек Нервов, но пока он ещё недостаточно пьян для этого. К счастью. Или к сожалению — как знать, вдруг от этого правда станет легче. В любом случае их печальную музыку на таких вечеринках не крутят. Когда очередная тусовочная песня сменяется на новую, совершенно неотличимую от предыдущей, в Азика врезается кто-то со спины. Гневно шипя, как потревоженная кошка, он оборачивается, готовый вылить на голову очередного дебила остатки той мути, что была в его стакане и не плеснула только что на пол. Но сделать он так ничего и не успевает, потому что совершенно бездумное пьяное тело какой-то девушки вешается ему на плечо всем своим немаленьким весом, чуть не опрокидывая окончательно. — Пойдём танцевать, лапочка! — взвизгивает незнакомый женский голос над ухом, и Азика передёргивает от отвращения. От неё несёт дешёвыми сигаретами и ещё более дешёвым алкоголем, и от осознания, что он сам сейчас не лучше, становится плохо. Досадливо попытавшись скинуть с себя её руки, Азик уже точно решает, что ему пора уходить отсюда. Этот балаган перестал приносить даже малейшее удовольствие, лучше он сейчас пойдёт и побудет в одиночестве, размышляя о том, какой же он сам мудак, а не вот это вот всё. Однако хватка тонких женских пальцев оказывается сильнее, чем ожидал Азик. Невнятно бормотание чуть ли не засыпающей девушки ничуть не означает свободу, и парень готов уже волком взвыть от неприятности ситуации. Когда спустя примерно две вечности и ещё недельку сверху незнакомка всё же окончательно засыпает и валится на пол, Азик и не думает ей помогать. Она наверняка заслужила все свои завтрашние страдания от похмелья. Собираясь уходить, Азик отстранённо шарит взглядом по толпе празднующих, чтобы убедиться, что его никто не остановит. И вдруг видит его. Даниэль в противоположном конце зала, оглядывается по сторонам, будто ищет кого-то, и у Азика кружится голова от мысли, что он может искать его. Это маловероятно, конечно, но шанс всё же… Даниэль наконец натыкается на него взглядом. На его лице расцветает мимолётно та самая улыбка, в которую Азик влюбился почти одиннадцать лет назад — сразу и необратимо, — и от этого неожиданно колет в сердце. Тонко так, протяжно. До ощутимой боли. Даниэль пробирается к нему сквозь оставшуюся поредевшую толпу, пока Азик пытается лихорадочно сообразить, что он должен сказать. Что вообще между ними происходит после того поцелуя? Даниэль безапелляционно хватает его за руку и тянет куда-то, подальше от музыки и колонок, подальше от общего разгульного праздника, в какой-то более тихий и совсем уж тёмный уголок, а Азик не находит в себе сил сопротивляться, только следует послушно, на правах полупьяного млея от тепла чужой руки. У него немного заплетаются ноги из-за лёгкого алкогольного тумана, поэтому приходится опереться о стену, и Даниэль останавливается тоже, поддерживая его мягкой хваткой на плече, и явно набирается сил для каких-то слов. Азик может различить это в серьёзном отблеске его светлых глаз. А нет ничего хуже, чем правда серьёзные разговоры с его ангелом. — Слушай, ты прости меня, я тогда почти не соображал… — первым начинает говорить, только чтобы разорвать уже это мучительное молчание между ними. Невыносимое. Даниэль смотрит удивлённо, потом будто на идиота, и Азик уже готов с ним соглашаться во всём. — Дурак, — наконец выдыхает Даниэль с улыбкой. Азик не понимает. А потом Даниэль вдруг держит его уже за оба плеча и глядит пристально, будто в самую душу. Мир немного идёт кругом, и приходится сморгнуть пелену перед глазами, чтобы хотя бы постараться разглядеть выражение его лица в полумраке, — Азика сейчас будут бить или что? Он уже открывает рот для этого вопроса, но не успевает его задать. Потому что Даниэль вжимает его в стену ещё сильнее и отчаянно целует, будто в последний раз, будто завтра настоящий Апокалипсис. Теперь Азик уже точно не чувствует, где верх, а где низ, весь мир бешено вращается перед глазами, поэтому приходится их закрыть, и это только усугубляет ситуацию. Теперь вся вселенная сжимается до ощущения дыхания, губ и рук единственного важного в жизни человека. Но собственный запас воздуха не бесконечен, а Азик сейчас едва ли способен нормально дышать, поэтому приходится отстраниться. Даниэль облизывает губы, видимо, даже не догадываясь, насколько же человека напротив от этого дико ведёт, и чуть морщится от невнятного привкуса дешёвого алкоголя на языке, за который Азику тут же становится немного стыдно. Самую малость. Ну ладно, ладно, на самом деле он правда очень хотел бы быть полностью трезвым в этот момент. — Это значит?.. — уточняющие спрашивает он, и Даниэль поспешно кивает, отводя взгляд. Азик замечает его покрасневшие кончики ушей, будто бы это сейчас не он со всей силы вжимал лучшего друга в стену, целуя так, что после этого можно без малейших сожалений умереть. На сердце становится совсем спокойно, так, как не было, пожалуй, никогда. Азик усмехается развязно и низким бархатистым голосом мурчит на ухо своему теперь-уже-видимо-парню: — Да ты из меня чуть душу не вынул. Где научился так целоваться, а-а-ангел? Даниэль возмущённо — и смущённо — щурится, пытается придумать ответ поостроумнее, пока Азик пытается не схватить сердечный приступ от очаровательности выражения его лица. Получается с трудом. Голова всё ещё кружится от ощущения нереальности происходящего, но во всё это очень хочется верить, так что Азик просто плывёт по течению и пользуется по полной всеми открывшимися возможностями, когда тянется за новым поцелуем, уже более осознанным. Ему жарко, душно, тесно — и до одурения, до помутнения хорошо, так, что в сознании взрываются сверхновые, устраивая сотни локальных концов света. Окружающий мир перестаёт существовать, стирается, как сбрызнутый отбеливателем, когда Азик зарывается в волосы Даниэля, — боже, это в сотни раз лучше, чем всё, что он мог представить сам, — когда и Даниэль вцепляется неконтролируемо сильной хваткой в талию, целует ещё напористее, ещё настойчивее, подавляя и заставляя плавится… А потом вдруг резко отстраняется, будто бы встревоженно. Азик инстинктивно тянется следом, испуская еле слышный просящий всхлип, — которого сам не ожидал и которого сам испугался. Это немного отрезвляет. — Кхм, простите, так вы случайно не знаете, где здесь?.. — доносится откуда-то со стороны, и Азик, оглушённый и дизориентированный, не сразу может определить направление голоса. С Даниэлем они синхронно оборачиваются в сторону незнакомой девушки. Та охает от неожиданности, прикрывая руками рот, как только видит, что помешала. В полумраке о её эмоциях можно догадываться только по звукам, а лицо разглядеть и вовсе нереально. — Ой, извините, я случайно… Неважно. — Нет, что вы хотели? — переспрашивает Даниэль, звуча на удивление спокойно, будто бы не он только что со всей этой своей невинностью самозабвенно вылизывал рот лучшего друга. Но Азик слышит эту хрипотцу, этот пониженный тон, который иначе как сексуальным назвать было бы святотатством и преступлением против истины. И Даниэль всё ещё не убирал рук с его тела, большими пальцами успокаивающе и ласково выводя круги под одеждой, прямиком на коже в районе поясницы, переходя на рёбра. Ну вот как он, такой противоречивый, идеальный, безупречный существует так близко от кого-то вроде Азика? Невозможный. — Да я просто… Где туалет, не подскажете? — растерянно спрашивает девушка, и Азик уже готов её взашей вытолкать к чёрту подальше отсюда, только бы не мешала, не задерживала. — А то я тут впервые, меня друзья зазвали… — Направо до конца коридора, первая дверь слева! — злобно рявкает он, не давая Даниэлю даже рта открыть. Девушка приглушённо взвизгивает, только сейчас, видимо, поняв, что перед ней двое парней, и Азик чувствует от этого факта мрачное удовлетворение. С еле слышными бормотаниями извинений девушка отползает в сторону боком, а потом — наконец-то — исчезает из поля зрения. Даниэль осуждающе хмурится, когда говорит: — Но, Ази, там ведь мужской туалет, женский это дверь направо… — Да какая разница? Разберётся, не маленькая, — отмахивается Азик, и ему уже глубоко плевать на ту девчонку. Губы сами собой расползаются в собственнической усмешке, когда внимание Даниэля направлено снова только на него одного. — А на чём остановились мы, ангел мой? Даниэль пытается ещё быть строгим, но всё это рассыпается в прах, стоит только Азику нежно подцепить зубами тонкую кожу на его шее. Даниэль захлёбывается вздохом, почти стоном, и Азик чувствует, как опять, опять и опять сходит с ума, ведь он может буквально пощупать эту мелкую вибрацию, впитать её пальцами, губами, языком. Он даже не знал, что может страдать от тактильного голода. — Такой чувствительный… Мне нравится, — мурлычет он, пока ведёт линию носом по шее к уху, прикусывает, при этом мысленно коллекционируя каждый звук со стороны потерявшегося в ощущениях Даниэля. Тот жмётся ещё плотнее, хотя казалось бы, куда уж больше, но хочется быть ещё ближе, пролезть под кожу, за рёбра, сразу напрямую к сердцу… Почувствовав вклинившееся между ног колено Азик уже даже и не удивляется. Его ангел оказывается не таким уж невинным — и от этого ведёт только сильнее. Но сейчас приходится отстраниться, чтобы… На самом деле, он на секунду забывает, чтобы что, потому что вид такого Даниэля — растрёпанного, раскрасневшегося, с потемневшим плывущим взглядом, совершенно невменяемого, тянущегося обратно, чтобы снова сократить расстояние, — выбивает все мысли из головы начисто, оставляя только всепоглощающее желание. Но Азик всё же сохраняет крупицу самоконтроля, поэтому не поддаётся этому порыву, лишь перемещает одну ладонь на щёку Даниэля, гладит нежно горячую кожу, осторожно, ощущая, как ластится под прикосновение парень, будто котёнок. До безумия сексуальный и полностью отдавшийся в его руки котёнок, но всё же. — Эй, потише, ковбой, не здесь же, — говорит мягко, заворожённо наблюдая за тем, как медленно и неохотно проясняются от блаженной поволоки чужие светлые глаза. Даниэль смотрит так, будто тоже пьян, и Азик понимает, что это он на него так действует. Это льстит. — Эм, прости? — ничуть не виновато произносит Даниэль и улыбается так открыто и счастливо, что это аж глаза слепит. Азик не может удержаться и коротко целует его в кончик носа, обхватив любимое лицо руками. Кажется, что свершилось нечто невероятное, и в это всё ещё трудно верить. Зато протрезветь получилось очень быстро. — Пойдём отсюда, ангел, тут слишком много лишних людей, предлагаю место поспокойнее…