Не в её смену

Злобой и горечью

До глубины души

Я полон и обречён

Всё, что люблю, крушить.

Я потерял себя,

Я упустил свой шанс,

Завтра проснусь опять

Для вчерашнего танца*.

      При виде худощавого силуэта, склонившегося над заграждением, у неё перехватило дыхание. Разрушить пугающую неизвестность, увидеть Гастера живым было огромным облегчением, но после пережитого ужаса ожидания это потрясло Альфис не хуже, чем если бы развязка оказалась более трагичной.      Оставшегося в груди воздуха хватило только на дрожащий, надтреснутый вскрик:       — Д-док!       Гастер, казалось, шевельнулся, но не стал оборачиваться.       Альфис, спотыкаясь, поспешила в сторону моста, на бегу вытирая глаза и поправляя очки трясущейся рукой. Прерывисто дыша, она снова позвала предательски дрожащим голосом:       — Доктор Гастер! П-постойте!..       Поравнявшись с ним, она схватила его за запястье.       — Постойте!.. Не надо!..       Гастер ничего не ответил — только повёл плечами.       — П-послушайте! — взмолилась она. — Я п-понимаю, мы наговорили друг другу всякого, но я... Я п-правда за вас б-беспокоюсь! З-зачем вы... Ч-что... Я не знаю, ч-что с вами п-происходит! Почему вы не хотите об этом г-говорить?       — Красиво здесь, — вдруг произнёс Гастер.       Альфис прервалась, непонимающе уставившись на него.       — Что? В-вы о чём? К чему?..       — Красиво здесь, — всё так же бесцветно повторил Гастер.       Альфис ослабила хватку на его руке, вопросительно глядя на него. Но он продолжал безучастно смотреть вдаль.       Альфис посмотрела туда же, куда и он. Вид действительно открывался впечатляющий. Из окутанных паром резервуаров поднимались массивные башни терморегуляторов, чем-то напоминающие истуканов с грубо намеченными, суровыми лицами. В их "глазницах" размеренно мигали огоньки индикаторов.       — Внушительно... — проговорила Альфис, понемногу возвращая контроль над срывающимся голосом. — Но... Что вы хотите этим сказать?       — Кто бы мог подумать, что наш народ, даже будучи замурованным под землёй, окажется способным создать нечто подобное? — ответил Гастер сухо, с еле заметной тоской в голосе. — Я действительно хочу радоваться за нас, даже гордиться своей причастностью к этому, но...       — Но что?       Гастер глубоко вздохнул и, помедлив, спросил:       — Вы, должно быть, слышали о моём отце?       Альфис несколько озадачил такой неожиданный вопрос, но она всё же ответила:       — Перпетуа Гастер, предыдущий Королевский учёный?       — Он самый. Вы не представляете, как вам повезло его не застать...       — Я... Слышала о его консерватизме, — Альфис кивнула.       — Вы мягко выражаетесь, — Гастер слабо, безрадостно хохотнул, — Он был сторонником движения Оседлости. Тогда оно уже начинало потихоньку терять свои позиции, но особо влиятельные приверженцы ещё имели силу... Он считал, что искать выход — пустое напряжение ума. Нет смысла даже смотреть наверх и думать о Поверхности. Мы должны освоить и заселить всё, что нам доступно под землёй.       А я... По юности я ещё пытался ему сопротивляться. Мне всегда было интересно, что там, наверху. Я надеялся дожить до того момента, когда мы снова встретимся с людьми — или даже приблизить его... Возможно, это были слишком наивно. Но, даже если предположить, что люди до сих пор враждебны к нам, я хотел узнать о их мире как можно больше. Если бы не отец, я пошёл бы в отдел человеческих артефактов...       Я начал работу в конструкторском отделе, но ходил с отрядом собирателей на Свалку, искать образцы человеческой техники. Отец со скрипом дал разрешение — я показал хорошие результаты в учёбе. Отдел тогда тоже работал на благо Дома. Найденные приборы изучали и передавали результаты нам, а мы искали им применение в пределах Подземелья. Очень везло, если удавалось найти инструкции или чертежи, не пострадавшие от сырости. Но о том, чтобы хранить что-то, помимо технической документации, пытаться по обрывкам комиксов и книг, по испорченым дискам с фильмами и музыкой понять, что творится наверху, не было и речи. Это сейчас у вас там целый музей человеческой культуры в хранилище. А тогда собирать всякие "безделушки" считалось дурным тоном. И всё же я тайком тащил к себе всё это добро. Чинил проигрыватели, спасал диски и кассеты, разлеплял      слипшиеся страницы книг...       К счастью — или к сожалению? — я был не один такой. Я заводил знакомства с "человечниками", и нашёл себе товарища. Он был постарше меня, заведовал хранилищем и работал там ещё до меня, но почему-то не было в нём того консерватизма, как у отца. Может, из-за специфики работы... Он очень живо интересовался Поверхностью, и, видимо, был рад наконец-то найти единомышленника.       Мы с ним задерживались после работы, беседовали подолгу. Я был так счастлив, так увлечён нашим секретом, что забыл, что надо, вообще-то, его хранить. Как-то вечером мы заболтались с ним... И как я не предвидел, что отец услышит нас?

***

      Дверь в отцовский кабинет казалась защитным экраном, который так отчаянно не хотелось убирать в сторону. Вингдингс уже которую минуту стоял перед ней, будто приклеившись подошвами к полу. Взгляд то и дело терял фокус — на идеально выкрашенной поверхности было трудно найти хоть трещинку, соринку или застывшую каплю краски. Однако какая-то его часть понимала, что оттягивать неизбежное бесполезно. Ему пришлось усилием воли заставить себя преодолеть оцепенение тела и поднять руку. Когда он занёс кулак для стука, страх снова взял своё. Кисть руки безвольно мотнулась вперёд, тихо ударившись о дверь.       Не успев понадеяться, что за дверью его не услышали, Вингдингс вдруг нервно дёрнул рукой и стукнул ещё несколько раз, одновременно испугавшись своего действия и смирившись с тем, что прошёл точку невозврата.       — Войдите, — ответил из-за двери ровный, холодный голос.       Все лампы на потолке работали исправно, заливая помещение стерильно-белым светом. Перпетуа ждал сына, сидя у рабочего стола, занимавшего почти две трети примыкающей ко входу стены, в то время как его место за переговорным столиком пустовало, а стул для посетителей был плотно задвинут.       Вингдингс замер в дверях. Внутренний голос продолжал твердить, что надо бежать, хоть и было уже некуда.       — Ты проходи, проходи. С порога разговоров не ведут, — позвал отец с тем же суровым спокойствием. Вингдингсу оставалось только повиноваться. На негнущихся ногах он подошёл ближе, пытаясь сфокусировать бегающий взгляд прямо перед собой, но не смотреть на отца. В итоге он остановился, держа дистанцию в несколько шагов.       — Не будем тянуть. Сразу к делу. Я думаю, тебе прекрасно известно, что стало с заведующим складом человеческих артефактов.       — Арви? — тихо выдохнул Вингдингс. — Он... Он уволен.       — Арви. — Перпетуа кивнул. — Судя по такому фамильярному обращению, ваши отношения и правда были далеки от деловых. Да, он уволен. Я знал его как ответственного, компетентного сотрудника. Но мне пришлось его уволить. И причина тебе тоже прекрасно известна.       Вингдингс молчал, сжав челюсти настолько плотно, что, казалось, зубы треснут от такого давления.       — Смотри на меня, когда я говорю с тобой, — невозмутимо потребовал Гастер-старший. — И ответь на мой вопрос. Почему Аркивус... То есть, Арви, уволен?       Вингдингс посмотрел ему в глаза. Прожигающий, взыскательный взгляд плохо вязался с бесстрастным выражением лица, и выглядело это более угрожающе, чем если бы он хмурился или даже кричал.       — Не хочешь отвечать? Хорошо. Мне пришлось уволить его из-за... Злоупотребления полномочиями. Надо отдать ему должное за изобретательность — оборудовать потайной отсек в картотеке надо было догадаться. И я бы ещё подумал, прежде чем его увольнять, если бы нашёл там всего лишь коллекцию дисков да пару фантастических книжек. Но он припрятал там литературу, которую следовало бы сразу отнести в закрытый отдел, если не оставить на Свалке. А ведь он делился ею с тобой.       Перпетуа похлопал по стопке книг, аккуратно сложенной на столе. Вингдингс заскрипел зубами, узнав знакомые заголовки. История воздухоплавания... Реактивные двигатели...       — Зачем они тебе? Для лёгкого чтения? — в его голосе послышалась еле заметная ирония. — Не думай, что я не в курсе твоих, скажем так, побочных проектов. Начнём с того, что я не давал разрешения на это. Бумага закупается за счёт Лаборатории — за мой счёт — а ты портишь её этими... глупостями, иначе не назовёшь. Мне следовало бы раньше догадаться, что не следует тебе потакать — намного, намного раньше... Когда ты вступил в студенческий исторический кружок — тебя ничто, кроме периода до заточения, не интересовало, — когда ты уболтал меня разрешить тебе ходить в экспедиции с собирателями, и я, слепец, согласился, решив, что надо как-то поощрить тебя за диплом с отличием... И теперь я узнаю, что ты показывал Аркивусу свои... наработки! Я нашёл пару твоих эскизов в его тайнике. Я слышал, как ты рассказывал ему теории о том, можно ли пересечь Барьер, если набрать достаточную скорость, или же отправить на Поверхность искусственный аппарат, раз уж живому монстру это не удастся... Всё это — нонсенс! Да даже если бы ты выбрался наружу, разве люди встретили бы тебя с оркестром и цветами? Ты предпочёл забыть, что много лет назад они заживо похоронили здесь тех, кого не смогли убить. С чего ты взял, что мы сможем снова править землёй на равных, как раньше? Что не начнётся очередная война?       Вот почему я его уволил. Чтобы не морочил головы молодым. Хотя, кто кого заморочил — уже отдельный вопрос... И по-хорошему, тебя бы стоило отправить вслед за ним. Но мне противнее знать, что мой сын не станет мне преемником, что он растрачивает свой талант на чепуху, саботируя наше развитие! Когда-то эти пещеры могли стать нам гробницей, но теперь это наша крепость, и мы должны её расшярить и укреплять, а не пробивать бреши в своих же стенах. Уж если родился топтать эту землю — утаптывай наши дороги для потомков.       Когда пришло бы время выбирать нового Королевского учёного, я бы мог без проблем порекомендовать кого-нибудь из моих ближайших коллег. Но я даю тебе последнюю поблажку. Последний шанс доказать, что ты достоин занять моё место. ***       — Мне оборвали все связи с Отделом человеческих артефактов, — закончил Гастер. — Отец был намерен выкурить из меня эту ерунду. И ведь самое обидное — он был прав! Если бы когда-то монстры не пришли к идее оседлости, они бы не продвинулись так далеко под землёй, а просто вымерли бы, горюя по утраченным домам наверху! Но... Но не можем же мы сидеть здесь вечно! Сейчас, когда мы добились благополучия, которого не знали со времён поражения в войне, хоть что-то должно поменяться...       — П-погодите, — прервала Альфис. — Вашего друга звали Аркивус? Вы не знаете, что с ним было потом? Просто его имя мне знакомо...       — Я не пересекался с ним с тех пор... Но как-то услышал, что он переехал в Сноудин. Говорят, работает в местной библиотеке.       — В библиотеке? Да, я знаю его! Это мой родственник. Узнав о том, что я хочу работать в отделе человеческих артефактов, он сначала... неоднозначно отреагировал на мой выбор. Волновался за меня, рассказывал о своём увольнении...       — Он... — Гастер запнулся. — Говорил обо мне что-нибудь?       — Он знал из новостей, что Королевский учёный сменился. Поэтому... Он всё же не стал меня отговаривать, — Альфис попыталась улыбнуться.       Гастер тоже улыбнулся — или нет? Его лицо приняло странное выражение, в котором нельзя было чётко распознать радость или боль. Слегка опустив голову, он пробормотал: "Не стал отговаривать... Не стал..."       Спустя минуту-другую он вздохнул и продолжил:       — Если старина Арви ещё верит в меня, то... Боюсь, зря он это... зря. Я ведь в итоге послушал отца. Нет, не отказался от своих мечтаний по щелчку пальцев. Мне нужно было вернуть его благосклонность. Я взялся сначала за локальные проекты. Вроде тех бластеров, которыми прорубали горную породу при заселении новых территорий. Потом он всё же допустил меня помогать с проектом Ядра. Затем я сопровождал отца, когда он контролировал строительство. Хвостом за ним ходил...       И всё же надеялся, что однажды придёт моё время. Пришлось убеждать себя, что надо пока оставить "баловство", заняться делом, чтобы завоевать доверие, получить место, и уже тогда... Тогда...       Гастер замолчал и повёл плечами, крепче вцпепвшись в поручень.        — Это всё равно что бросить под кровать старый школьный проект, — упавшим голосом продолжил он после долгой паузы. — Выключить лампочку, запитанную от овоща, разобрать цепь и убрать подальше в надежде когда-нибудь снова достать и включить. И даже не думаешь, что "батарейка" сгниёт, а собирать новую цепь будет просто некогда, потому каждый день нужно следить, чтобы не вышли из строя механизмы посложнее...        Он слабо выдохнул, опустил напряжённые плечи и разжал пальцы.        — Когда вы пришли в отдел человеческих артефактов, я сразу вспомнил себя в молодости, заметил, как у вас горят глаза. Я не хотел, чтобы в вас погас тот живой интерес к Поверхности, который мне пришлось задушить в себе. Всё же ирония судьбы бывает и доброй — Арви ушёл, но его родня теперь здесь, и, по-моему, уже не заслуживает увольнения... Я поддержал вашу инициативу, помог расширить хранилище, выделить место для тех вещей, которые мне когда-то запрещали хранить. Я проникся вашими идеями... И ослабил хватку. Да, отец бы не позволил называть себя "Доком", пить кофе на рабочем месте и слушать музыку в перерывах. Но я не хотел быть, как он...       Спустя время вы возглавили отдел, и... Ваши подчинённые порой меня просто выводят из себя, но я поражаюсь, как вы умудряетесь держать их под контролем. Они почти не сломали ничего, и даже умудряются создавать что-то новое... Я ловлю себя на мысли, что просто конфисковал бы у них чёртово радио, которое они постоянно включают в перерывах, хотя помню, что у меня самого когда-то его отняли. Вы... Просто нашли к ним какой-то ключ, а я всё ломлюсь с монтировкой. Старею. Вроде и рано мне ещё, но чувствую, как разваливаюсь, так ничего из себя и не построив. Всё валится из рук. Руки у меня... Дырявые...        Его голос начал дрожать.       — Меня зря сюда назначили. Это точно была ошибка. Или шутка. Какая-то извращённая шутка... Он как будто предвидел, что я погасну, брошу ребячиться, пойду по инерции утаптывать эти его пресловутые дороги, пока не свалюсь на обочину, а новые пути если и проложат, то уже без меня. Это моё наказание. Я никогда не стоил его, не оправдывал его ожиданий. Я никогда не сделал бы для Подземелья столько же, сколько и он! Мои "заслуги" не стоят и сотой доли всего, что он смог! Я всегда был в его тени, БЫЛ его тенью! Он всегда говорил, что голова у меня большая, да дури в ней дохера! — Гастер будто бы выплюнул ругательство и резко зашëлся в кашле.        Альфис невольно отшатнулась, услышав жуткий, надсадный и удушливый хрип, с которым, царапая горло, вырывалась наружу боль, слишком долго не имевшая выхода, уже не находившая выражения в словах.        Гастер отошëл от кашля, жадно вдохнул и крикнул, завершая прерванную тираду:       — Нет в ней больше ничего! Даже дури! Или кроме дури... ДА КОМУ, ЧËРТ ПОБЕРИ, НЕ ПЛЕВАТЬ? ОНА ПУСТА! Я — ПУСТ! НИ НА ЧТО НЕ ГОДЕН! НИЧТОЖЕСТВО! НИ-ЧТО-ЖЕ-СТВО!       Он в бессильной злобе молотил кулаками по поручням, будто обезумев, кричал одно и то же слово:       — Ничтожество! Ничтожество! НИЧТОЖЕСТВО!!!       В этом крике больше не слышался знакомый, присущий ему тембр. Он орал не своим голосом — напоминающим не то рычание, не то хрип, не то шипение радиопомех, усиленное сломанным громкоговорителем.        Металлические перекладины стоически переносили удары костлявых кулаков.        Альфис не могла сдвинуться с места. Страх парализовал. Еë трясло. Она уже не пыталась — и была не в силах — сдерживать и скрывать слëзы, снова застилавшие глаза. Она не знала, как поступить. Кинуться к нему, оттащить от поручней?        "Пусть накричится. Успокоится." — пронеслась в голове единственно верная, как тут же показалось, мысль. Альфис ухватилась было за неë, но сразу же появилась другая:        "А если он не успокоится? Если упадёт?.."       Эта мысль только усилила панику...       Гастер снова закашлялся и согнулся пополам, чуть не перевалившись через поручень.       В тот момент Альфис перестала осознавать себя. Она не отдавала себе отчёт ни в одном движении, когда руки вцепились в ладони Гастера, пытаясь разжать их; когда она встала между ним и оградой, отталкивая его в сторону. Она слышала как бы со стороны, как кричит что-то невразумительное, как вдруг в неясной каше из собственных слов отчётливо услышала:        — Вингдингс!         Она тут же пришла в себя, почувствовав трясущиеся ладони Гастера на своих плечах.       — В-Вингдингс?.. — еле слышно, осипшим голосом он повторил собственное имя.        Сокращённое до пары букв, зашифрованное, замаскированное под официальным обращением, которого он считал себя недостойным и которое в глубине души также ненавидел, как и фамильярное "Док".       Альфис заморгала, избавляясь от пелены слёз, и в ступоре уставилась на простой вязаный орнамент на его изношенном свитере, боясь поднять голову и посмотреть ему в лицо.        Она ожидала, что он оттолкнёт её с возмущённым "Что вы себе позволяете?!", но вместо этого он сгрёб её в охапку, прижимая к себе.        — Я... не могу больше... Не могу... Хочу исчезнуть, — повторял он между сдавленными всхлипами. — Раствориться... будто бы и не было меня... Во что я превратился?.. Я так устал. Так устал...       Альфис не знала, что ответить. Его беспомощность заразила её. Казалось, если она не скажет хоть что-то, если не сможет переубедить его — всё будет кончено.        Она решила, что просто останется рядом, пока не найдёт слова, не даст ему вырваться и снова броситься к краю. Не в её смену...

Не буду ночью доверять я

Тебе души моей частицы,

Спасти меня просить пытаться,

С тобой бедой своей делиться.

Ты будешь слушать, как я

Страдаю за стеной,

Но сейчас

Останься со мной.**