Лед внутри тебя

Аня удобно расположилась на мягком диване просторной гостиной квартиры Кости, в то время как тот тихо возился на кухне, занятый готовкой уже какое-то время. Преображенская счастливо улыбнулась, вспоминая, как полчаса назад партнер с непробиваемой, неоспоримой уверенностью доказывал ей, что справится с ужином самостоятельно, а затем вернулась к разглядыванию ленты в социальной сети. Две недели назад они вернулись с японского этапа Гран-при, одержав вторую по счету победу — безусловную и абсолютно заслуженную. И, конечно, на личных страницах оба фигуриста поделились полюбившимися снимками, что теперь постоянно попадались Ане, которую отмечали все фан-группы, публиковавшие новые фотографии с турнира и репостившие истории спортсменки, которые она изредка выкладывала в перерывах между тренировками. Кликнув на один из таких постов, который, как оказалось, дублировал ее собственный, опубликованный уже на борту самолета по пути в Москву, Преображенская вдруг застыла, а затем каким-то странно-порывистым движением дотронулась до кулона на шее. Она неизменно носила его вот уже месяц, никогда не снимая, но скрывая под одеждой, стараясь не показывать никому — лишнего интереса со стороны посторонних людей, вопросов от журналистов и коллег не хотелось. Она улыбнулась и мечтательно опустила глаза, вновь пробегаясь взглядом по фотографии, а затем и подписи к посту. На снимке фигуристка, сжимая пышный яркий букет, свободной рукой обнимала ликовавшего партнера. Костя победно вскинул ладонь в радостном жесте — только они и тренеры знали, каким трудом далась им золотая медаль последних двух стартов и скольких усилий стоило оказаться на почетной вершине пьедестала. И потому они оба широко улыбались, чувствуя такую приятную тяжесть сиявших на груди наград и ощущая настоящее счастье от осознания того, что они смогли — справились, сделав все от них зависевшее, не подвели себя и тренерский штаб. Перед вылетом в Японию Костя решился на еще один очень серьезный, но непременно важный разговор — теперь уже в присутствии Максима и Павла Александровича. Поняв, что конкретно стало причиной столь странного сбора едва ли не всей команды, работавшей с фигуристами, Аня пришла в ярость: и чем только партнер думал, когда планировал подобное! Поначалу ей действительно показалось, что Воронцов решил пристыдить ее, прилюдно напомнив о том, что она должна была соблюдать назначенную врачами диету, часто и хорошо питаться, чтобы полностью восстановиться к стартам в Пекине, и соблюдать режим, однако на деле все оказалось не совсем так. Уже после, чуть сильнее обычного хлопнув дверью машины, фигуристка все же согласилась выслушать партнера: Костя лишь хотел убедиться, что с ней все действительно было в порядке, потому и позвал Максима, который отказался разглашать какую-либо информацию без присутствия фигуристки, а Загорскому столь же необходимо было удостовериться, что со здоровьем его спортсменов все было хорошо и оба могли тренироваться в полную силу, усложнив контент к этапу. Да, Воронцов признался, что его беспокоило питание партнерши, и отчасти именно это стало причиной того разговора, но не основной — они решительно планировали добавлять новые, более дорогие по стоимости элементы в произвольной, а значит, нужно было знать наверняка, что в отношении здоровья Ани это не станет ошибкой. Покачав головой и вернувшись к посту, фигуристка прочитала подпись, которую сама же и напечатала, пока на соседнем кресле салона самолета, справа от нее, мирно спал Костя: «Этот месяц был одним из самых сложных в эмоциональном и физическом плане — два старта с перерывом всего в две недели, смена часовых поясов и бесконечные тренировки. Были ошибки, промахи, травмы, но мы справились со всем. И все благодаря нашим чудесным тренерам и врачам, близким, которые неизменно поддерживали нас с Костей и переживали за наши выступления. Спасибо! Мы сердечно благодарим и вас, наши самые-самые чуткие зрители: за добрые слова, безусловную веру и бесконечные подарки. Это и ваша награда тоже!» Листая невероятные снимки, прикрепленные к публикации, спортсменка наконец осознала, какой путь она прошла за эти несколько месяцев, сколько упорной, тяжелейшей работы было проделано не только ими с Костей, но и всем тренерским штабом Павла Александровича, огромной командой профессионалов, ни на минуту не оставлявших спортсменов, всегда готовых ответить на любые вопросы, подсказать и скорректировать что-то, отругать, когда нужно, и подбодрить, если мотивации почти не оставалось. И, казалось, впервые за все время Преображенская позволила себе гордиться собственными достижениями, потому как знала — начинать заново всегда было намного сложнее. Но тем интереснее был ее путь в спорте — с триумфальными победами и обидными поражениями. — Аня, — послышалось задумчивое с кухни. Преображенская вскинула глаза, отложив телефон в сторону. Голос Кости звучал непривычно взволнованно, а потому она тут же поднялась на ноги, сильнее кутаясь в теплый вязаный плед — подарок Татьяны, который она сама смастерила и очень просила дочь передать Воронцову и лично поздравить его с очередной победой. — Что-то случилось? — фигуристка подошла ближе к вошедшему в просторный зал Косте, который нервно сдвинул брови к переносице, отчего на гладком лбу проступили морщины, добавившие ему пару лет. — Звонил Иван Анатольевич, Маргарите Сергеевне стало плохо, что-то с сердцем, — в его глазах читалась нескрываемая тревога, а губы были беспокойно сжаты в одну тонкую линию — здоровье близких всегда было самой трепетной темой для Кости, его уязвимым местом и главной слабостью. — Поедешь к ним? — прочитала по одному только выражению его лица Аня. Воронцов коротко кивнул в ответ, продолжая пристально вглядываться куда-то вдаль и размышляя о том, как сократить дорогу до подмосковного дома Антоновых. — Я с тобой. Она коснулась его предплечья, сочувственно сжимая руку партнера. Было видно, что Костя испытывал вину за то, что их планы сорвались так внезапно и неожиданно. Это был один из тех редких вечеров, когда Аня согласилась остаться у спортсмена, а потому они оба очень дорожили проведенным вместе, наедине, временем, дарившим спокойствие и привносившим немного размеренности в бешеный темп их жизни. И этот день не должен был стать исключением: после тренировки они заехали в супермаркет, чтобы купить продуктов к ужину, долго разглядывали продукты на витринах, споря о том, что все-таки будут готовить, а затем так же ответственно выбирали фильм, однако случилось так, как случилось, и изменить что-то было уже невозможно. — Брось, Костя, у нас будет еще так много времени, — она с теплотой провела рукой по его сжатым скулам, понимая, что таких простых, будничных вечеров у них впереди еще тысяча, а затем добавила: — Здоровье Маргариты Сергеевны сейчас намного важнее. Воронцов кивнул, оставляя на тыльной стороне ладони партнерши быстрый поцелуй, а затем направился в спальню — нужно было скорее переодеться, чтобы добраться как можно быстрее. Чувство необъятной, разрывавшей сердце тревоги, зародившееся внутри в момент, когда он услышал встревоженный голос дяди в трубке, с каждой минутой нарастало — ведь он мог просто не успеть. И Костя бы очень хотел, чтобы Аня была рядом в тот момент, когда он, зайдя в дом Антоновых, встретится с серыми глазами Ивана Анатольевича, всегда так тяжело переносившего плохое самочувствие жены — особенно после того, как год назад она едва пережила серьезнейший инфаркт. Однако допустить этого было нельзя: незачем фигуристке было ехать в такое позднее время за пределы Москвы холодным ноябрьским вечером, чтобы в очередной раз увидеть боль в глазах партнера, почувствовать его страх и слабость: Маргарита Сергеевна значила для Воронцова так много, что потерять ее казалось чем-то невозможным — она всегда была той единственной, из-за кого Костя старался оставаться человечным и благородным, сохранял чувственность и доброту, боясь разочаровать женщину, вложившую в него столько материнской любви и нежности. Но завтра им с Аней нужно было с самого утра быть на тренировке — начиналась серьезная подготовка к чемпионату Европы, который они, теперь уже без всяких сомнений, намеревались выиграть. Поэтому спортсмен, видя, что Преображенская открыла дверцы шкафа, собираясь достать свитер, тихо позвал Аню по имени. Она оглянулась, и на лице ее читалось столько сочувствия, виднелось бесконечное желание помочь, быть рядом, что сердце Кости сжалось от понимания того, как сильно могли задеть партнершу слова, которые он намеревался произнести. Однако желание оградить Аню от любых проблем оказалось сильнее: на улице бушевала метель — наступление зимы совсем не радовало погодными условиями, — а на дорогах то и дело случались аварии. Да и сбивать с таким трудом выстроенный режим не хотелось — не хватало еще, чтобы из-за него Аня вновь сорвалась и начала пропускать приемы пищи, часы отдыха и пренебрегать сном. — Послушай, — начал он, тяжело выдыхая и потирая переносицу, — незачем тебе ехать в такую погоду, да еще и ночью. Завтра с утра на тренировку. Я уверен, что с Маргаритой Сергеевной все будет в порядке, — солгал он, подавляя бесконечно сильное желание взять Аню с собой и разделить с ней беспокойства за дорогого человека. Костя, конечно, знал о проблемах женщины со здоровьем: год назад она перенесла инфаркт, а потому последствия болезни часто отражались на ее самочувствии. Однако Ане вдаваться в это было не нужно — не сейчас, когда она, такая уставшая и нуждавшаяся в том единственном за десять долгих и суетливых дней выходном, что у них был этим вечером, стояла перед ним в этой смешной и до жути неуклюжей длинной футболке с рисунком Гарфилда и нелепым пучком на голове, с такой искренностью в глазах и всеобъемлющей любовью в душе. — В том-то и дело, Костя, — возразила она, сложив руки на груди и недовольно поджав губы. — Я волнуюсь: мало ли что может случиться по дороге. Аня помнила, каким опасным и темным был подъезд к поселку, в котором жили Антоновы. Дорога через лес наверняка была теперь разбита: после проливных дождей внезапно наступили морозы, а потому многие водители жаловались на качество дорог, а в новостях то и дело появлялись кадры жутких аварий. Да и отец несколько раз обмолвился о том, что за пределами Москвы дела обстояли намного хуже, чем в городе, где автомобильные полосы хотя бы немного расчищали. К тому же, страха за жизнь и здоровье Кости добавляла и бушевавшая целый день метель — с такой видимостью, измотанного после утренней тренировки, отпускать спортсмена одного совершенно не хотелось. — Я вернусь совсем скоро, обещаю. Она хотела было возразить, но Костя не оставил ей и шанса. Он быстро вышел из комнаты, оставляя растерянную Аню стоять посреди темной спальни со свитером в руках, а через пару секунд дверь в квартиру с шумом захлопнулась, отчего по телу спортсменки вдруг пробежали тысячи мурашек. Преображенская напряженно выдохнула, оседая на кровать и откладывая одежду в сторону: и как только ему это удавалось? — Надеюсь, что ты сказал правду, Воронцов, — тихо прошептала она, закрывая лицо руками и прикрывая уставшие веки. В душе разрасталась жгучая тревога.

***

Спустя почти четыре часа, когда Аня, свернувшись в маленький клубочек, тщетно пыталась уснуть в такой огромной и непривычно холодной постели, Костя наконец ответил на ее сообщение. Фигуристка уже успела надумать тысячу причин, по которым он все еще не прочитал, не позвонил, не дал даже намека на то, как обстояли дела, и потому Преображенская начинала волноваться уже не только за Маргариту Сергеевну, но и за партнера. «Маргарите Сергеевне лучше. Совсем скоро буду рядом. Целую, К.» Такое короткое, но отчего-то очень теплое и почти несвойственное Воронцову сообщение не вызвало у Ани долгожданного спокойствия, не позволило почувствовать себя лучше: несмотря на то, что она всей душой желала, чтобы партнер поскорее оказался дома, новость о столь позднем возвращении не радовала. Взглянув на часы, Аня ахнула. Была уже половина первого ночи, а за окном продолжал бушевать снежный ураган — свист ветра доносился даже через плотно закрытые окна. Поэтому, быстро напечатав беспокойное «Может, переночуешь там?», фигуристка откинула тяжелую голову на подушки. Хоть Костя и написал, что все было в порядке, Ане продолжало казаться, что по дороге с ним непременно что-то случится. Она боялась, что спортсмен может уснуть по пути, хотя знала, что он бы такого ни в коем случае не допустил — партнер всегда ответственно относился к таким вещам, а потому не стал бы пренебрегать собственным здоровьем и жизнью. Но желание Воронцова поскорее вернуться к ней, провести вместе хотя бы те недолгие несколько часов, что у них остались, было столь сильным, что фигуристка чувствовала — он обязательно будет давить на газ, мчась по заснеженному шоссе, погруженный в тяжелые мысли. Телефон вдруг тихо пиликнул, оповещая о новом сообщении и отвлекая от раздумий: «Перестань паниковать, Преображенская. Я уже выехал». Аня тяжело вздохнула, глядя на тускло горевший в ночи экран, свет которого все еще немного резал глаза, и перечитала короткое смс. Ничего не ответив, она закрыла приложение и отложила смартфон на прикроватную тумбочку, делая свет ночника ярче. Вот уже несколько часов ее глаза нещадно слипались, прося о долгожданном и таком необходимом отдыхе, однако фигуристка всеми силами отгоняла сон — ожидание вестей от Кости было невероятно томительным, но без уверенности в том, что с Маргаритой Сергеевной и им самим все было в порядке, лечь было невозможно. Промучившись еще около получаса в борьбе с усталостью, Преображенская не заметила, как все же провалилась в сон даже с ярко бившим в глаза светом. Последнее, что помнила Аня было то, как она, сражаясь с желанием наконец опустить гудящую голову, буквально разрывавшуюся от бесконечных мыслей, на мягкую подушку, хранившую запах любимого человека, прибавила звук телевизора. На часах было три часа ночи, а на сердце — неподъемная тяжесть, тупая боль, вызванная чем-то странным, необъяснимым: за два часа Костя почему-то так и не доехал, а ее сообщения оставались непрочитанными. Поэтому теперь, проснувшись от жуткой трели, доносившейся откуда-то из коридора, Аня испуганно подскочила на кровати. Суетливо оглянувшись по сторонам, она заметила пробивавшийся сквозь шторы свет утреннего солнца. Резко повернувшись, она провела рукой по простыне и лежавшей рядом подушке Кости — правая сторона постели так и осталась нетронутой, а телевизор все еще работал: показывали какую-то утреннюю новостную передачу. Быстро опустив ноги на холодный пол и забывая надеть затерявшиеся где-то под кроватью тапочки, Аня бросилась в коридор: быть может, это был Костя? Вспомнив о партнере, Преображенская тут же вернулась к тревожным мыслям, закрадывавшимся в течение всей ночи, тот беспокойный сон, охвативший ее — но ведь у спортсмена были свои ключи, почему тогда он звонил в дверь? Напрочь забыв о том, что она была одета только в растянутую и до жути нелепую серую футболку и совсем короткие шорты, Аня порывисто распахнула дверь — они ведь никого не ждали в гости, а скрывать что-то от Кости или стесняться его, человека, который успел коснуться, казалось, каждого сантиметра ее тела, не было смысла. Да и не до этого было: скорее бы просто увидеть его, убедиться, что он здоров и в порядке! Однако перед собой Аня увидела совершенно не того, кого жаждало наконец вновь встретить скулящее сердце, крепко прижавшись к сильному телу — на лестничной клетке стоял Иван Анатольевич. Одетый слишком небрежно для вечно собранного и ответственного чиновника, будто вынужденный внезапно встать посреди ночи, он натянул первую попавшуюся рубашку несколько часов назад и теперь был совсем не похож на себя. Его лицо было странного сероватого цвета, а глаза, казалось, совсем выцвели от переживаний и недостатка сна. На высоком лбу проступали глубокие морщинки, а руки были как-то неестественно опущены по обе стороны в бессильном жесте. — Иван Анатольевич? — изумленно спросила она, не двигаясь с места, так и оставаясь стоять босыми ногами на холодной плитке. В голове тут же начали появляться страшные мысли о том, что жуткое предчувствие, мучившее ее с той секунды, как Костя переступил порог квартиры, оказалось правдивым. Она нервно сглотнула, а затем все же спросила, собрав в кулак последние силы рассудка: — Что случилось? Смысла задавать лишних вопросов не было — ровно как и времени на это. Ожидание слов, которые вот-вот болезненной, оглушительной волной обрушатся на нее, осознание, что что-то страшное заставило Антонова лично приехать в квартиру племянника, который несколько часов назад покинул его дом, было таким ясным, что Аня и не заметила, как ноги вдруг подкосились, а перед глазами поплыло. Поймав едва сумевшую удержать равновесие фигуристку за локоть, Иван Антонович испуганным, но оттого не менее скорбным взглядом окинул Аню. Она продолжала выжидающе смотреть на него даже сквозь туманную пелену, окутавшую взгляд, а губы ее задрожали — так, словно она и сама все поняла, почувствовала еще ночью, в очередной раз очнувшись от кошмарного сна и не обнаружив рядом Воронцова. — Что случилось, Иван Анатольевич? — повторила она, стискивая зубы и крепко цепляясь за бережно придерживавшую ее руку — Аня должна была услышать это. — Машина Кости перевернулась. Он в реанимации.

***

Она не знала, как Антонову удалось уговорить ее надеть теплые вещи и подождать, пока он найдет документы Кости, необходимые в больнице. Аня, поначалу рвавшаяся на улицу и кричавшая так пронзительно, что сердце Ивана Анатольевича каждый раз замирало, теперь молчаливо и совершенно отрешенно сидела на переднем сиденье иномарки мужчины. Все ее мысли были заняты Воронцовым: как только могла она отпустить его одного? Как допустила, чтобы все это случилось? Почему не позвонила, не заставила остаться дома у родных? Тысяча вопросов почти физически ощущалась в воздухе вместе с сильнейшим чувством вины, окутавшим Аню и заставившем ее сжавшееся тело дрожать даже в теплом пуховике. Она не слышала и не хотела слушать того, что говорил Иван Анатольевич, не реагировала на его аккуратные прикосновения, отчего мужчина пугался еще больше — видеть фигуристку в таком состоянии и не иметь совершенно никакой возможности помочь ей было хуже всего. Казалось, его волнение не могло сравниться ни на сотую с тем, что ощущала Преображенская, однако мужчина понимал и это: он отлично помнил, с какой тяжестью и страхом звонил Косте вечером, совершенно растерянный от того, что происходило с женой, потерять которую значило бы потерять любой смысл жить дальше. Хриплый голос Воронцова, которого успел увидеть Иван Анатольевич, подорвавшийся от звонка дорожного инспектора, все еще стоял в ушах: племянник, едва не задыхаясь от тяжести в груди, просил только об одном — сделать так, чтобы Аня была в порядке. Остановив машину возле центрального входа в больницу спустя время, Антонов в очередной раз с сочувствием посмотрел на спортсменку. Ее бледное, сильно осунувшееся лицо не выражало никаких эмоций, кроме бесконечной тоски, искаженное болью от неизвестности, а совсем тонкие руки были неестественно сложены на коленях — она так ни разу не шелохнулась за все время, что они добирались до клиники, в которую по просьбе Ивана Анатольевича привезли после аварии Воронцова — именно здесь работали лучшие врачи, имевшие до этого дела с серьезными травмами у спортсменов мирового уровня. — Аня, — он дотронулся до ее ледяных прозрачных ладоней, и от этого холода по телу пробежали мурашки. — Есть вероятность, что нас не пустят к нему сейчас. Она подняла потерявшие свет, почти безжизненные глаза и горько, пугающе усмехнулась: — Знаете, Иван Анатольевич, за последний час я перебрала в голове все возможные варианты того, что может случиться. И если из всех исходов, что успело подкинуть мне сознание, сбудется тот, в котором нас просто не пустят в палату живого и очнувшегося Кости, я буду счастлива больше, чем если бы вы прямо сейчас отдали мне золотую медаль Олимпийских игр. Антонов кивнул, поджав губы, а затем заглушил двигатель автомобиля. Такая преданная и неиссякаемая любовь этой смелой, стойкой девушки к его племяннику обескураживала. Иван Анатольевич, увидев, как резко вдруг оступилась Аня, обнаружив на пороге его — разбитого и потрясенного, так еще до конца и не разобравшегося, что именно случилось на дороге, вмиг забыл о своих чувствах: перед силой этой любви не могло бы устоять ничего. И он, стараясь держаться хотя бы ради того, чтобы быть опорой Ане, делал все, чтобы Преображенская не заботилась ни о чем, кроме того, чтобы просто увидеть Костю — а поиск лучших врачей, ограждение от журналистов, которые уже через пару часов наверняка узнают о случившемся из утренних новостей или приближенных источников, разговоры о состоянии спортсмена и все остальные формальности он, как и обычно, возьмет на себя. Чуть придерживая Аню, чьи ноги, казалось, совсем не гнулись, за поясницу, Антонов прошел в отделение реанимации: он знал, что Костя в лучших руках, потому как, проснувшись от звонка дорожной полиции, Иван Анатольевич сразу же набрал номер хорошего знакомого, который четыре года назад уже спас жизнь Воронцова, прооперировав сломанный позвоночник фигуриста и поставив того на ноги и, что важнее, — на коньки. Но мужчина все еще волновался за то, что Аня в любой момент могла потерять сознание — такой ослабевшей и болезненно державшейся она казалась: он и представить не мог, откуда в такой хрупкой девушке столько сил. Однако как только в поле зрения показался пост медсестер, Антонов почувствовал, как выпрямилась внезапно окрепшая спина спортсменки и изменилась ее походка, вернув себе прежнюю твердость. Она уверенно направилась к женщине, что-то внимательно заполнявшей в электронной карте, обгоняя Ивана Анатольевича. — Здравствуйте, — каким-то чудом Аня вспомнила о банальной вежливости, без которой наверняка этот разговор закончился бы иначе: — Мы ищем Константина Воронцова. Его привезли к вам несколько часов назад после автомобильной аварии. Медсестра внимательно взглянула на Преображенскую, и Ивану Анатольевичу на секунду показалось, что та узнала фигуристку — что-то в быстром прищуре ее чуть раскосых глаз выдало секундный восторг от встречи со спортсменкой, а затем женщина обернулась, видимо вспоминая, где именно она работала, пролистнула несколько страниц электронного журнала регистрации больных, бегло крутя колесико компьютерной мышки, а затем кивнула: — Да, ему только что поставили вторую капельницу, — сверяя данные в планшете, сказала она, а затем, будто вспомнив что-то столь очевидное, добавила: — Врач недавно заходил, но Константин еще не приходил в себя. Аня едва смогла сдержать рвавшийся наружу смех. Костя был жив, ему поставили капельницу, а потому это наверняка исключало риск операционного вмешательства, однако он так и не пришел в сознание, а это могло значить, что угодно: от банального сотрясения до серьезных травм головного мозга. Антонов, все это время стоявший чуть позади, поравнялся с фигуристкой, вдумчиво спросил: — Можем мы поговорить с врачом? Медсестра, наконец поинтересовавшись тем, кем являлись посетители и проверив документы Ивана Анатольевича, тихо покачала головой: паспорт Аня с собой, конечно, не взяла, не способная даже думать о таких формальностях, а потому Антонову пришлось пообещать женщине небольшую благодарность в виде коробки дорогих конфет, чтобы они смогли пройти в зал ожидания отделения реанимации и поговорить с доктором — вдвоем, вместе со спортсменкой. Лечащим врачом Воронцова оказался довольно приятный мужчина средних лет, не заставивший себя долго ждать: он вышел почти сразу, как Аня и Иван Анатольевич, отнесший вещи в гардероб, что располагался этажом ниже, сели на небольшой белый диванчик в просторном холле. Преображенская нервно ломала руки в мучительном ожидании, пока Антонов пытался понять, что им делать дальше — в зависимости от степени тяжести травм Кости, он пытался высчитать пути решения столь неожиданной и страшной ситуации. Однако вышедший из отделения доктор отмел все эти вопросы на второй план — важнее всего сейчас было состояние Кости и правильно подобранное лечение, которое сможет гарантировать скорое выздоровление спортсмена. — У Константина сотрясение головного мозга, полученное вследствие сильного удара, перелом двух ребер и множественные ушибы, — заключил врач, с сожалением глядя на побледневшую еще больше Аню. Видя, что руки той начали дрожать, он поспешил добавить: — Девушка, прошу вас, не стоит так волноваться! Ваш драгоценный просто счастливчик! Получить столь безобидные травмы в такой серьезной аварии — это какое-то чудо. Слова врача вызвали у спортсменки противоречивые эмоции: с одной стороны, она не понимала, как человек, получивший, по мнению стоящего перед ней мужчины, «безобидные травмы», мог без сознания лежать в реанимации вот уже несколько часов, но с другой — это придало ей немного сил: если врач, однозначно сумевший расположить их к себе и вызывавший в основном приятные чувства, был уверен, что с Костей все будет в порядке, значит, все действительно было так. Доктор выглядел спокойным, совершенно искренне и по-доброму произнес эти слова, не желая обидеть или задеть, — только немного приободрить. А потому она быстро сжала тяжелевшие с каждой минутой все больше веки, а затем кивнула, благодаря за информацию о состоянии Кости. Знать, что он был в безопасности и под присмотром медицинского персонала, было важнее всего. — Когда к нему можно будет попасть? — Как только Константин очнется, мы возьмем дополнительные анализы и проведем несколько тестов, чтобы подтвердить диагноз и определить степень сотрясения, а затем, если его состояние будет стабильным в течение нескольких часов, переведем в палату, — спокойно пояснил доктор, с подбадривающей улыбкой на последних словах глядя на обеспокоенную Аню. — Тогда сможете поговорить с ним уже сами. Когда врач, вежливо сославшись на других пациентов, ушел, заверив, что всегда готов ответить на все вопросы, Преображенская утомленно опустилась на диванчик, закрывая лицо руками. Сил сдерживаться не осталось совершенно, однако слезы никак не подступали — только стоявший поперек горла ком и невероятная тяжесть, охватившая все тело, продолжали терзать ее. Заметив это, Антонов присел рядом, мягко дотрагиваясь до плеча фигуристки: — Аня, тебе нужно отдохнуть, ты наверняка не спала всю ночь. — Нет, — покачала головой она, вскидывая подбородок, — нет, я дождусь, пока он придет в себя. — Я и не прошу тебя уходить, — рассмеялся Иван Анатольевич, в чьих глазах промелькнула благодарность и отцовская теплота, прекрасно понимая, что она никогда не согласилась бы уехать, так ничего толком и не выяснив. — Просто прошу немного поспать. А я побуду рядом, и, если Костя очнется, обязательно разбужу тебя. Аня чувствовала, что силы были на исходе. Она действительно плохо спала ночью, постоянно просыпаясь и проверяя, не приехал ли Воронцов, не написал ли он, что все же решил переночевать в доме Антоновых, потому что так безопаснее — тяжелое предчувствие не оставляло ее ни на минуту, не давая измотанному организму отвлечься и отдохнуть. Фигуристка старалась не смыкать глаз, делала все, чтобы не провалиться в сон, однако все же не смогла побороть усталость и, незаметно для себя, уснула уже под утро, сжав в руках телефон и уткнувшись носом в подушку, пропахшую Костей, чтобы хоть немного усмирить тревогу. А разбудил ее тот роковой звонок, ставший последним, но самым болезненным ударом. Поэтому Преображенская, в очередной раз покачав головой, сложила руки на груди и сильнее вжалась в теплую олимпийку партнера — удивительно, что именно эта вещь стала первым, что попалось ей под руку из одежды, когда Антонов уговаривал ее надеть хоть что-то теплое, подходящее по погоде. — Иван! — из коридора донесся такой знакомый и неизвестный одновременно голос Загорского, который, сжимая в руках темное пальто, быстро шел навстречу Ане и Антонову. — Павел Александрович! — спортсменка, сама от себя не ожидая подобного, вдруг поднялась с диванчика и бросилась навстречу приближавшемуся тренеру. Ей казалось, что он наверняка смог бы понять ее, утешить, помочь справиться с переживаниями — ведь именно Загорский столько раз был свидетелем падений и обидных поражений Кости, его бесчисленных травм, а потому знал, какового это — ждать, оставшись наедине с неизвестностью. Мужчина, отчего-то так спокойно отреагировавший на эмоциональный, совсем не свойственный ученице порыв, крепко прижал ее к себе, по-отцовски заботливо приобнимая и утешающе поглаживая наскоро собранные светлые волосы. Он чувствовал, как тяжело было Ане дышать, как она, дрожа всем телом, глотала воздух, буквально задыхаясь от охватившего ее страха за жизнь Кости, а затем услышал тихий всхлип — впервые за все время, что Преображенская знала о произошедшем, на глазах ее проступили слезы, сдерживать которые уже просто не было сил. И если при Антонове, которому фигуристка пусть и доверяла, но все еще плохо знала, Аня держалась, собрав в кулак последние силы, как делала обычно во время важных стартов, то успевшее стать привычным, родным лицо Загорского оказалось последней каплей. — Павел Александрович, Костя… он… — тихо бормотала куда-то в грудь тренеру фигуристка, пока тот продолжал молча водить рукой по дрожащей спине в успокаивающем жесте. — Боже, он ведь чуть не погиб… — Тише, тише, Анюта, — мягко произнес Загорский, отстраняясь и заглядывая в заплаканные голубые глаза, из которых все еще струились слезы, солеными каплями опадая на бледные впалые щеки. А ведь он никогда всерьез не хотел признавать, какой хрупкой на самом деле была всегда такая смелая и упорная Аня, и оттого впервые за время работы ему захотелось назвать ее не строгим и таким отрешенным, будто неродным «Анна», а более подходящим этой добродушной, открытой и чувствительной девушке именем. — Ну что ты? Он будет в порядке, ты ведь и сама знаешь, разве нет? Преображенская прижала руку к губам, стараясь сдержать вновь накатывавшие слезы. В груди бешено билось сердце, которого она, кажется, и не чувствовала больше — так сильно оно ныло, что в какой-то момент спортсменка свыклась с этим ощущением болезненного натяжения и попросту перестала его замечать. Слишком многое в ее теле отказывало, слишком сильными были эмоции, слишком большим, всеобъемлющим оказался страх за близкого человека, справиться с которым у нее едва ли получилось. И поэтому, глядя во внимательные, чуткие глаза Загорского, Аня сбивчиво произнесла, считая важным рассказать обо всем тренеру: — Павел Александрович, я… мы с Костей… — голос дрогнул от воспоминания серого лица Ивана Анатольевича, стоявшего на пороге квартиры спортсмена, а потому она, прекрасно осознавая, что тренер наверняка давно и сам догадался о том, в чем хотела теперь признаться спортсменка, только прошептала: — Я не могу потерять его… — Знаю, милая, — понимающе кивнул он, крепче сжимая плечи фигуристки. Глупо было бы думать, что никто не замечал, что происходило между партнерами — особенно тренерский штаб, всегда отличавшийся внимательностью к мелочам и педантичностью, а потому Загорский еще во время соревнований в Ванкувере попросил Костю быть осторожнее и не переходить черту дозволенного в такой важный для всех сезон. — Поговорим об этом позже, ладно? Сейчас тебе нужно отдохнуть. Павел Александрович встретился с встревоженным взглядом Антонова, который с тяжелым сердцем наблюдал за развернувшейся в комнате ожидания сценой: смотреть на страдания Ани было невыносимо — особенно, зная, какой доброй и чуткой она была, с какой любовью и старанием подходила ко всему, за что бралась. И как дорог ей был Костя. Легко похлопав ученицу по спине и только сейчас заметив, что на ней была спортивная кофта сборной, Загорский усадил фигуристку на диван, мысленно усмехнувшись тому, что даже сейчас Аня не переставала быть спортсменкой — решительной и упертой, не жалевшей себя и работавшей на износ. — Не как тренер, но как тот, кому важно твое здоровье, я прошу тебя: отдохни хотя бы полчаса, — с осторожной, едва слышимой настойчивостью проговорил мужчина. Аня понимала, что и Иван Анатольевич, и Павел Александрович были правы: она должна была немного поспать, чтобы не показываться Косте в таком виде — наверняка тогда он начнет волноваться за нее, винить себя в случившимся, а это было последним, чего хотела Преображенская: он не должен был переживать еще и о ней, когда сам нуждался в заботе. Поэтому спортсменка, согласно кивнув мужчинам, чьи беспокойные глаза внимательно и неотрывно наблюдали за ней, облокотилась на стену, обняв плечи руками — возможно, она заставит себя чуть вздремнуть. Ведь время пролетит быстрее, если она уснет, и когда Костя придет в себя, она сможет пойти к нему — без заплаканных глаз и дрожащих рук, так ведь?