Крохи света

***

С гулким стуком колёсики чемодана соприкасаются с поверхностью асфальта. И этот звук приносит намного больше радости, чем Хёнджин когда-либо мог себе представить. Во-первых, закончилась эта изнурительная, кажущаяся бесконечной поездка на междугороднем автобусе, в котором его нещадно укачивало, а во-вторых, здесь. есть. асфальтированная. дорога! Может, Хёнджин сможет надеяться даже на связь и интернет? Но не прошло и десяти минут, как парень пришёл к выводу, что мыслью об этой надежде он сглазил все хорошие перспективы, и дорога из приятной асфальтированной стала обычной просёлочной, где кочек было больше, чем кусочков ровной поверхности, а дома по разные стороны от дороги попадались всё реже. Джисон бодро, едва сдерживая в себе энергию, чтобы не подпрыгивать, шагал чуть впереди него, насвистывая какую-то весёлую песенку и крутя в пальцах сорванную травинку. Хван оглядывается. Удивительно, как на самом деле Джисон со своей радостной непосредственностью органично вписывается в эту спокойную деревенскую атмосферу. Если бы Хёнджин когда-либо взялся нарисовать ауру Хана, то она была бы целиком сплетена из тёплых оттенков золотого и зелёного, была бы воплощением лёгкости и любви к жизни и всему живому. Себя бы Хван нарисовал в льдисто-голубом, белом и чёрном цветах, в противовес всему тёплому, что исходило от Джисона. Они разные, и так было всегда. Даже сейчас он чувствовал себя здесь чужим, ему неловко и неуютно. Может быть, оттого, что даже сегодня он по привычке надел на себя одну из сотен имеющихся в шкафу белых рубашек, позволив, разве что, расстегнуть верхние пуговицы и закатать рукава. А может быть это из-за лёгкого макияжа? Что поделать, только с ним он не выглядит как очень качественный косплей на мертвеца. Или из-за тяжёлого чемодана, который он тащит за спиной? Джисон, вон, ограничился только рюкзаком. Хотя всё же интересно, как он будет выкручиваться таким малым количеством вещей на протяжении месяца. Да, они разные. Джисон явно из команды «умные мысли преследовали его, но он был быстрее». Хван хотя бы предусмотрительный. Это лето выдалось удивительно жарким, и никакие увещевания Хана о том, что «вот увидишь, за городом будет намного легче», ни черта не сбылись. Да, дышится здесь в самом деле намного легче, однако Хван не сказал бы, что это большой плюс, потому что спустя двадцать минут дороги у него начала болеть голова от количества свежего воздуха. — Ну что, принцесса, не устал ещё? — бросает через плечо Хан, заметив, что Хёнджин слегка отстал от него. — Нет, сейчас заплету косички, и пойдём в лес петь песни и искать классных мужиков, — шепелявя из-за зажатой между зубами резинки, сострил в ответ Хёнджин, действительно остановившийся, чтобы завязать длинные тёмные волосы, которые из-за лёгких порывов ветра путались и спадали на лицо, что немало раздражало. — Осталось не так долго, мы придём минут через десять, — всё-таки сжалился Хан и известил, наконец, друга, избавляя того от необходимости брать на себя роль осла из Шрека и выкрикивать из-за спины «мы уже приехали?». Вообще вся эта поездка не вызывает доверия. Нет, Хёнджин очень ценит Джисона и его участие и заботу, но всё же его решения бывают слишком… спонтанными и странными. Настолько, что он выбил у начальства Хвана его отпуск. И неважно, что тот не был в отпуске уже как года два. Пролетели они просто как-то… быстро, будто бы смазались в один большой день. Да и сам Хван, кажется, привык находиться в этом привычном потоке нескончаемого стресса. Хотел ли он месяц тусить в какой-то глуши? Конечно, нет. Но Хан сказал, что устал звонить ему каждый вечер с вопросом о том, что Хёнджин ел и сколько спал, и слушать в ответ очередную преувеличенную ложь. Вот, как итог, у него в расписании релаксирующие звуки природы, прогулки по лесу и разговоры с Джисоном 24/7. Последнее звучит убийственно. Но, по словам Хана, это должно восстановить его душевное равновесие и наладить сон. Звучит как что-то из разряда фантастики. Но, признаться честно, обилие зелени вокруг, свежий воздух и клёкот каких-то незнакомых птиц возрождали в Хёнджине, кажется, давно умершее в его извечных лабораториях чувство прекрасного. Джисона он решил об этом не уведомлять, чтобы не видеть это его самодовольное выражение лица и вот это его «ну я же говорил». Хан всё ещё бодро шагал впереди и вещал что-то о своём детстве, потом о юности, которые нити судьбы связывали именно с этим местом. Его друг слушал вполуха, но когда услышал «в общем, да, меня воспитал лес», не удержался и хрюкнул от смеха, за что в него тут же метнули, как стрелу, какой-то колос. Хван зашипел от дикой боли, которую он, конечно же, на самом деле не испытывал, но не притвориться не мог, и сорвал в ответ такую же травинку, чтобы отзеркалить атаку Хана. Тот, конечно, все риски сразу просчитал и уже улепётывал вперёд, но это не помогло ему спастись от импровизированного копья, которое прилетело аккурат между лопаток. Совершив месть, Хёнджин вернулся обратно к своему чемодану, который в этот момент стал жертвой сменившихся приоритетов и, позабытый, одиноко стоял посреди просёлочной дороги. Они резво потопали дальше, и теперь уже Хёнджин участвовал в разговоре намного активнее, также пустившись в весёлую ностальгию об их общем университетском прошлом. Кто бы мог подумать, что его надоедливый сосед по общежитию, с которым первые месяцы была тихая (не всегда) война, останется в его жизни так надолго… — Смотри, мы почти дома! — неожиданно громко воскликнул Хан и указал пальцем куда-то вдаль, где и правда возвышался небольшой дом. К счастью для Хёнджина, он не выглядел деревянным и покосившимся, похожим скорее на средневековую избушку — да, это всё уже успело выдать воображение Хвана после того, как он на телефоне увидел трагичное «нет сигнала». Зато тут уж при всём желании никакой работы…. Только если следователи сами подадут на него в розыск и отправятся искать с бригадой многочисленных волонтёров и дронов. Да, возможно, Хёнджин переоценивает свою значимость. Тем временем Джисон ринулся вперёд с какими-то нечленораздельными воплями древнего человека. Быть может, он так обозначает свою территорию? Его воспитал лес, Хёнджин это запомнил. Дом, к которому его притащил Джисон, и правда выглядел внушающим надежду на цивилизованную жизнь с водопроводом, электричеством и отоплением. И его надежда так крепка, что атеист Хёнджин сложил руки в молитвенном жесте и помолился кому-то там, наверху. Участок перед домом был весь перекопан в аккуратные грядки, на которых зеленели какие-то овощи, кругом — яблони, сливовые и вишнёвые деревья в цвету, различные кустарники со зреющими на них ягодами. Лепесток цветущей вишни игриво упал прямо на нос Хёнджину, которому тут же захотелось чихнуть от щекотки. «Странно, разве цвет вишни не приходится на весну? А сейчас уже зрелое лето…» Но додумать ему не дал окрик Джисона, который криками из-за угла дома подгонял его «старые лабораторные кости». Пусть этот индийский павлин и не увидит, но Хван всё равно демонстративно морщится и закатывает глаза, прежде чем завернуть за поворот. Там его встречает искрящийся счастьем взгляд Джисона, который нежился в объятиях женщины — своей бабушки, как предполагает Хёнджин. Он вглядывается в неё несколько долгих секунд, что, должно быть, выглядело довольно странно и весьма неприлично с его стороны. Но… он привык работать с людьми, но сейчас, глядя на невысокую женщину с глазами точь-в-точь как у Хана, он не мог понять её приблизительный возраст. То есть её волосы были уже полностью серыми, но кожа лица и рук выглядела весьма подтянутой, как у зрелой женщины, однако это всё её не лишало её лучистых морщинок у уголков глаз. «Ей что, между двадцатью пятью и шестьюдесятью?» — Ох, юноша, вы днём свет божий затмеваете, — мягко сказала она Хёнджину, заметив, наконец, его пристальный взгляд. Хван смутился и кашлянул в кулак, стараясь свою неловкость скрыть, однако всё же не забыл поклониться с вежливым «здравствуйте». — Моё имя — Хан Тиен, но, прошу, давай без формальностей. Я много про тебя знаю, Хёнджин-а, Сон-и трещит о тебе каждый раз, когда приезжает сюда, — улыбнулась женщина и подмигнула возмущённому Джисону. — Так и знал! Я занимаю все твои мысли, какая честь, — шутливо кланяется Хван, получая в ответ привычное «придурок». — Вот ты можешь представить, что вот этот… придурок на самом деле на работе серьёзный дяденька? Я вот нет. Выглядит как… — Дай угадаю: придурок? — Тише-тише, обзываетесь как дети малые, — мягко пожурила Тиен, а после всё же серьёзно обратилась к Хвану. — Криминалист — очень непростая работа. Мне очень грустно осознавать, сколько ужасных смертей ты повидал в своём юном возрасте. — Важно не то, сколько трупов я видел. Важно то, сколько отморозков я помог поймать. И честно, положил бы жизнь на то, чтобы- Но рука Джисона бесцеремонно заткнула ему рот. Хван в стороне не остался и сумел-таки укусить его ладонь, из-за чего Хан заверещал так, будто ему руку оттяпали. — Айщ, какой ты шумный, — пробубнил Хван. — А ты занудный. Я же сказал, что запрещаю тебе трещать о работе. — А ты что, мой психотерапевт? — А ещё, по ощущениям, мать, сестра и жена в одном лице, — показал язык Джисон и демонстративно брезгливо вытер о штанину свою руку, избавляясь от чужих слюней. Переругиваясь, словно парочка разведённых супругов, они вошли в дом, где аромат еды пробудил голоса их желудков, а рот заставил, наконец, заткнуться. Следующие пол дня проходят как в тумане, потому как Хёнджин занят бесконечным разбором вещей, которые он чрезвычайно скрупулёзно складывает в шкафчик в любезно предоставленной ему комнате, двигая ещё какие-то другие вещи. Младший сидит рядом на его кровати и болтает ногами, не переставая о чём-то трещать. Впрочем, мозг Хёнджина отключился ещё на моменте, когда Джисон восторженно лепетал что-то о мотыльках, «которые в ночи выглядят как тысячи маленьких звёзд, только здесь, на земле». И да, Джисон действительно странный с этим его совершенно детским восторгом, и да, Хёнджин не понимает, как они, такие разные, смогли сойтись в такой долгой дружбе. — Зачем тебе столько шмоток? Ты даже в повседневной жизни столько не носишь, — не упустил шанс прокомментировать своё наблюдение Джисон после того, как Хёнджин критично осмотрел ровную стопочку вещей, которые наполняли уже третью полку. — Ты вообще почти ничего не взял. У меня хотя бы мозг в голове есть, — плюнул Хван через плечо и принялся аккуратно складывать восьмую по счёту белую футболку. (Кто, чёрт возьми, рискует белыми футболками на природе?..) — Знаешь, поговорка такая есть: «дурная голова рукам покоя не даёт». Это твой случай. Нет, скорее даже девиз по жизни, — со смехом заключил Хан. Старший это комментировать никак не собирался, он просто взял свёрнутые в комок носки и запульнул их в друга, что со смехом поймал гранату и, встав на кровати, кинул обратно в Хёнджина, попав прямо в голову. Он знал. Хван такое не прощает. Поэтому с озорным «у-у-упс» бросился прочь из комнаты. Хёнджин только захватил с собой оружие в виде маленькой декоративной подушки и ринулся следом, перепрыгивая через перила лестницы со второго этажа где-то на половине пути и тем самым создавая невероятный грохот. Впрочем, Хан секундой ранее сделал точно так же, поэтому у старшего не было выбора, и пришлось исполнить столь травматичный для его голых ступней трюк. Джисона он догнал, повалил на пол в прихожей и, придавив собой, принялся методично покрывать его голову ударами мягкой подушкой, на что он вопил так, будто его действительно режут. — Не думала, что вы расшумитесь так быстро, — прозвучал женский голос за спиной, и Хёнджин обернулся на бабушку Джисона, чтобы вежливо попросить прощения за шум, чем сам Хан подло незамедлительно воспользовался, меняя их местами. Заняв прочную позицию на животе Хёнджина, он обернулся и бросил счастливое «спасибо, ба». Хенджину оставалось только тяжело дышать и сдувать пряди тёмных волос с лица, пока Джисон, перехватив его руки своими, пытался пародировать улыбку киношного маньяка. Честно, получалось отвратительно. — Ну-ну, кровать намного приятнее пола, мальчики, — засмеялась женщина и удалилась обратно на кухню. — Ну что, воспользуемся советом? — хмыкнул Хван. — Придурок, ты не в моём вкусе, — пробурчал в ответ Джисон, сползая, наконец, с Хвана. Тот только незаметно довольно улыбнулся, потому что его маленькая манипуляция хорошо поспособствовала освобождению. — Конечно, у тебя нет вкуса, — заключает Хван и поднимается с пола, попутно отряхивая свою рубашку.

***

Сумерки медленно оседали на землю, а багряный диск солнца, казалось, всё стремительней склонялся к линии горизонта, будто бы кто-то незримый и очень старательный настойчиво толкал его всё ближе к земле, желая забрать последние капельки душного дневного света и стереть с облаков тёплые алые разводы. Вечерний воздух пропах долгожданной прохладой, потому, вдыхая, у него создавалось ощущение, будто до этого он был лишён этой возможности. Хёнджин склонил голову на плечо Джисона, который, на удивление, сейчас тоже молчал, увлечённо наблюдая за сменой дня и ночи и вслушиваясь в приятный уху стрекот кузнечиков. Они уже долгое время сидели на крыльце дома и спокойно, уютно беседовали, пока силы и слова не покинули обоих. В руке у Хана была горсть сорванных несколькими минутами ранее красных ягодок крыжовника, которые он поочерёдно закидывал в рот то себе, то Хёнджину. Тот только и мог что послушно размыкать губы и жевать сладкие ягоды, потому что чувствовал себя невероятно сонным и вымотанным, что было непривычно с его ритмом жизни. Видимо, свежий воздух и обилие солнца утомили его. Они гуляли около территории дома весь вечер, постоянно срывая плоды с деревьев и кустарников. Хван то и дело задавался вопросом, могут ли все эти растения плодоносить в один и тот же период. Он точно помнил, что вишня цветёт весной, а большинство яблонь давало зрелые плоды только к концу августа. Сейчас июль, и многое не сходилось. Но в конце концов он приходил к мысли, что он, наверное, что-то путает, и, раз всё это цветение он наблюдает собственными глазами, значит, всё в порядке вещей, так и должно быть. — А ещё? — сонно пробормотал Хёнджин, когда осознал, что ягодки больше не попадают к нему в рот. — Закончились. Хочешь — сходи сорви ещё. В ответ — мучительный стон лени. Хёнджин сполз на колени к Хану и продолжил тихо хныкать, что заставило младшего рассмеяться и несколько раз приподнять босые ступни на носочки, чтобы голова Хёнджина подверглась мини-землетрясению. Впрочем, один укус в бедро и невнятные угрозы заставили его прекратить. Хорошо, ради Хвана Джисон сегодня будет милосердным. В качестве извинений за эти тормошения он гладит друга по голове, стягивает резинку с его тёмных волос и слегка ерошит, чувствуя, как Джинни расслабляется ещё больше под этим прикосновением. Прямо сейчас он испытывал иррациональное и совершенно неземное чувство счастья при одном только взгляде на такого расслабленного, открытого и в какой-то мере беззащитного Хёнджина. Такого Хёнджина, каким он не являл себя уже очень долгое время. Наверное, только в этот момент Джисон осознал, каким грузом на нём самом лежало это вечное волнение за состояние друга. Какой же он всё-таки придурок…. — Совсем мальчика утомил. Отведи его в комнату, пусть поспит, — послышался из-за спины тихий голос, который едва ли можно было отличить от шелеста качающейся листвы. Джисон обернулся так, чтобы не потревожить мирно лежащего на коленях Хёнджина, и светло улыбнулся женщине. — Не поверишь, у него несколько месяцев была бессонница, и без таблеток он не спал. — Да что ты говоришь? — хмыкнула она совсем без удивления и с улыбкой проследила за рукой внука, что продолжала ласкать тёмные волосы мягкими касаниями. — Знай, Джинни, здесь у тебя никогда не будет проблем, — она обменялась с Джисоном загадочными улыбками и вернулась в дом к своим делам. Хёнджин этих слов не слышал, потому как к тому моменту уже без боя проиграл сну, видя в своих грёзах только обилие зелёного и золотого. И только на границе сознания проскочила мимолётная тревожная мысль о жгучем тепле и чьих-то заботливых руках, но объятия сна впервые за долгое время были сильнее тревожности.

***

Дни здесь и правда шли Хвану на пользу: цвет его лица больше не отливал мертвечиной, синяки под глазами заметно начали тускнеть, а улыбка всё чаще трогала губы. Единственное, что не устраивало Джисона в нём — излишняя подозрительность. Хёнджин был слишком внимателен к мелочам и ночами подмечал даже скрип половиц, которые скрипеть не должны, так как бабушка Джисона на первом этаже уже спит, а они вдвоём находятся рядом. Далее по списку — он задаёт много вопросов о том, как Тиен здесь живёт, ведь ухаживать за огородом сложно, магазины находятся очень далеко, а оттого задаёт вопросы про её питание, не скрывая волнений о женщине. Дошёл даже до размышлений, как именно в такую глушь провели электричество. Хёнджин за те несколько дней здесь отхватил от Джисона немыслимое количество щелбанов по причине «ты слишком много думаешь». Потому что он не мог дать необходимые Хвану ответы. Точнее те ответы, которые устроили бы его. Но, кажется, он уже начинает верить в шутки про призраков, которые бродят по дому ночью. И в домовых, с которыми болтает иногда Джисон, когда Хван не видит. Вообще он очень часто жалуется на то, что будто бы ощущает чьё-то присутствие рядом, и от этого его бросает в дрожь. Его друг только тихонько матерится про себя. Чёртов проницательный придурок. Хёнджин провалялся в постели с книгой целый день. Такое мудрое решение он принял, когда, едва продрав глаза, услышал стук дождя по стеклу и сильное завывание ветра за окном. С той самой секунды он понял, что сегодня не в социальном ресурсе, потому и выпнул Джисона из своей тёплой кровати, принявшись за чтение давно откладываемой книги. Но после нескольких часов чтения подряд глаза начали болеть, потому он успел поспать, проснуться и понять, что болтовни Джисона на фоне этой бесконечной песни дождя очень не хватает. Не без усилий Хван соскабливает себя с постели и шлёпает босиком в комнату Джисона, при этом стараясь как-то пригладить гнездо на голове. Волосы его, видимо, тоже переживали своеобразный кризис сегодня, потому лежать ровно отказывались, но Хёнджин не расстроился. Так уж и быть, сегодня он побудет красавчиком всего на 99%. Он лениво дошлёпал до комнаты друга, вместо стука использовав протяжное «Джисон-а-а-а», после чего посчитал, что может открыть дверь. Только вот, переступив порог комнаты, встретился он уж точно не с Джисоном. На него смотрели два больших удивлённых глаза, а их обладатель тяжело дышал, сверкая красными щеками и натягивая ниже на голые бёдра полы огромного свитера. Хван почувствовал лёгкую неловкость за свой взгляд и снова поднял глаза к лицу незнакомого парня. Что удивительно, тот взял себя в руки буквально за секунду и уже не выглядел удивлённым, наоборот, поза его была расслабленной, и сам он пристально разглядывал Хвана в ответ. И не то чтобы Хёнджина это не напрягало. Разберёмся подробно: 1) в комнате его друга (важная пометка: в 100500х км от цивилизации) стоит незнакомый парень, 2) полуголый парень, 3) красивый полуголый парень, 4) к тому же… мокрый? Хёнджин только сейчас обратил внимание на мокрые светлые пряди волос, что обрамляли лицо. До этого он как-то был занят разглядыванием глаз, светлых веснушек, румянца на щеках, (голых бёдер). Вероятно, он стал невольной жертвой сегодняшнего ливня. — Ам… может, тебе полотенце принести? — неловко интересуется Хван, чувствуя, что это обоюдное разглядывание затягивается и тем самым с каждой секундой повышает градус неловкости. Незнакомец инстинктивно кидает взгляд куда-то влево, и Хёнджин прослеживает его, заметив там, в углу, полностью мокрое полотенце. — Оу, — лишь тихо выдыхает он, — дождь сегодня и правда невероятно сильный. А тот выдаёт неожиданное: — Зато мы можем слышать, как счастлив лес, — и обернулся к окну, вглядываясь в чернеющие вдалеке кроны деревьев, что раскачиваются под сильнейшими порывами ветра. Он был прав, даже отсюда было слышно, как громко скрипят старые ветви. Хёнджин не поверил бы, если бы сам не услышал. Но, в отличие от незнакомого парня, ему было неинтересно смотреть на разыгравшуюся непогоду за окном. Сам он рассматривал тонкий силуэт перед собой и не мог понять природу того волнительного чувства, которое окутывало его при взгляде на него. Как будто что-то было не так в этом невероятно красивом человеке: то ли его нежная улыбка, не скрывающая счастья; то ли золотистые волосы, которые за считанные секунды уже перестали пускать со своих концов капельки дождя; то ли этот тонкий гибкий стан. Или же блеснувший в темноте взгляд, который тот неаккуратно бросил на Хёнджина через плечо. — Прости, что долго, я искал… — начал было прибежавший Джисон, но споткнулся взглядом о Хёнджина, — О, Джинни… А ты… разве не спишь? Тот демонстративно окинул самого себя взглядом, пошевелил пальцами, ущипнул себя за запястье и резюмировал: — Очевидно, нет. Парень позади мягко рассмеялся. Джисон сморгнул свой ступор и начал было: — Ну ладно, это… — Я сам, Сон-и, — низкий голос перебил его, а сам обладатель подошёл к Хану и, забрав из его рук полотенце, накинул его себе на голову, — я Феликс. Подумав, он всё же добавил: — Ли… Ли Феликс. — Хван Хёнджин. Рад познакомиться… Пусть и в таких… неформальных обстоятельствах, — дежурно улыбается Хёнджин и протягивает вперёд ладонь для рукопожатия. Феликс смотрит на руку непонимающе, Джисон, закусив губу, смотрит на Ли, а Хёнджин переводит недоумевающий взгляд с одного на другого. В конце концов Хан шлёпает Хёнджина по руке, бурча: — Ты что, на работе? Зачем так официально? Хёнджин цокает, а Хан, хитро улыбаясь, дополняет: — У нас тут обнимаются при знакомстве! Ну же, давайте, — и буквально подталкивает их друг к другу. Во избежание неловкости Хёнджин всё же на инстинктах прижимает Феликса ближе к себе, невольно вдыхая аромат дождя и ветра, исходящий от его волос. И в противовес всем остальным телом он ощущает жар, исходивший от этого парня. И это не осталось где-то на периферии его сознания. — Ты слишком горячий, — хмурится он, отстраняясь и полностью игнорируя смешок Джисона. Хёнджин аккуратно касается тыльной стороной ладони сначала лба Ли, потом — своего, и так несколько раз. — У тебя температура, — заключает он в конце концов. — Я не… — Хан, что стоишь? Принеси какое-нибудь жаропонижающее, — рычит он на застывшего Джисона и возвращается к Феликсу. Он аккуратно подталкивает его к кровати и взглядом указывает сесть, после чего накрывает одеялом голые бёдра, бубня что-то вроде «не стоит ходить босиком». Хёнджин кидает взгляд на непрекращающийся ливень и оборачивается к Феликсу, что смотрит на него со смешинками в глазах. — Ты шёл к этому придурку в такую даль в ливень? Поверь, он этого не стоит. — Стоит. Я тут тебя встретил, — просто отвечает Ликс, поправляя на ногах одеяло. Хёнджин закашливается.

***

Ожидание Джисона превращается для Хёнджина чуть ли не в религиозную надежду, потому что находиться с Феликсом один на один отчего-то становится невыносимо. Ровно с той секунды, когда он сказал… Сказал то, что сказал. Казалось бы, обычная игривая фраза. Но всё в этом парне отчего-то напрягает, и Хван не понимает, о чём именно кричит ему его шестое чувство. Хёнджин смотрит, как змеиными ручейками бегают проворные капельки по стеклу, и это его гипнотизирует и отвлекает. Но не до той степени, чтобы он перестал чувствовать обжигающий взгляд Феликса своей спиной. Он уверен, что физически чувствует, как он разглядывает его спутанные волосы, которые тут же хочется поправить, оглядывает выступы лопаток и сканирующим взглядом окидывает его высокую фигуру целиком. Он впервые встречает человека, чьё присутствие так… сильно? Или же это сам Хёнджин слишком к нему насторожен, оттого и подмечает каждый тихий вздох? Тем временем капельки воды весело бегают с одного зелёного листика на другой, проходя свой бесконечно долгий и в то же время кратчайший путь от высокого свода небес к земле. — В Сеуле невозможно смотреть на дождь, — зачем-то произносит он вслух и сам же окаменевает, испугавшись звука своего голоса в этой тишине. — Почему? — закономерно спрашивает Феликс, и теперь глаза его пытались разглядеть профиль Хёнджина, но тот упрямо не поворачивался, следя за догонялками бесконечных капель дождевой воды. — Он никогда не приносит спокойствия. Стоит услышать стук по окнам, как сразу в голове картины чего-то ужасного. Знал бы ты, какое количество человеческой крови было смыто дождём… Сзади слышится тихий скрип кровати, шорох покрывала и два едва различимых лёгких шага. Хван задерживает дыхание. — Хочешь, я сделаю так, чтобы над тобой всегда светило солнце? — тихо спрашивает он тоном, будто предлагает налить чаю. Хёнджин оборачивается, надеясь увидеть озорную улыбку на губах, но видит только золотые крапинки в его карих глазах, которые смотрели на него со всей возможной серьёзностью. Вспышка молнии озаряет полумрак комнаты холодным светом, который жидким золотом разливается в глазах напротив, делая их какими-то волшебными. Но мгновение — и всё на месте: полумрак, собственное задержанное дыхание и тепло кофейных глаз напротив. — Хёнджин, — зовёт Ликс с улыбкой в голосе, — ты не дышишь. И Хёнджин делает глупость — глубоко и шумно втягивает воздух. А потом ещё глупее добавляет: — Забыл. Феликс едва заметно сдерживает смешок, но всё равно снисходительно относится к своему новому знакомому и мужественно борется со смехом. Пожалуй, даже преуспевает в этом, потому как через секунду его выражение лица безмятежно и, наверное, даже серьёзно. — Так ты примешь моё предложение? — снова возвращается к вопросу Ли, будто бы он действительно заботил его больше всего. — Сделать так, чтобы надо мной всегда было солнце? Даже если бы это было теоретически возможно, я бы отказался. — Но почему? — Это что, проверка? — хмыкает Хёнджин, а Феликс безоружно поднимает руки. — Допустим, я люблю солнце, а в дождь чувствую себя тревожно. Я бы хотел чувствовать себя хорошо, но ведь есть те, кто чувствует радость из-за дождя. Я не могу быть настолько эгоистом. И тишина со стуком дождя. Ли хмыкает. — Проверка провалена, господин Хван. Хёнджин лишь вопросительно приподнимает бровь, мол, где я такой превосходный, думающий о всем человечестве провалился. Казалось, Феликс и сам находился в раздумьях, потому как выражение его лица так и говорило «ага, и что с ним делать?». Впрочем, долго он в мыслях не витает и совсем неожиданно хватает Хвана за руку, таща к выходу из комнаты. — Тревожно в дождь, говоришь? Что ж, клин клином вышибают. И выталкивает ничего не понимающего Хёнджина на улицу прямо под проливной дождь. И, надо признать, их голоса идеально вписывались в эту песню небес. «Феликс, у тебя температура». «Феликс, дождь слишком мокрый». «Феликс, не трогай меня, ты тоже мокрый». И ещё великое множество «Феликс, …», которые можно было услышать в доме под далёкий смех этого самого Феликса, который искренне ухахатывался с поистине старческого ворчания Джинни. И совсем незаметно погоня Хёнджина за Феликсом, чтобы затащить его обратно в тёплое и сухое место, перестала иметь какой-либо смысл. Он перестал ёжиться, ворчать и уже сам умиротворённо подставлял лицо под холодные прикосновения. Стоять так было хорошо. Прохладные капли легонько ударялись о кожу и бежали вниз по щекам и губам. И, казалось бы, ничего классного в этом не было: он стоит мокрый, босой, замёрзший, но по-странному, иррационально счастливый. Склонная к рефлексии часть Хёнджина здраво рассудила, что вряд ли бы он когда-то смог чувствовать себя так свободно, просто стоя под проливным дождём. Значит, дело не в нём. Он размыкает мокрые веки, тут же встречаясь с кофейно-золотыми глазами напротив. И в эту секунду, в этой серой стене дождя Хёнджину кажется, что Феликса не существует. Он не может существовать. Он знает его меньше получаса, но тот стоит, просто улыбается, глядя на него, будто бы светится в этой серости тёплым золотым светом, но Хван понимает. Он будто бы никогда до этого свободно не дышал, словно не умел, словно долгое время находился под толщей воды, задержав дыхание. Реально ли это чувство сейчас? Он будто пьян? Феликс ласково кладёт тёплые маленькие ладони на его холодные и мокрые, будто бы он чёртова лягушка, щёки. Продолжает улыбаться. — Всё ещё тревожно? — Я не знаю, как это случилось. Но если это тревожность, я готов жить в ней всю жизнь. Отчего-то парень краснеет, его тёплые руки соскальзывают с холодных щёк, но Хёнджин быстро ловит тонкие запястья, действуя из какого-то первобытного страха потерять тепло. Ли же смотрит на то, как длинные пальцы Хвана перехватывают его тонкие руки, и этот взгляд сначала порождает в Хёнджине подозрение, что он переходит границы приличия. Но когда на него снова поднимают сияющий взгляд, он тут же забывает об этом. — Это лишь малая толика счастья, которое ты способен испытать. Хёнджину так не кажется. Хёнджин видит в глазах напротив взрыв его собственной вселенной, который и сделал мир вокруг таким ярким и тёплым.

***

— Ну что, набегались?! — раздался недовольный крик, а следом в лицо прилетело очередное полотенце. Хёнджин и Феликс стояли, слегка пристыженные агрессивной заботой Джисона, который устал искать сухие полотенца в доме, после того, как эти двое вернулись с улицы с видом весёлых утопленников. Джисон хоть и ворчал довольно убедительно, но всё же не мог заглушить свою внутреннюю визжащую девчонку, что радовалась воссоединению любимой парочки в дораме. Для него парочка — Хёнджин и улыбка. Но Феликс, вроде как, тоже неплохо вписывается. После того, как они стали чуть больше похожи на сухих живых людей, их погнали на кухню пить чай, что, по словам бабушки, обязательно спасёт их от нелепой простуды летом. Что удивило Хёнджина: помогать ей пошёл отнюдь не Джисон, усевшийся на стул рядом с ним в ленивом ожидании. Всё-таки это странно и немного противоречит привычным правилам приличия. Он понял, что Феликс — достаточно близкий друг Джисона, но то, как он ведёт себя здесь… Будто дома. Будто в своей семье. Сам он бы так не смог. Но тут же мысль вильнула куда-то в другое русло. Он наблюдает за тем, как неаккуратная, чуть вьющаяся прядь светлых волос падает Феликсу на лицо. Тот, видимо, привыкший к такому исходу, ловко сдувает её, не отвлекаясь от нарезки чего-то. Но Хвана интересует больше вид его волос. Во-первых, он про себя отметил, что у его нового… друга очень красивый свежий блонд, что наталкивало на мысль, что он следит за состоянием волос. Ездит в город на покраску? И, судя по белым корням, был там совсем недавно. Во-вторых, почему, чёрт побери, его волосы уже полностью сухие, в то время как сам Хёнджин всё ещё сидит с влажными, зачёсанными назад волосами? — Ты чего с таким сложным лицом сидишь? — подстёбывает его Джисон с другой стороны стола. — Думаю, как запарно, наверное, отсюда ездить в салон в город, — задумчиво говорит Хван, не переставая разглядывать Феликса. — Что? Ты вообще о… А! — Джисон поджал губы и сильно зажмурился, выглядя так, будто разом съел лимон. Друг непонимающе уставился на него с ироничным, но не высказанным вслух вопросом «ты ок?». — Клянусь, Джинни, только ты мог об этом задуматься, — со смешком отвечает Хан. — О чём? — раздаётся над ухом низкий Феликсовый голос, что заставил обоих подскочить от неожиданности. Как он двигается так тихо, чёрт возьми? — Да вот Хёнджин о твоих волосах рассуждает… — Джи, заткнись! — Ему интересно, как ты их красишь. Джисон давит лыбу, Феликс растерянно переводит взгляд с одного на другого, а Хёнджин жалеет, что он не василиск и не в силах изничтожить Хана прямо в эту секунду. — Но я же не… — начал было Ли, но Хан торопливо перебил его. — Он просто справляется сам, да, Ликси? Тоже своего рода парикмахер, — пытается говорить Джисон, но его непонятная истерика изо всех сил рвалась наружу. — Джисон, — строго окликнула его бабушка, — пожалуйста, веди себя приличней. Хёнджин недоуменно смотрел на всех присутствующих на кухне и понимал, что его, видимо, не хотят посвящать в какую-то известную шутку. Ну и пожалуйста, ну и не нужно. Он как ни в чём не бывало посмотрел в глаза Феликсу и улыбнулся: — Красивый цвет, тебе очень идёт. Феликс зарделся так, будто это был самый лучший комплимент в его жизни. — Да, Ликси, помни о корнях. Подкрашивай, — хмыкнул Джисон, замер на мгновение, а после чуть не упал со стула от смеха над своей гениальной шуткой. Он смеялся так громко, что бедный Феликс, сморщившись, мгновенно заткнул себе уши ладонями. Хёнджин же как будто проживает миллионы и миллиарды лет на триллионах и триллионах таких же планетах, как эта земля, и ему этот мир совершенно понятен, как и каламбуры Джисона. С одной стороны, он флегматично подумал: «хм, а это было хорошо», и, по идее, мог посмеяться, но эти шутки всё ещё носили непонятный ему подтекст. Хан ухахатывался ровно до тех пор, пока ему не прилетело кухонным полотенцем по затылку. С возмущённым «ауч» он увернулся от второго удара и с видом побитой собаки посмотрел на бабулю, которая, в свою очередь, метнула странный взгляд на сжавшегося Ли. Хёнджин проследил за ним. Тот выглядел слишком напряжённым для этой спокойной атмосферы. Что странно — Джисон выглядел пристыженным. Он вымолвил тихое «прости», и Феликс отнял руки от ушей, улыбкой говоря, что всё в порядке. Хёнджин, чёрт побери, ни черта здесь не понимает. Мелкие детали, которые Хван так или иначе отмечал в своей голове, складывались в какую-то совершенно алогичную картину. В своем мире он мог понять способ убийства лишь по отпечаткам капелек крови на стенах, проследить в голове все действия преступника, всячески содействуя друзьям-следователям, пусть он и сам сидел в лаборатории за бесконечными анализами тех или иных улик до потери сознания. А тут какой-то парнишка. Да, красивый до безумия, скорее всего младше него самого, но такой, чёрт побери, мутный. Но в то же время Хван сам не мог привести неопровержимые факты, которые бы подтвердили его догадки… А разве у него есть догадки? Он сам не замечает, как ест под тихий диалог людей рядом. Как не замечает и того, что ему ласково время от времени подкладывают еды в тарелку. Хёнджина поймала ловушка его собственного разума. При всём своём уме, он бы никогда не смог прийти к верному выводу касательно Феликса.

***

Наслушавшись рассказов про то, как Джисон и Феликс половину своего детства провели в здешних лесах и соревновались «кто больше черники съест» или «кто быстрее найдёт грузди», они все вместе завалились в комнату к Хёнджину играть в карты. Чего Хван не ожидал, так это того, что жизнь свяжет его с такими карточными виртуозами, которые жульничали проворнее, чем дышали. Проиграв трижды кряду, он не выдержал и оставил их один на один, сказав, что ему жизненно необходим душ после всей этой фальши, которой они оплели его чистую доверчивую душу. — Да-да, иди, Джинни, а мы сыграем на тебя, — с коварным смехом крикнул ему вслед Джисон. Всё ещё неверующий Хёнджин перекрестился, затем сложил ладони в молитвенном жесте и пробормотал чуть слышно: — Господи, хоть бы это был не Джисон. И прежде чем у Хана родилась шутка, а у Феликса покраснели щёки, Хёнджин успел скрыться из их поля зрения. Облекать своё остроумие в слова без Хёнджина было не очень-то интересно, поэтому тасующий карты Хан бросил на Феликса заинтересованный взгляд. — Что? — искренне удивился он. — Хёнджин, — просто выдал Хан, будто бы это имя могло всё объяснить. Но если судить по их долгому обмену взглядами, то да, оно всё объясняет. — Тебе ведь понравился этот зануда, да? Ещё с того момента, как ты в первый день его пребывания здесь отнёс его в комнату, верно? — Зачем ты у меня спрашиваешь, если всё знаешь, — Феликс комкает в пальцах Хёнджиново одеяло и делает всё возможное, чтобы не смотреть в глаза Джисону. Но от этого разговора не убежать. Ли ловил на себе взгляды друга на протяжении всего дня, но до последнего надеялся, что он просто находится в весьма лихорадочном возбуждении тела и духа… — Он человек, Ликси, и человек весьма неглупый, — серьёзным тоном говорит Джи, укладывая свою руку поверх небольшой кисти Ли. — Если ты уверен в нём, то тебе стоит понравиться ему до того момента, пока он не сойдёт с ума от догадок в своей голове. — Я… он… он человек. Я — нет. Делает ли это нас такими разными? — он перевёл дыхание и сбивчиво продолжил. — Я ведь наблюдал за ним несколько дней, ты знаешь. Был тут с самого первого дня. И… я знаю, какой он человек, я чувствую его, понимаешь? Я… я… Феликс так разволновался, что Джисону пришлось крепче сжать его руку, чтобы привести в сознание. — Ликси, просто начни ухаживать за ним, и всё, ладно? Ты тоже нравишься ему. Он очарован. — С чего ты взял? Мы знакомы… день? — Я знаю этого придурка намного лучше, чем он сам. Поверь, если бы ты знал, как он общается с другими людьми, ты бы тоже был в этом убеждён. Джисон улыбнулся ему и переложил свою руку Феликсу на бедро. Тот вздрогнул, словно от боли, и кинул быстрый взгляд на то место, где под тонкой тканью шорт и тёплой Джисоновой рукой белело старое воспоминание. Он улыбнулся грустно. Воспоминания остались свежими, а боли больше нет, лишь жгучее тепло человека, когда-то спасшего его жизнь. — Ты всё ещё не хочешь… прийти в гости? — в очередной раз спрашивает Феликс, положив свою маленькую ладонь сверху. — Знаешь… — задумчиво бросил взгляд на окно Джисон, — думаю, мне осталось совсем недолго ждать. Оно ведь само ко мне придёт, верно? — Если бы я знал… Счастье ведь у всех разное? — Мое шестое чувство говорит мне ещё подождать, особенно когда я вижу тебя. Ты ведь не соврёшь мне, да, вестник счастья? — Джисон ласково ущипнул друга за щёчку, на что тот скуксился и отринул от него, как назойливого комара. — Мы играем или нет? — Так хочешь сыграть на Хёнджина? — В этой игре ты мне не соперник, — просто говорит Ликс, забирая карты из пальцев Джисона и перетасовывая их заново. В темноте глаза напротив лишь на одно несдержанное мгновение наливаются золотом, а потом снова становятся привычными, человеческими.

***

Хёнджин ступает в комнату почти неслышно, сонный и немного покрасневший от горячей воды. Он переползает через рассевшихся Джисона и Феликса и падает лицом в подушку, не сдерживая глухого довольного мычания. Он разлёгся прямо посередине между друзьями. И если один смотрел на это воплощение лени с умильной улыбкой, то второй, который Джисон, иронично приподнял брови, но не удержался и звонко шлёпнул его по заднице. — Вроде вечно в своих лабораториях сидишь, а задницу накачал — закачаешься. — Во-первых, ты отвратительный, — мычит Хёнджин из-под подушки, — во-вторых, спасибо, а в-третьих, я просто приседал, когда мне хотелось спать. Следующий шлепок был уже дисциплинарный. Джисон-то думал, каким образом Хван умудрялся игнорировать сон и продолжать работать. А он, оказывается, спортом по ночам занимался. — К твоему сведению, я проиграл тебя Феликсу. В ответ — довольное мычание. — Что мычишь? Свои три проигрыша отрабатывать не собираешься? Сработало. Хёнджин приподнялся на локтях и с недоверием уставился на друга. — Мы же просто так играли. — В карты просто так не играют, — подмигивает Джисон. Хван же непостижимым образом изгибается в спине, чтобы взглянуть на невозмутимо молчавшего Феликса. — Я не собираюсь заниматься совра- Стоп, а сколько тебе вообще лет? — задумчиво спросил Хёнджин и просканировал фигуру напротив внимательным взглядом. Кажется, его проницательность осталась на работе вместе с формой. По идее, Ликс выглядит и на четырнадцать, и на двадцать одновременно. Но он был уверен, что тот определённо младше. — Ст- — Ему двадцать два, — вместо Ли выпаливает Джисон. — Малышик, — на выдохе констатировал Хёнджин, не глядя ни на кого. Эх, где его цветущая молодость и бурные университетские годы? Он чувствовал переглядки Джисона и Феликса, знал, что сказал немного не так… Он хотел обозначить, что он ещё молод, побурчать на собственную занудность и старость. Но пояснять сказанное ранее как-то не было сил. Феликс же тем временем выглядел чересчур напряжённым и смущённым. Он, прикусив губу, то и дело опускал взгляд на свои острые коленки и задерживал дыхание. Но Джисон смотрел настойчиво, пользуясь тем, что Хван сейчас слишком ленив, чтобы обращать внимание на кого-то, кто не подушка. Ли взгляд почувствовал и отчего-то посмотрел в ответ виновато. Хан чувствовал себя придурком, когда использовал свою мимику по максимуму, чтобы дать понять, что он ни черта не понимает. Феликс в ответ только коснулся кончика носа и показательно шумно втянул воздух, при этом стрельнув страдальческим взглядом на затылок Хвана. Легче не стало. А, или… Хан втягивает воздух по примеру Феликса и… кажется, чувствует, что тот имел в виду. От Хёнджина исходил мягкий, сладкий аромат шампуня и геля для душа. Так было не совсем понятно, с каким именно он вкусом, чувствовалась лишь приятная сладость. Феликс, увидев понимание на лице парня, скуксился весь ещё больше. Как бы это ни было забавно, но всё равно чувствовалась его сильнейшая внутренняя борьба перед инстинктом. Но Джисон не был бы собой, если бы оставлял друзей в беде и имел хоть каплю совести. — Хей, Джинни, у тебя новый гель для душа? — и, не дождавшись ответа, ткнулся носом в изгиб шеи и плеча, отодвинув влажные, а оттого и холодные тёмные волосы. Хван на это даже возмутительно не помычал, лишь легонько вздрогнул от неожиданного прикосновения. — Не понимаю, что за запах. Ликси, угадаешь? Глаза Феликса превратились в целые озёра удивления. Он смотрел на Джисона так, будто тот предложил ему нечто крайне неприличное. Ну, если пораскинуть мозгами, то для него это может так и быть. — Мы разве не слишком мало знакомы? — в полусне шепелявит Хёнджин, открыв один глаз в сторону Джисона. Он выглядел чертовски мило, будучи таким сонным, но Хан Джисон беспощаден в своих манипуляциях. — Когда-то для тебя знакомство длиной в пару часов считалось вполне длительным для полной близости. А сейчас что? Стесняешься красивого мальчика? Взгляд резко прояснился. Ха, попался. Хван Хёнджин, какой ты предсказуемый! — Не стесняюсь я. Наоборот, он, наверное, чувствует неловкость из-за тебя, — перевёл Хёнджин стрелки. — Нет, — неожиданно низко сказал Феликс, — очень вкусно пахнет, но я с такого расстояния не могу понять, что это. Феликс не мог этого видеть, потому как голова Хвана была повёрнута к Джисону и тот мог рассмотреть весь спектр его эмоций, начиная с остекленевшего от шока рыбьего взгляда и заканчивая прикушенной изнутри щекой. — Ну… тогда попробуй угадать. Джисону было почти страшно переводить взгляд на Феликса, но оно того стоило: покрасневшие кончики ушей были видны даже в полумраке комнаты, а блестящие глаза цвета раскалённого золота так и приковывали взгляд. Кажется, Хёнджина сейчас съедят. Кажется, Джисону не стоило этого делать. Кажется, Феликсу нужно больше контроля над своими инстинктами. Но всё было хорошо. Относительно для Джисона — он тут вообще занимал самое лучшее место. Правда, создавалось ощущение, что один фильм не особо приличного содержания начинался так же. Хёнджин наверняка испугался бы золота в глазах Феликса, его напряжённой позы, подрагивающих рук, пальцы которых с силой цеплялись за мягкую ткань одеяла, но, к его счастью, глаза его были прикрыты счастливым неведением. Феликс же не дышал всё это время, уговаривая себя лишь на один жадный глоток воздуха, всего один, не больше. Но его выдержку рушило, словно хлипкий карточный домик, тихое дыхание Хёнджина, который настолько замер в ожидании, что пытался даже не дышать. Его влажные волосы без должной укладки слегка завивались на кончиках, и так чертовски хотелось коснуться рукой, но сейчас нельзя, пока нельзя. Он склоняется над открытым участком кожи между шеей и плечом и секунду находится в таком положении, просто наслаждаясь ощущением исходившего от Хёнджина тепла. Безумно. Вдыхает. И понимает, что пропадает. Но не понимает, из-за чего больше: его тепла, карамельной кожи, сладкого аромата или же доверия. Может быть, для людей это что-то странное, неважное, но для подобных Феликсу — акт доверия. Он знает, как действует на Хёнджина, знает, что то оцепенение, которое он чувствует сейчас, — не что иное, как ощущение добровольно отданной власти над собой, которую он передал в чужие руки совершенно случайно. Животная часть тоже есть в людях, и она спит до тех пор, пока её не пробуждает некто с более сильной природой. — Подожди, — шелестом простыней просит Хёнджин и кое-как переворачивается на спину. Феликс за эти короткие секунды пытается восстановить собственное душевное равновесие. Хенджин внимательным, чуть прищуренным взглядом наблюдает за Ликсом, будто бы пытаясь прощупать что-то в его лице. И это затягивается настолько, что становится неловким для двух человек, которые знают друг друга меньше суток. — Манго? — хрипло говорит Феликс. — И яблоко. — А? — отрывается от его созерцания Хёнджин. Он уже совсем не выглядит сонным, наоборот, его взгляд цепкий, подозрительный. — Твой гель для душа и шампунь, хотя, уверен, там есть что-то ещё. Сложно разобрать искусственные запахи. Хёнджин смотрит так удивлённо, будто бы на самом деле забыл, с чего вообще всё началось. Моргнул пару раз, пытаясь осознать сказанное, но, видимо, всё мимо. Феликс понимающе улыбнулся ему и решил не давить больше, отодвигаясь. Хватит с этого хрупкого человека. — С-стой, — сорвалось с губ неуверенное. — М-можно… и мне? Он неуверенно протянул руку, коснувшись кончиками холодных пальцев тёплой кожи. Феликс вздрогнул, но незамедлительно поддался лёгкому давлению прохладной руки, пусть внутри у него всё было напряжено до предела и кричало об опасности. Даже позабытый ими двумя Джисон испуганно дёрнулся в инстинктивной попытке остановить его. Но Хёнджин лишь легонько коснулся его кожи плеча кончиком носа, провёл чуть в сторону, и вот его губы в критической близости от сонной артерии. Всё внутри Ликса замерло, перед глазами будто замигали красные огоньки, предупреждающие об опасности, но он заставил себя оставаться на месте. Довериться. И Хёнджин доверие оправдывает. Он оставляет на бешено бьющейся венке смазанный сухой поцелуй и убирает руки с его плеч, смотря прямо в золотые глаза цепко и одновременно с этим затуманенно. — Спасибо, — шепчет Феликс и целует сонную точку между бровей. Веки Хёнджина тяжелеют, и он без борьбы падает в туманы сна, запоминая только почти физически тёплый взгляд золотых глаз.

***

— Скажи мне: у тебя голова есть? По виду есть, а по функционалу как-то не наблюдаю, — шепотом «кричит» Джисон, выволокший Феликса из комнаты в тёмный коридор. Тот виновато чешет затылок и лишь глупо улыбается, опьянённый счастьем и слегка дрожащий от прилива адреналина в кровь. — Совсем забыл? А если бы он…? — Джи, — мягко перебивает его Феликс, — он бы не навредил мне. Я умею чувствовать людей, помнишь? — Ага, поэтому тебя чуть не прикончили тогда, — не убеждённый Джисон кинул на него недовольный взгляд. Он знает, что Ликсу виднее и понятнее человеческая природа. Это всё его существо, в конце концов. Но мало ли даже мифическое существо может ошибиться? Мало ли Хёнджин оказался бы намного хуже, чем Феликс себе представлял, и в этот момент бы просто обезумел? — Ладно, я понял, просто вы… а вообще что ты с ним сделал? — Не переживай, просто поспит. Наутро, может быть, примет всё происходящее за сон. Сказал он это с толикой грусти, но всё равно продолжил тепло улыбаться каким-то своим мыслям. Джисон, честно говоря, пребывает в шоках и возвращаться оттуда, видимо, в ближайшее время не планирует. Он слишком долго не видел эту его неосторожную, несдержанную сторону, о которой спустя годы успел и позабыть. Что ж, он просто посмотрит, что будет дальше…

***

Хёнджин просыпается от слепящего света, который наполнил до краёв всю комнату. Открывать глаза было физически больно. Ещё и морально. Ему снилось что-то приятное, что он никак не хотел забывать в процессе сна, но забыл ровно в тот же момент, когда открыл глаза. И теперь мучался из-за этого. Слишком велика вероятность, что там было что-то по-настоящему важное. Хван поморщился от обилия солнечного света и принял решение найти телефон, потому как иначе узнать, сколько сейчас времени, не представлялось возможным. Но, повернув голову в сторону тумбочки, он вздрогнул от неожиданности, встретившись с двумя чёрными глазами-бусинками. Он резко приподнялся на локте, думая, что таким образом странная галлюцинация исчезнет, но нет, на него всё так же мигал глазами маленький чёрный заяц. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросил сонный Хёнджин у зайца, но тот оставил человека без ответа. Зато рядом со своей ногой он почувствовал ещё одно шевеление. С тихим «онет» он встретился глазами с другим зайцем, но уже полностью белого окраса. Они оба были маленькими, чуть больше ладони Хёнджина. Он взял по одному в руку и посадил к себе на колени, тупо уставившись на двух зверушек. И с этой минуты Хёнджин бесконечно ходил за Джисоном и вопрошал, зачем тот подкинул ему живой ужин, на что Хан мозоль на языке натёр, убеждая, что у Хвана слишком уж высокое чувство собственной важности, раз он допустил мысль, что Джисон попрётся утром в лес ловить двух маленьких зайчат. С какой-то стороны это было разумно. После тысячной шутки про ужин он всё-таки понял, что не может есть того, с кем провёл утро в постели, и постарался просто отпустить тех на улицу, чтобы они там сами выбрали, куда им скакать. Но проклятые зайцы за пределы участка убегать не торопились и всё равно продолжали виться у ног своего нового хозяина, который уже устал им объяснять что-то вроде «поймите, я не ваша мама». — Не ожидал я, что в отпуске стану отцом, — обречённо выдыхает Хёнджин, сидя на террасе и наблюдая за двумя своими новоявленными детьми. — Я скажу об этом Чану первым, — хмыкает Джисон. — Думаю, он не будет рад такому расследованию. — Зато получит дозу серотонина. Хёнджин думает, что да, ему бы не помешало. Возможно, и Чану следовало бы взять отпуск и приехать сюда, чтобы наконец-то вдохнуть глоток свободной от стресса и суеты жизни. Красное марево заката разлилось пятнами по небосклону. Прошёл ещё один полный лености день. Только какое-то странное чувство не покидало его целый день. Феликса сегодня не было, будто бы весь вчерашний день просто приснился Хвану. Исчез так же незаметно, как всё следы проливного дождя наутро. Но Джисон сказал, что тот просто решил сходить к семье и вернётся в ближайшие дни. И эти слова наполнили пустую полость сердца Хёнджина томным ожиданием. Он вздохнул, бросил взгляд на небо и строгим родительским голосом прикрикнул: — Эй, мелочь, закат видите? Ну-ка быстро домой спать. Копошившиеся в траве зайцы навострили уши и, поджав их, попрыгали по ступенькам в дом. Хёнджин проводил эту парочку удивлённым взглядом, сбоку на него так же ошарашенно смотрел Джисон. — Я вообще не уверен, что хочу знать ответы на мои вопросы… Хан не сдерживает смешок. — И не говори…

***

В день, когда вернулся Феликс, Хёнджин проснулся от едва различимого сладкого аромата ягод. Сонная улыбка смягчила черты его лица от такой милой заботы. Сначала он подумал, что это Джисон, но тот не настолько с ним нежничает, чтобы делать для него что-то подобное по утрам. Поэтому он подумал о возможном возвращении Феликса. И он был подозрительно рад мысли об этом. — Хах, Хван Хёнджин, это что, любовь с первого взгляда на старости лет? — подколол он сам себя, но эта глупая мысль совсем не вызывала внутреннего отторжения, наоборот, он хотел снова увидеть этого солнечного парня, чтобы разобраться в самом себе. Понятно, что Феликс ему симпатизировал. Но ведь… в теории это может вырасти во что-то большее? — Эй, мелочь, погнали завтракать, — обратился он к своим ушастым детям. Те, разлепив сонные глазки, лениво спрыгнули с его кровати. Всё ещё поразительно.

***

Дни здесь текли по-страшному быстро. Хёнджин, к его ужасу, успел привыкнуть к этому опьяняющему ощущению счастья, к собственному громкому смеху, к бесконечным тёплым прикосновениям Феликса и к его горячему кофейному взгляду, да даже к постоянным смущающим подколам Джисона тоже привык! В компании этих двоих он терял голову, и, кажется, все те года, что он провёл в лабораториях и университете, всё то, что наслоило его яркую открытую душу копотью рутины и ощущением безысходности, всё это отпадало, отслаивалось, будто бы шелушки мёртвой кожи. Иногда он и правда чувствовал себя змеёй, которая меняет кожу, или же фениксом, который сгорел в прошлой жизни и из собственного пепла родился заново, но совсем ещё маленьким, будто бы не видавшим мир целыми веками. После похода в лес у него появилось желание рисовать, которого не было уже многие годы. И он, к своему стыду, закрылся в комнате на пару дней с карандашами и бумагой, воскрешая в голове картину того, как Джисон и Феликс, как дети малые, смеясь, перепрыгивали через канаву больше из забавы, чем из надобности; как собирали спелую чернику, но почему-то корзинка набралась только у Хёнджина, этих двоих же выдали фиолетовые губы. Собирали они явно куда-то не туда, в общем. Забредшие в глухую чащу, они показали Хёнджину деревья такой древности, что тот невольно приоткрыл рот от изумления, а они, вандалы, принялись по ним лазать, перепрыгивая с одной крепкой ветки на другую. Хван чувствовал себя отцом, что с улыбкой наблюдает за ребячеством своих детей, а на все приглашения присоединиться отвечал, что уже слишком стар для этого дерьма. В особо жаркие дни они ходили купаться к лесному озеру, и, признаться честно, Хёнджин думал, что такие места бывают только на фотографиях в интернете или на рисунках великих художников, что изображали купальщиц. И он готов был пополнить их ряды, когда увидел обилие голой кожи Феликса. Это отчего-то смутило, захотелось отвернуться и подышать, но установка «веди себя естественно, иначе Хан будет стебаться» сработала на все сто. Холодная вода, казалось, должна была остужать голову, и Хёнджин раз за разом тщетно нырял, чтобы остудить странно горячие потоки своих мыслей. И так много белых листов Хёнджин одарил красками своих воспоминаний: вот портрет улыбающегося Феликса, вот огромный тёмный дуб, на котором они выглядят как две мелкие букашки; вот Джисон поймал в ладони голубую бабочку. И всё это облекалось в красивые цветные формы с такой скоростью, будто бы Хёнджин больше всего боялся забыть. И да, больше всего на свете он боялся забыть. Или проснуться. Он взял ещё один лист и нахмурился. Он смутно помнил, как именно родился этот рисунок. На нём был изображён зверёк, который, с одной стороны, был похож на лисичку, а с другой, вроде, и вовсе ей не был. Он часто видел его во снах в последнее время и, видимо, проснувшись ночью, решил запечатлеть из-за страха забыть. Он помнил, как в первых сновидениях лисица с необыкновенно прекрасной золотой шёрсткой и такими же глазами лишь наблюдала за ним издалека, пока он гулял по саду, а затем подходила всё ближе, пока и вовсе не дала разрешения погладить себя и доверчиво свернулась у него на коленях под опадающим вишнёвым деревом. Именно это он и запечатлел на рисунке, и сам чему-то удивлялся. Ему было знакомо это чувство доверия. Но он не мог вспомнить, откуда. Стук в дверь. Хёнджин угукает, разрешая войти, а потом задумчиво замирает. Он не уверен точно, который сейчас час. Пару часов назад, когда он уходил в душ, было темно и тихо, что натолкнуло на вывод, что сейчас ночь. Однако в данный момент…наверное, где-то около четырёх утра? В приоткрытом дверном проёме виднеется счастливое лицо Феликса, который, кажется, не был уверен в том, что ему позволено войти. Хёнджин, улыбаясь, кивает ему и откладывает карандаш. Руки болят, мышцы ноют от бесконечного марания бумаги в эти дни. — Оу, — удивлённо реагирует Феликс на количество пёстрых рисунков, разбросанных по кровати. — Ты и правда… только этим и занимался последние пару дней? — Прости, — искренне-виновато говорит Хёнджин, стараясь поймать его взгляд. Он и правда слишком увлёкся. И теперь ему было неловко от того, что он оставил Феликса и Джисона. — Сон-и мне рассказал, что у тебя и раньше такие порывы были, а потом пропали. И сейчас… я думаю, это хорошо, ведь так? Он улыбается этими своими лучезарными глазами, в то время как усаживается на кровать и аккуратно шуршит бумагой, разглядывая застывшие на ней фрагменты воспоминаний. — Ты правда видишь меня так? — изумлённо спрашивает Ликс, наткнувшись среди прочих рисунков на свой портрет. Хёнджину становится неловко. — На самом деле у меня не получилось изобразить так, как я действительно вижу… И… ну, я правда пытался… Феликс едва сдерживает добрый смех при виде румянца, что заливает Хвану щёки и уши. Он аккуратно складывает все рисунки в стопочку и откладывает на тумбочку, расчищая тем самым пространство на кровати. — Ты почти не спал в это время, я правильно понимаю? — Ну… — Я правильно понимаю, — заключает Феликс и приглашающе похлопывает по одеялу. — Сейчас как раз самое время. Хёнджин замирает на мгновение, будто бы действительно раздумывает над предложением. — Я открыт для объятий и ночных разговоров по душам, — дожимает Ли. — Чёрт, убедил, — смеётся Хёнджин и юркает под одеяло. Будто бы его действительно надо было уговаривать, хах. От Феликса, как всегда, пахнет солнцем, ветром и еловыми иголками, будто бы он только сейчас вышел из леса. Хёнджин надеется, что это всё же не так, потому что в таком случае он будет волноваться, думая о том, что этот хрупкий юноша ходит один где-то в недружелюбном тёмном лесу. — И почему ты отказываешься спать? — тут же спрашивает Феликс, стоит только Хёнджину удобно улечься к нему лицом. — Мне кажется, что я проснусь и всё это окажется сном, — чувствуя себя неимоверно глупо, делится Хёнджин. Феликс вздыхает. — Слишком нехарактерный страх для такого рационального человека, как ты. И аккуратно переплетает их пальцы. Вот сейчас Хёнджин кто угодно, но не рациональный человек. Он легонько сжимает его маленькую руку, будто бы проверяя, не обманывают ли его собственные ощущения. Хёнджин едва сдерживает улыбку, когда чувствует, как Феликс отзеркаливает его краткое пожатие. — Сплетничали обо мне с Ханом? — берёт он себя в руки и пытается подколоть друзей. — Угу, — наивно признаётся Ли. — Я же хочу узнать тебя лучше. — В таком случае узнавай лично. Джисон тебе столько нелепицы наплетёт, что ты и подходить ко мне не захочешь, — Хёнджин, по его скромному мнению, вполне умело прячет свою неловкость за привычным бубнежом в сторону друга. — Ну, как видишь, я здесь. И не просто подошёл, а даже в кровать лёг, — Феликс инстинктивно облизнулся и подмигнул ему. — Даже так? В таком случае мне интересно, что такого сказал Джисон, раз ты без предисловий сразу в кровать. Хёнджин, конечно, шутит, смущённый не самим фактом слов, а тем, что их сказал Феликс. Который, как он смиренно выяснил, нравится ему. А вот Феликс смотрел так, что Хван получал какие-то двоякие сигналы, но всё равно не мог оторвать от него глаз, взволнованный и умиротворённый одновременно. Ощущающий себя счастливым в этот короткий миг. — Ты так смотришь… О чём ты думаешь? — нарушил их внезапную молчанку Феликс, но играть в гляделки не прекратил. — О том, что через две недели мне нужно будет вернуться к обычной жизни, — как под гипнозом отвечает ему Хван. «К моей рутине, которая полна крови, флуоресцентного света и одиночества», — хочет мысленно добавить Хёнджин. Но в голове формируется только неозвученное: «К обычной жизни без тебя». Больно ли то, что Феликс ничего на это не отвечает? Хёнджин не знает, Хёнджин продолжает смотреть в кофейные глаза, утопая в золотых крохах света на их глубине.

***

Старые легенды легко стираются из памяти, особенно когда не осталось тех, кто может в них верить. Может быть, где-то под пылью веков и валяются до сих пор записи о созданиях, которые когда-то дарили веру. Веру, которая морским ветром надувает паруса судна человеческой жизни, ведя куда-то в утопию. На развилке жизни человек ищет лишь одну дорогу — ту, что приведет его к Счастью. Разве не его одного желает человек? Разве не в нём одном заключается смысл жизни? Никогда не быть голодным, не знать проблем, любить и быть любимым, жить в достатке — разве это не ответвления от понятия Счастья? У каждого оно своё, но так или иначе каждый жаждет его. А теперь объедини понятия Веры и Счастья. Представь существование Счастья как какого-нибудь божества, которому так же поклонялись, заповеди которого чтили и уважали. Только будучи искренно благодетельным, человек мог рассчитывать на божью милость. Посланником Счастья издревле называли маленького золотистого зверька, который обитает в глубинах леса и лишь изредка проносится золотым свечением между ветвей. Его случайно мог встретить каждый, и можно подумать, что благословение тоже мог случайно получить каждый, даже не особо благодетельный. Или же тот, кто только хотел таким казаться. Однако с чего люди взяли, что зверёк не может обладать собственным разумом, с чего взяли, что встреча с ним будет проходить под контролем человека? Человеческую натуру обнажает отсутствие контроля. При встрече земного и человеческого сущность зверька открывает все подлые желания людей, из-за чего он сам нередко подвергается опасности. За ним начинается охота. И возможность божьего благословения превращается в проклятье и для маленького зверька, и для человека. — И так было всегда? — прерывает рассказ Феликса Хёнджин. — Как? — Ну, то есть в самом деле у людей нет возможности получить это благословение? Я имею в виду твои слова о том, что встреча с этим вестником счастья всегда обнажает человеческую сущность. А, как известно, люди по своей природе жестоки. Феликс внимательно смотрел на сосредоточенное лицо Хвана в предрассветных сумерках. На нём читалась лёгкая грусть от всей этой истории, что заставило Феликса спешно прикрыть глаза, чтобы скрыть охватившее его волнение. — Нет. Так было не всегда. — Я тебе не верю, — тут же заявляет старший. Ли тут же распахивает глаза и обращает на Хвана взгляд а-ля «да как ты можешь?». — Смотри, ты сам сказал, что легенды, а вместе с ними и мифические существа исчезают потому, что пропадает вера в них. В каком случае пропадает вера? Лишь тогда, когда нет её неопровержимых доказательств. Значит, людей, которые были достойны этого счастливого благословения, либо чертовски мало и они молчали об этом, либо же их и не было вовсе. В конце концов, ты же не можешь знать наверняка, верно? Феликс не выдерживает и беззвучно смеётся, заслужив этим возмущённый удар по руке и хмурый взгляд. «Верно-верно, как я могу такое знать?» — в примирительном жесте поднимает он ладони, но смеяться не прекращает. — Не заводи такие разговоры, если не можешь говорить со мной серьёзно, — бубня, скрещивает руки на груди Хёнджин. — Прости-прости, я правда не думал, что ты настолько серьёзно к этому отнесёшься, — почувствовал укол вины Ли. — А как по-другому? Разве ты бы стал заводить этот разговор просто так? Поэтому можешь сказать, к чему это было? Я пусть и не глупый, но не допираю. Они выдерживают долгую войну взглядами, прежде чем Ли спрашивает в ответ: — И что это, по-твоему, должно значить? Может быть, я сказал это для того, чтобы развлечь симпатичного парня рассказом? Хёнджин хмыкнул. — За симпатичного спасибо, но у таких разговоров всегда есть цель. Смотри, предположение: мы лежим с тобой в одной кровати, сейчас ночь, время для откровений, вокруг сплошной лес и поля. — И-и-и? — тянет Феликс, заинтригованный ходом хёнджиновой мысли. — Ты рассказываешь мне про какое-то мифическое существо. — Ага, и зачем я это делаю? — по-лисьи жмурится Ликс, внутренне раздражаясь с того, что Хёнджин начинает говорить медленнее, специально растягивая слова. — Затем, что ты на самом деле язычник и хочешь принести меня в жертву богу счастья и стать счастливым? Давай, скажи, что я прав, психология преступников часто устроена таким образом — они счастливы, когда жертва в курсе его планов. Феликс долго смотрит в блестящие чёрные глаза Хвана, и серьёзность в его взгляде почти убеждает Феликса в намерениях, которых у него никогда не было. Он фыркнул со смеха, наблюдая за тем, как улыбка пытается скривить чужие губы, но их хозяин оказывал сильное сопротивление. — Я не девственник, у тебя ничего не получится, — ухмыляются губы перед ним. — А я — да, — быстро отвечает Ли. И тишина. Феликс поднимает взгляд с губ Хёнджина на его глаза. Тот смотрит со смесью шока, смущения и насмешки. — Я сказал это к тому, что ты не сможешь использовать меня в жертвенных ритуалах, где нужны девственники. А ты зачем? — Я… ну… чтобы ты знал? — то ли спрашивает, то ли утверждает младший, смело смотря в насмешливые глаза напротив. — То есть и в этом факте, и в твоём предыдущем рассказе я не должен искать подводные камни? Хёнджин прекрасно понимает, что шутливо, но давит на Феликса, который вроде как и хочет что-то сказать, прояснить, но не решается сказать прямо. А ему нужно прямо. Какие бы у него ни были отношения, он всегда отдавал предпочтение прямому контексту, без плавающих намёков. Сейчас же он осознаёт, что эта странная история Феликса была не просто так — был на его лице оттенок того волнения, по которому понятно сразу — это касается его сердца. Но каким образом? — Я подожду, пока ты поймёшь. Если будет совсем туго, то, так и быть, я скажу тебе. Когда буду уверен, что ты готов, — заверяет его Ли. Хёнджин подкладывает одну руку под голову, когда смотрит на золотые искры на дне глаз напротив, а другую с выставленным мизинцем чуть вытягивает вперёд, так, чтобы она оказалась между их животами. — Обещаешь? — поднимает руку выше, чтобы Ли точно заметил. Он смотрит на его палец и непонимающе приподнимает бровь. — Обещаю. Но зачем, — он указывает взглядом на протянутую конечность. — Чтобы скрепить обещание, конечно, — хмыкает Хёнджин и улыбается озадаченности Феликса. Это он его специально дразнит, делая вид, что раздумывает над тем, скреплять обещание или нет? По крайней мере, Хёнджин расценил это так. — Раз хочешь скрепить обещание, то давай так, — он легонько давит на хёнджиново запястье, прижимая руку обратно к кровати, и за тот момент, пока Хван непонимающе моргнул, оказался так близко к его лицу, что кончик его носа касался кончика носа Хёнджина. Что он?.. Не долго думая, Феликс чуть наклоняет голову и несмело касается губами чужих приоткрытых губ. Всего одно мгновение, лёгкий, будто бы совсем невесомый захват нижней губы, и всё, он отстраняется. — Подожд… — Хёнджин тянется за ним, чтобы урвать ещё немного, но его губы находят только тёплые пальцы. Он смотрит на Феликса с немым вопросом, и тот снова делает это. Светло улыбается. — Дай нам время, — просит он. И Хёнджин кивает, притягивая его в тёплые объятия. Он в состоянии понять, что ему дозволено, а что нет. В состоянии дать им ещё чуть-чуть времени.

***

Наутро Хёнджин думает, что вот этот Феликс, пришедший к нему в предрассветных сумерках, был всего лишь ночным видением — это просто гаснущие звёзды, обеспокоенные бодрствованием Хвана в столь поздний час, собрали весь свой свет и облекли его в образ Феликса. И тот с рассветными лучами рассыпался, уступая место солнцу. Хёнджин сонно и лениво улыбнулся, утыкаясь в подушку рядом, которая всё ещё пахла солнцем, ветром и еловыми иголками. Пахла Феликсом. Его состояние сейчас такое странное — он будто состоит из зефира или нежится где-то на ватных облаках. Состояние такое, будто Хван — единственный человек в мире, который не знает о существовании в нём темного и ужасного. Хотя знает. Как никто другой. Где-то на подсознании он понимает, что не увидит сейчас Феликса — тот слишком сильно любил стихийно появляться и пропадать на какое-то время. Но сейчас Хёнджин был уверен: младший не ушёл надолго. На улице всё так же стоит жара — знойный полдень работает с КПД в 200%, поэтому Джисон с Хёнджином, долго не думая, водрузили полотенца себе на плечи и резво пошагали к реке под палящим солнцем. Путь неблизкий, но, по словам Хана, вода там прохладнее, чем в том небольшой лесном озере. Друг подозрительно молчаливый, Хёнджин подмечает это не сразу, но достаточно быстро. Джисон шёл стремительно, разбивая подрагивающую жару полей вытянутой рукой, ласкающей склонившиеся к земле спелые колосья. Но он не лезет к Хану в мысли. Они дружат достаточно, чтобы Хван знал о том, что Джисон расскажет, когда разберётся в сути проблемы в своей голове. Холодная вода казалась благословением. Но даже нырнув в неё с головой, Хёнджин продолжал чувствовать, как пылают его губы после ночного быстрого поцелуя. Он касается губ под водой, трогает, когда выходит, и не перестаёт щупать, когда сидит и сохнет на чьей-то лодке, которую неведомый рыбак оставил тут много лет назад. — Ну? — неожиданно подаёт голос Джисон, усаживаясь рядом на носу лодки. — Каково это? — О чём ты? Джисон накидывает мокрое полотенце на волосы и смотрит вверх, туда, где слепящее солнце пряталось за облаком. — Быть влюблённым, — пожимает плечами Хан и смотрит на Хёнджина с искренним интересом в глазах. Но сам вопрос почему-то неприятно колет сердце. — Я будто не жил до этого, — коротко отвечает Хёнджин, потому что не уверен, что сможет в действительности описать весь тот спектр чувств, которые испытывает при одной только мысли о Феликсе. — Ты его почти не знаешь, — мрачно бросает Хан. Хёнджин в недоумении смотрит на него, и тот быстро спохватывается. — Я не имею в виду, что у тебя нет права любить Феликса, потому что ты не знаешь его так же долго, как и я. Просто есть одна вещь, которую ты не знаешь, и он… и я… Джисон не смотрит на Хёнджина всё это время, комкая в руках мокрую ткань шорт, но потом резко вскидывает голову. — Я боюсь, что ты не примешь его. Не поймёшь. Я… не хочу, чтобы он ещё когда-либо страдал. Хван молча кладёт ладонь на колено Джисона, слегка похлопывая, чтобы успокоить. Он хмурится от того, что пытается многое сказать, но слова в его голове всё никак не формулируются в предложения. — Я… послушай, я понимаю твои опасения. Когда-то я говорил, что любовь — выдумка глупых поэтов, и для меня она неважна, а важен комфорт и уверенность в человеке. Эта поездка… это место, кажется, многое во мне изменили, — он спотыкается на словах, потому что мысль резко вильнула в другую сторону. — Я долгое время думал о том, что мог бы построить семейную жизнь с Чаном. Ну или хотя бы пародию на эту жизнь. Он мне приятен как человек, я чувствую, что он надёжен, я… просто уверен в нём. Мы много работаем вместе и остатки свободного времени тоже проводим вместе. И я думал о том, что этот союз был бы… удобен? Нам обоим. Ты понимаешь, о чём я? Джисон коротко кивает, разглядывая мерцающую рябь на воде. — Я не могу вернуться к этой мысли сейчас, — заключает Хёнджин с каким-то обречённым вздохом. — Я застукал себя за тем, что отмечаю в памяти каждую секунду, проведённую с Феликсом, каждое его действие, слово. Мне тоскливо, когда его нет рядом. Мне страшно от мысли, что тоска станет моей повседневностью, когда я вернусь к своей рутине. Ведь я его не увижу, так? И эти мысли порождают в моей голове торг: я думаю о том, что если буду стараться усерднее, то смогу вырваться сюда, к нему. Ловлю себя на том, что могу брать больше выходных, чтобы примчать сюда и урвать хотя бы несколько минут вместе. Притом я не уверен, чувствует ли он то же ко мне. Это не так важно, если нет. Если он не будет против хотя бы просто общаться со мной — я буду счастлив. И благодарен. Я благодарен за то, что первой моей любовью оказался именно он. И сейчас, Джисон, скажи, мои мысли вяжутся с моими предыдущими представлениями о любви, как комфорте, уверенности и надёжности? — Нет, — тихо шепчет Джисон. — Вообще не уверен, что это говоришь именно ты. — Честно говоря, я тоже. Они некоторое время сидят в тишине, слушая неразборчивый шуршащий диалог листвы. — Это не безответно. Он также влюблён. И уверен в тебе, — внезапно прерывает тишину Хан и прикусывает язык. Не он должен говорить об этом. — Я должен слышать это от него. — Я знаю. Я не говорю тебе ничего нового — между вами всё ясно как день. Просто есть в Феликсе кое-что, что никак не вяжется с твоим пониманием жизни. — Джисон, — со смешком выдает Хёнджин, — любовь тоже не вяжется с моим пониманием жизни, но я вроде как неплохо справляюсь. Отношения это всегда об упорной работе двух людей, они не построятся просто так. Сейчас я чувствую себя готовым к этой работе. — Знаешь, друг, — Джисон впервые за весь диалог улыбается, — никогда бы не подумал, что увижу у тебя гармонию между этим, — он тычет пальцем в левую сторону груди, — и этим, — постукивает Хвана по виску. Хёнджин хмыкает тихо и снова тащит Джисона в воду, чтобы до конца смыть остатки этого откровенного, но достаточно тяжёлого диалога.

***

— Сон-и, я тебя ещё не вижу, но всё равно чувствую, что что-то не так, — кричит Феликс в момент, когда они едва заворачивают за угол дома. Он сидит на корточках и мелко рвёт капустные листы для того, чтобы зайчатам было легче их жевать. Хёнджин с Джисоном недоуменно переглянулись. Казалось бы, несколько часов на реке были наполнены весёлыми разговорами и попытками утопить друг друга — ни следа утренней мрачности. С чего бы Феликсу так говорить? — Расстроен, что не удалось утопить Хёнджина, — отшучивается Хан, развешивая на перилах уже изрядно подсохшие полотенца — солнце сегодня работает на славу. — Какой это по счёту лист капусты? — спрашивает Хёнджин, присаживаясь рядом с Феликсом. Тот казался задумчивым. — Думаю… третий? Не знаю, я нарвал несколько и покрошил им. Хёнджин смотрит на то, как зайчата уплетают зелень за обе щеки, в то время как Феликс ласково гладит то одного, то другого за ушами. Вот засранцы. — Ты их избалуешь, — сердито бормочет он, поднимая Вайта на уровень своих глаз, — вон смотри, какое у него пузо. Они и так целый день только и делают, что едят, а ты им тут ещё на блюдечке с голубой каёмочкой всё предоставил. — Они ещё маленькие, за ними нужно присматривать, — Феликс кладёт свою руку поверх запястий Хёнджина и слегка надавливает, чтобы он опустил зайчонка обратно на землю. — Нормальные зайцы непоседливые и постоянно носятся, а эти только родились и уже устали, — обличает животных Хван. Феликс в наигранном изумлении приоткрывает рот и закрывает уши не обращавшему на него внимание Блэку. — Ты не можешь так говорить про моих детей! — притворно восклицает Ликс, забирая зайчат себе на колени. Те, оторвавшись от еды, тут же принялись по очереди моргать своими глазами-бусинками, будто бы поддерживая осуждение Феликса. — Вы! — Хёнджин по очереди тыкает в каждого зайца указательным пальцем. — Забыли, кто ваш отец? На чьей кровати вы спите? Надо сказать, что к разумности этих двух зверьков Хван ещё немного не привык, потому был удивлён, как в первый раз, когда они, прижав уши, переглянулись и начали переводить взгляд с него на Феликса, не решаясь выбрать сторону. — Боже, Джинни, ты настолько душнила, что даже на зайцев наехал, — фыркнул Джисон. — Воспитывать можете вместе. Предвещая споры о фамилии, могу предложить заранее сыграть свадьбу. Оформлю свидетельство о браке и рождении детей на капустном листе. — Но ведь так всё равно будут споры о фамилии… — хмурится Хван, забирая себе чёрного зайчонка из рук Феликса. — Великий мыслитель Джисон, к счастью, и здесь может вам помочь, — он выдерживает интригующую паузу. — Возьмите двойную фамилию. — В таком случае, какая из них первая? — не успокаивался Хёнджин. В конце концов, спорить с Джисоном — его вторая профессия. — Может, мне ещё решить, кто из вас будет сверху? — раздражённо цокнул Хан. — Выбор будет не в твою пользу, Хван, тебе чисто в профилактических целях полезно… Хёнджин с размаху бьёт Джисона по ляжке, тут же быстро закрывая ушки ребёнку и шикая на друга по причине, что им ещё рано такое слышать. — Феликсу, видимо, тоже, — смеётся Джисон, проходя мимо светловолосого и щипая его за покрасневшие кончики ушей. Сам Феликс выдал возмущённое «эй!», и поддразнивающее внимание Джисона полностью переключилось на него. Хёнджин вроде и пытался слушать их препирательства, но отключил вообще всякую возможность к восприятию звуковой информации. Как-то завороженно он смотрел на то, как Феликс и Джисон смеются, перекидываясь поддразниваниями, а потом и вовсе начинают, ребячась, носиться по саду. Хёнджин был бы влюблён в этот миг, если бы уже не был безнадёжно влюблён в Феликса.

***

Чем-то это мгновение напоминало первый вечер здесь, только с небольшой сменой позиций. Он так же сидел на полюбившемся ему крыльце, солнце медленно катилось к горизонту, а его колени были облюбованы головами Феликса и Джисона, которых он поочерёдно кормил ягодами, слушая их довольное мычание. Ну и, признаться честно, он не лишал себя возможности кончиками пальцев прикасаться к тёплым губам Ликса, который либо не замечал этого, либо не придавал особого значения. Бывали моменты, когда его горячий язык неосторожно касался прохладных пальцев, и Хёнджин, пользуясь общей невнимательностью, тихо прикрывал глаза, убеждая себя не реагировать так ярко. Он же не влюблённая школьница, верно? Однако чувствует себя ей. Внезапно Феликс подрывается, садясь настолько ровно, что кажется даже напряжённым. Хёнджин с вопросом смотрит на него, однако взгляд младшего направлен куда-то за угол дома, будто он видит то, что недоступно зрению Хвана. Джисон тоже сонно приподнялся на локте, недоуменно наблюдая за нарушителем ленивой дремоты. Ликс в этот момент был чем-то похож на какого-то зверька, только двигающихся ушей на макушке не хватает. Так же внезапно, как и сел, Феликс поднялся и побежал по ступенькам, и счастливый крик его, кажется, доносился до самого леса, в котором так же счастливо поскрипывали ветви столетних дубов. — Хё-о-о-он! — голосит он и в следующее мгновение уже обвивает всеми конечностями тело незнакомого мужчины, который ловко поймал его под бёдра и закружил вокруг себя, наполняя пространство радостным смехом Феликса. Джисону и Хёнджину оставалось только недоуменно переглядываться, потому что никто гостей не ждал, да и сам Феликс не предупреждал, что придет его… его кто? — Ну всё-всё, малыш, слезай с меня, — слышится мягкий голос незнакомца и лёгкие похлопывания по бёдрам Феликса, побуждающие выполнить просьбу. Но тот отказывается, бубня что-то ему в шею. Не то чтобы Хёнджин ревнивец, но… скажем так, у него много вопросов и ещё больше претензий. Он прикусывает язык, потому что он не имеет права на эти эмоции по отношению к Феликсу. — Я знаю, что ты соскучился. Я тоже сильно скучал. Но тут есть другие… люди, — незнакомец смотрит на Феликса так мягко, что Хёнджину хочется зарычать. Феликс игнорирует, ластясь к старшему, будто котёнок. Он позабыл, где находится и кто вообще рядом с ним, потому что тоска по хёну слишком сильно въелась в нервы, чтобы можно было отпустить его по первой просьбе. — Не уходи больше так надолго, — слёзно шепчет младший на ухо. — Не уйду, — обещает он и всё же отцепляет прилипчивого Феликса от себя. — Обещаешь? — Конечно, лисёнок, — он лучезарно улыбается и щёлкает Ликса по веснушчатому носу. — А теперь давай мы не будем грубыми, и ты познакомишь меня со своими друзьями? Казалось, вечернее солнце снова вернулось в зенит — так светло стало вокруг от ослепляющей улыбки Феликса. Он поочередно смотрит в глаза Джисону и Хёнджину, и, кажется, за всё это время они никогда не видели его настолько взбудораженным. Хван готов был поклясться, что его взгляд блеснул жидким золотом. — Это Джисон, мой друг, он… — задыхаясь от эмоций, Феликс подбегает к ним. Джисон, заражаясь этой хаотичной энергией, тоже поспешно встаёт. — Он… — Я знаю, — мягкой улыбкой успокаивает его незнакомец. Он протягивает Хану изящную ладонь, — Ли Минхо. Думаю, наша встреча должна была произойти намного раньше, но… я задолжал Вам благодарность. Джисон смотрит мужчине в глаза, не моргает и, конечно, не видит протянутую руку, что делает паузу какой-то чрезвычайно неловкой. Впрочем, для Минхо это было, кажется, не особо важным, потому что прерывать зрительный контакт с новым знакомым он не особо торопился. Благо, Джисон всё же опомнился. Он вложил свою ладонь в протянутую руку, правда, это не выглядело, как принятое нормой строгое мужское рукопожатие. Так скорее вкладывают свою руку девушки, когда кавалер приглашает их повальсировать на балу — трепетно, нежно и застенчиво. — Вам не за что меня благодарить, — наконец отвечает Хан. — А встреча… должна произойти тогда, когда ей положено. У Минхо пронзительный взгляд. Казалось, что он общается с Джисоном без помощи слов, понимая скрытый смысл его размытых слов как-то совсем иначе. И он очевидно заинтересован в этом долгом обмене взглядами, потому как на Хёнджина поворачивается очень неохотно, даже немного забавно: сначала поворачивает голову в его сторону, а уже потом отводит глаза и медленно расцепляет руки. Феликс наблюдал за этим моментом с каким-то сдерживаемым детским интересом — блестящие в свете уходящего дня глаза, чуть закушенная губа и вечно норовящие приподняться уголки губ. Хёнджину дико хотелось обнять его в этот момент. Или хотя бы незаметно взять за руку, но из уважения к человеку, которого он хотел бы видеть рядом с собой, никаких попыток сделать это не предпринял. — А это Хван Хёнджин, он мой… — Минхо бросает лишь беглый взгляд на Хёнджина, перенося всё внимание на Феликса, который специально не продолжил фразу, заканчивая её невербально. И никакой детской непосредственности больше, только твёрдый, уверенный взгляд глаза в глаза. «Разговор глазами с Ли Минхо» — какая-то особая опция, недоступная для пользователя Хван Хёнджин, или что? Так или иначе он был рад тому, что Феликс назвал его «мой». Непонятно кто, конечно. Но… Хёнджину приятно было думать, что эта фраза не должна продолжаться. Он готов впервые в жизни кому-то принадлежать. — Уверен? — тихо спрашивает Хо, изгибая бровь. — Сам видишь, — хмыкает Ликс, ненавязчиво становясь чуть ближе к Хёнджину. Хвана одаривают не особо дружелюбным взглядом, и от этого становится как-то прохладно позвонкам. Есть что-то в этом человеке такое… морозное, пронзающее, из-за чего Хёнджин хочет закончить их знакомство в ту же секунду, как оно состоялось. — Господин Ли! — раздаётся со стороны дома. Бабушка Джисона с небывалой для своего возраста резвостью спускается со ступеней и глубоко кланяется. Хван недоуменно хлопает глазами. Кто он, чёрт возьми, такой? — Здравствуйте, не стоит, мы же каждый раз договариваемся отбросить формальности, — коротко смеётся Ли, аккуратно касаясь рук давней знакомой. Хёнджин только делает вид, что наблюдает за их коротким диалогом, на самом же деле он весь обратился в периферийные ощущения. Чувствует шаг Феликса позади, то, как он, приподнявшись на носочках, касается грудью его спины и опаляет тёплым дыханием чуть порозовевшее ухо. — В час пополуночи, — мягкие губы касаются мочки уха, и это определённо сбивает со смысла слов, — выйдешь ко мне в вишенник? Хёнджин заторможенно медленно кивает, чувствуя, как срывается в пляс сердце. Быть ночью с Феликсом наедине в столь прекрасном месте кажется сказкой. Если это сон, Хёнджин никогда не захочет просыпаться. Феликс отстраняется, напоследок незаметно для других, но ощутимо для Хвана проведя рукой вдоль линии позвоночника. Никогда несколько часов жизни не казались ему столь долгими.

***

Хёнджин впервые отмалчивался в традиционных беседах за ужином, даже пропустил мимо ушей то, каким нервным был Джисон, потому что сам Хван был не менее дёрганным. Он то и дело искал глаза Феликса, которые искрились весельем. Нет, его, конечно, отвлекал этот непонятный Минхо, потому что, во-первых, Ликс назвал хёном этого мутного человека, а к нему никогда так не обращался, хотя Хван очевидно старше, во-вторых, Хёнджин не может отрицать, что незнакомец настолько же безбожно красив, насколько и странен. Хван уходит в душ, чтобы хоть как-то скоротать время — где оно, блин, идёт быстрее, чем не под каплями воды? А ещё это было воспринято сознанием Хвана как попытка бегства от Джисона, которому на самом-то деле сейчас было не до него — слишком он был увлечён новым знакомым. Хёнджин спросит у него позже. Хёнджин откровенно маялся. Бездумно (и бесшумно) бродил по дому, даже накидал какой-то новый рисунок, но так и не смог занять руки. А время всё ещё стояло на месте. Так и замерло на этой ублюдской полуночи. Феликса также нигде не наблюдалось — просто испарился в воздухе после ужина, перекинувшись какими-то странно-серьёзными взглядами с Минхо. Хотя для Хвана тут всё странно — несовпадение цикла цвета деревьев и кустарников, волосы Феликса, которые заметно отрастают, но без тёмных корней; сам Феликс, который непонятно как исчезает и появляется; электричество в этом доме — практически единственном на опушке леса; зайцы эти в конце-то концов. Счастье самого Хёнджина. Всё это так странно. Но от этого не менее хорошо. — Так, парень, — раздаётся угрожающее где-то из-за спины. Хёнджин понимает, кто к нему обращается, потому медленно прикрывает веки, выдыхая. — Я знаю, куда ты собираешься. Если Феликс хотя бы на секунду разочаруется в своём выборе, если ты его расстроишь, я лично из тебя удобрение сделаю, — прошипел Минхо Хёнджину в лицо. И да, этот парень был пугающим. Это раздражало. Но не то чтобы Хёнджин собирался оправдываться и в чём-то его уверять. — А ты ему кто? Отец? — так же шипит Хван в лицо напротив. — Не лезь в жизнь к другому человеку. — Тебе стоит поверить, я ему больше чем отец, мать, брат, сват, муж — кто там у вас, людей, ещё есть. Он позвал тебя, потому что я разрешил. Прошу не забывать об этом. Одно моё слово — и ты никогда его больше не увидишь, ясно? — Одно моё слово — и Джисон никогда больше не заговорит с тобой, — хмыкает Хван уверенно. Ну да, он блефовал, но кто сказал, что грязные приёмчики нельзя использовать? Тем более на вспыльчивый темперамент Ли это очевидно работало. — Ты имеешь представление, кто я? — Могу задать тебе встречный вопрос. Но сейчас я могу попытаться ответить на твой: сейчас ты гражданин, который нарушил один из законов конституции. Ц-ц-ц, не стоит угрожать направо и налево, если в следующий раз не хочешь встретиться в суде. Тут, впрочем, Хёнджин тоже блефовал. Он вообще мастер спорта по блефу. Но какое-то особенное это удовольствие — препираться с этим Минхо.

***

В конце концов Хёнджин решил выйти из дома пораньше. Надо ли говорить, что шёл он чуть ли не вприпрыжку? Всё-таки за всё время отпуска у него не было вообще никаких конфликтов, даже повозмущаться не на что! А на работе, вообще-то, он только этим и живёт. У него всё ещё было около получаса до назначенного времени, поэтому Хёнджин по канону всех принцесс взял с собой ещё и небольшую корзинку, чтобы пособирать ягод по пути — слишком уж сильно ему полюбилось это занятие. Даже интересно, чем он будет заниматься в городе за отсутствием там этих прикольных кустов. Хотя Хёнджин предполагает, что в городе будет не до того — рабочая рутина снова утянет его в свои пески, снова лаборатории и люминесцент вместо солнца. Он как-то загрузился, пока собирал дикую малину. Действительно ли он уверен в чувствах к Феликсу? Может быть, это просто желание любить, а не сама любовь? Если всё же отвечать «да», то согласен ли сам Ликс уехать с ним? Покинуть дом? С Хёнджином, человеком, которого он знает меньше месяца. Хван Хёнджин не был любителем самоанализа и, несмотря на свою рациональность, большую часть времени жил на ощупь. И сейчас копаниями заниматься тоже не хотел — боялся, что может отрыть внутри много неприятного. Потому решил для себя пару пунктов. Если Феликс будет склонятся к «нет», то Хван просто вернётся к своей обычной жизни и ничего от этого не потеряет. Но если Ликс скажет «да», то Хёнджин бросит все силы на борьбу за их отношения. Хёнджин смакует практически каждый свой шаг, действительно наслаждаясь теплом безоблачной летней ночи и лёгким дыханием, которое он приобрёл здесь, несмотря на неожиданные любовные волнения. Признать чувства к Феликсу оказалось неожиданно просто, как вставить последний пазл в уже готовую картину — легко, но как-то по особенному трепетно. Назначенное место встречает его опадающим розовым водопадом из вишнёвого цвета, облетающего с ветвей. Прелестно. Он бы хотел это запечатлеть, но всё, что способен сделать — восхищённо окинуть взглядом небольшой нежно-розовый вишенник, надеясь хотя бы так закрепить в душе то чувство восхищения миром. Феликса здесь не оказалось, зато на траве, среди деревьев, был расстелен бежевый плед с подушками. Уголки губ нервно дёрнулись, и Хёнджин аккуратно присел, ставя корзиночку с добытыми ягодами рядом. Тишину разбавляла полуночная песнь соловья. Как-то раз Феликс сказал, что его песня — гимн верности луне. Хёнджин тогда как-то по-злому сказал, что слишком уж много почестей этому спутнику. Сейчас уже так не думал, потому что и самому хотелось посвятить ей песню. Хёнджин разглядывает светящийся холодным светом шар на покрывале небосвода. Искорки звёздочек кажутся ему крошечными капельками лунных слёз, которые так же обжигают холод небес, как и солёные дорожки, бегающие по щекам. Это сравнение кажется ему красивым. Он беззвучно смеётся оттого, что чувствует себя поэтом-эстетом. Причём впервые в свои почти тридцать. Шорох травы Хёнджин скорее чувствует, нежели действительно слышит. Не отрывая взгляда от серебряного диска, Хёнджин спрашивает отвлечённое: — По типу личности ты бы отнёс себя к Солнцу, Луне или Звёздам? — мягко разряжает тишину его голос. Но ответа не последовало. Хёнджин в недоумении повернулся в сторону, откуда, по его мнению, доносился шорох, но Феликса там не находит. Зато встречается глазами с гостем из своих снов. В холодном серебряном свете его золотистая шёрстка сияла ещё более тёплым искристым светом. И когда взгляд Хёнджина пересекается с охристыми глазами, в которых знакомо сияли крохи света, внутри поднялась волна чего-то леденящего. Ледяной холод коснулся кончиков пальцев, студёными руками обнял сердце и пополз выше, захватывая разум в когти морозной бесчувственной ярости. Зверёк наблюдал за ним, склонив набок мордочку, считывая все реакции, а Хёнджину хотелось поймать его, голыми руками разорвать это до ярости идеальное светлое существо на части. Перед глазами Хёнджина уже калейдоскопом мелькали картинки. Ему нужно сделать всего два шага. Зверёк не шелохнётся — доверяет. Поймает, почувствует солнечный свет, запутавшийся в мягком мехе, и разорвёт на клочки, пачкая в крови всего себя, стволы вишнёвых деревьев, изумрудную траву и заботливо постеленный бежевый плед. Хёнджин почти чувствует, как горячие струйки крови обжигают его руки, стремясь от ладоней к локтям, но в этот момент в ужасе моргает. И видит в эту долю секунду все те ужасы, которые он видел благодаря человеческой жестокости: застывшие в немом крике мёртвые лица, ледяную серую кожу, грязно-фиолетовые синяки и даже присохшие к земле внутренности. Привычные ужасы отрезвляют его. Пелену ярости вытесняет отвращение к самому себе. Противно. Хёнджин силой смежает веки и падает на траву, закрывая своё лицо руками. Секундное желание убить, по ощущениям, каплей дёгтя сгноило всё то чистое и светлое, что в нём когда-то было. Он не убирал рук от лица. Больше не хотелось подставлять его под кристальный свет. Хёнджин планировал ближайшую вечность топить себя в отвращении, раскаянии и стыде, но вечность прервалась неожиданно быстро — он вздрогнул, ощутив вес на своей груди и щекочущее касание к своей шее. Это сказочный золотошёрстный лисёнок доверчиво лёг на него, прижавшись мордочкой к сгибу его плеча. Хёнджин приподнял руки выше, чтобы не дай бог не коснуться волшебного существа. Вдруг желание причинить вред проснётся снова, но в этот раз он его не сдержит? — Лучше тебе уйти, — сквозь плотно сжатые зубы прошипел он, отчего-то уверенный, что его поймут, — я могу не выдержать этого ещё раз. Внезапно вес зверька стал намного больше, а сам он будто увеличился в размере. И едва Хёнджин из любопытства убрал руки со своего лица, как почувствовал тёплые губы на своих. Он замер в недоумении, приоткрыв рот. Однако это чувство быстро прошло, когда его расфокусированный взгляд отметил золотые волосы, прядками падающие на его лицо и щекочущие кожу щёк. Феликс. Счастье, смешанное со странным облегчением, ощущалось эйфорией. Поэтому, не думая больше ни секунды, Хёнджин запустил руку в шелковистые волосы, притягивая парня ближе к себе и углубляя поцелуй. Феликс отвечал ему охотно, медленно, но неумело, как старательный ученик. Хёнджин не сдержался и положил руку ему на спину, с удивлением ощутив под пальцами бархатистую кожу. И удивился настолько, что даже оторвался от желанных губ. Феликс смотрел на него с явным недовольством в сверкающих глазах, но Хёнджин в них не смотрел. Он был занят тем, что краснел, как маленькая девственница, от обилия голой кожи. — Ты без одежды, — в конце концов потрясённо проговорил он. Феликс солнечно улыбнулся и склонил голову набок, словив хёнджинов взгляд. — Да, животные её не носят. — Ты не животное, — в состоянии, похожем то ли на транс, то ли на опьянение, ответил Хёнджин. — Верно, но был им парой минут ранее, — тихо рассмеялся Феликс, и Хёнджин чувствовал его смех всем своим телом. И он гладил спину этого солнечного существа, позволяя кончикам пальцев падать в впадинку позвоночника, и он смотрел на небо, на луну, на вышитое звёздами тёмное покрывало, и он улыбался, как не улыбался никогда в жизни. Счастье накрыло его тёплым одеялом, и он прижал Феликса к себе. Хёнджин наконец понял.

***

Чем дальше Хёнджин отдалялся от деревни, тем сильнее его клонило в сон. Он как мог держал в голове образ Феликса. Феликса, у которого слезинки в глазах блестели драгоценными бриллиантами, которые он трепетно сцеловывал, обещая, что вернётся на выходных. Он бы остался, если бы смог, но не мог поступить настолько безрассудно и забить на работу, переступить через чувство ответственности. Хотя что-то внутри отчаянно этого требовало. Он не сомкнул глаз ночью, разговаривая с Феликсом без устали, сохраняя в памяти каждое его слово, каждую эмоцию и каждый взгляд. Всё до мелочей, включая расположение веснушек на его лице. Он трепетно сохранил его портрет и боялся забыть даже малейшую деталь. Он привалился к стеклу маршрутки, прикрыв глаза. Его голову потряхивало, но спать хотелось невыносимо сильно, поэтому он решил поддаться этому желанию. За закрытыми веками в золотистых лучах сиял образ Феликса. И чем глубже Хёнджин погружался в сон, тем сильнее в его памяти размывался образ, оставляя после себя только слепящий солнечный свет и ощущение бесконечного счастья. И чуть ощутимое горькое послевкусие.

***

Вернувшись домой, он не мог избавиться от ощущения, что забыл нечто очень важное. Но нет. Вроде никаких поручений по работе не было. Важных вещей он с собой не брал. Джисона? Так тот сам пожелал остаться в деревне ещё ненадолго. Тянуло обратно и наутро перед работой. Ощущение потери не покидало. Он что-то забыл. Это не Джисон и не работа. Но что-то не менее важное. Инструменты валились из обычно стальных рук, люминесцентный свет с такой силой резал ему глаза, что голова, казалось, вот-вот расколется пополам. Пришлось принять сильные успокоительные, чтобы избавиться от непонятной внутренней тревоги. Препараты работали, но нутро всё равно было напряженно, чувство потери холодом разливалось где-то в районе груди, но Хёнджин только нервно посмеивался. Ну не мог же он так соскучиться по Джисону, верно? Или мысль о том, что он ещё долго не поест домашней еды, так его дизморалила? В конце концов он свалил всё на то, что просто-напросто отвык от ощущения отпуска и чувства отрицания после его окончания. Да, именно так. Со вздохом он вернул себе концентрацию и натянул на лицо медицинскую маску. Вскрывать людей надо со всем вниманием.