sanguis, cibus et amor

Кровь. Кровь это то, что сейчас застилает весь взгляд. И асфальт. Харучиё слышит шум воды. Харучиё любит шум воды, он приятный. Он снова смотрит на тело, распластавшеея на земле. Смотрит долго. Хотя, долго это понятие растяжимое, в тоже время сжимающееся до секунд. Мучо Ясухиро. В голове Санзу не может уложиться мысль — почему? Почему он так поступил, почему стал предателем. Все было хорошо, они были товарищами, были даже может близки. Харучиё чувствует, что Мучо предал не только его Короля, но и его самого. Обидно. Поэтому он без зазрений совести, со всей яростью, болью, злостью — со всем плохим чем только есть — втыкает катану в его тело еще раз. Не режет, а просто втыкает. В разные части тела, куда попадет. Его мало волнует бордовая жидкость, стекающая по оружию, и в которой и пачкается и он сам. Ему приятно, от чувства тепла, разливающегося в душе, смотря на чужой, истерзанный в мясо труп. Санзу улыбается, а глаза наполняются странной теплотой и нежностью. Как будто это не он только что убил его, разрезал, растерзал буквально — нет, это был не он. Харучиё добрый душой, совершенно-точно, но он не станет печалится чужому уходу из жизни. Он ведь сделал даже лучше, он позволил Ясухиро закончить его бренную, бессмысленную и жалкую жизнь раньше. Ему не придется страдать. совсем-совсем, пришлось только боль перед смертью потерпеть, но ведь это вовсе не страшно. Санзу терпит больше, куда больше, но молчит тихо, а улыбается так громко. Кажется, иногда Майки дергался когда смотрел на ту улыбку — ту детскую, невинную такую. Харучиё подбегал к нему с этой нежной, мягкой, теплой улыбкой, махал маленькой ручкой, хлопал глазами и с ангельским видом протягивал ромашку. А Майки кажется дергался, смотрел на капельки крови, которые собирались у уголков губ. На это смотрел только Манджиро. Или Баджи. Или Шиничиро… Или Сенджу или Такеоми, но для Харучиё это было неважно. И он не понимал, почему все так обеспокоенно на него смотрят, спрашивают все ли нормально, не больно ли ему? "Все ведь хорошо. Все ведь хорошо, да? Да, Хару, всё хорошо. Хорошо, хорошо, хорошо, да, всё-всё". Всё хорошо. Поэтому его трясло, поэтому он рвал себя как тряпичную куклу, выдирая из себя фамилию Акаши, выгоняя маленького, такого глупенького Харучиё, который вымаливал оставить его в покое, выкинуть гвозди, что резались по коже, который пытался напомнить, что "я же живой! Живой же, да? Живой, живой, живой." Да, он точно был живым, никаким не мертвым. Он ощущает кровь, чужую и свою. Стоп. Чужую и свою? Но чужую и свою он не может ощущать одновременно. Его кровь осталась на детских щеках Харучиё Акаши, хлопающего глазами, как невинный птенчик, придерживающий отваливающуюся повязочку у лица и повторяя только, что всё хорошо. Чужая кровь на руках Харучиё Санзу. Он не запятнает чужой кровью этого глупого ребенка. Выдернет из него эту блядскую скребущую сколопендру, и не посмотрит ни на что, откроет рот и высунув язык проглотит, забирая у ребенка боль. Почувствует, как она осваивается внутри, изучает все внутри, ползает по внутренностям, вывернуть себя хочется. Щекотно. Говорит ребенку "ты уже достаточно настрадался". Но я это ты. А ты это я. Неважно. Кажется, он слишком глубоко утонул в своих мыслях и потерял время. Снова смотрит на тело Мучо Ясухиро, который будь он ещё жив, смотрел бы в небо, сияющее ночными звездами и бледноватой луной, красивой такой, что хочется остаться в этой ночи навсегда, забыв о том что есть реальный мир… Это было, кажется, три дня назад. Ровно три дня назад, он порезал Ясухиро на части, почти все выкинув в море, на корм рыбам, оставив на причале лишь скелет, чистейший. Ни капли крови, ни кусочка мяса ил ижилки какой, идеально проделанная работа. Харучиё смотрит на тайяки в пакете. Он сам испек для Манджиро специально, чтобы сделать тому приятно, порадовать немного. Обычно тайяки это сладкое что-то, но кто запретит их ему сделать с мясной начинкой? Ну и правильно, что никто. Тем более особый ингредиент, добавленный Санзу делал вкус чем-то новым, необыкновенным, заставлял почувствовать что-то новое. Харучиё не приглашал Майки к себе в квартиру, пока что там слишком грязно и воняет, мерзостью, гнилью и мертвечиной. А на столе валяются глаза Мучо. Но это не так важно. Санзу опирается о стол руками и протягивает Майки пакет с приготовленным угощением. Улыбается чуть смущенно, глаза прячет, как будто силится что-то скрыть, вот только что — одному Богу известно. Да-да, тому самому, в которого не верил. Нет, он может и верил в то, что этот самый Милостивый Бог существует, он не верил, что он помогает людям. Богу плевать на людей, их проблемы, жизни, на их любовь и боль. Он создал их как простые игрушки-солдатики, с которыми играют, а потом о них забывают через несколько месяцев, если не недель или дней. Таким был этот Бог в глазах и мыслях Санзу Харучиё. Манджиро улыбается даже как-то светло. Ему приятно, просто оттого, что Хару позаботился о нём, и с радостью берёт пакет в руки, достает сладость в виде рыбки и кусает резво так, живо на удивление. Харучиё с восхищением смотрит на то, с каким довольным выражением Майки уплетает тайяки, как аккуратно облизывает длинные пальцы, проводя легонько языком, — таким красивым, розовым, остреньким чуть-чуть, этим прекрасным языком… Останови свои мысли, Хару. Прикрывает глаза и облизывает уже мягкие губы. Боже, боже, какие же мягкие. Эй, эй, Харучиё, помнишь же насколько они мягкие? А помнишь как эти губы на головке твоего члена были, помнишь как он этим же языком, которым так сладко облизывает свои пальчики, он облизывал весь твой член? Хару нервно дёргается. Старается выкинуть все мысли из головы, снова смотрит на Манджиро, смотрит чуть-чуть неуверенно, такое довольное зажмурившееся лицо. А помнишь как он также жмурился, когда ты ему в рот кончал? — Хару, я не знал, что ты так вкусно готовишь! — кажется, черный импульс решил немного сдать свои позиции, и позволит Манджиро чувствовать себя хоть немного лучше. Это радует. Так нравится смотреть на этого Манджиро,такого нежного, улыбающегося ему. Тебе, да-да. Тебе, Харучиё, он улыбается тебе, хвалит тебя, да, да, да, тебе не кажется! — Да… Я люблю готовить иногда. — Сжимаешь в кулаки руки за спиной. Это было приятно, но Манджиро не стоит знать пока что, из чего эта начинка. Он может расстроиться. Нет, нет, нет, Санзу сделает всё что угодно, лишь бы Майки в таком светлом расположении духа оставался. Готов делать все что угодно, всё. Всё, всё, всё. Без вопросов, пререканий, просто сделает. Манджиро хочет в следующий раз прийти в гости к Харучиё. Санзу отвечает: "Да, конечно! Нет проблем!". Поэтому домой он укатывает до чёртиков быстро, сжимает руки на руле, скрипит зубами. Что было в его голове, когда он оставлял дома такой безумно отвратительный беспорядок? Мерзость, мерзость, мерзость. Блевать хочется. И ему сейчас всё это оттирать. Ему противно не от того, что это кровь, мясо, человеческое мясо, ему противно от того, что он оставил весь этот бардак. Харучиё терпеть не может грязь. Ему никогда не было противно от крови, чужих частей тела, от драк, криков, боли и слёз. Но ему противно от грязи, от банальных остатков еды в тарелке, мерзость, мерзость, мерзость. Майки он об этом не скажет. Майки можно всё, даже что-то такое мерзкое. Харучиё приезжает домой быстро, смотрит на кусочки мяса, которые он забыл убрать, спешил. Он спешил к Манджиро, опоздал, не рассчитал время приготовления и так вышло. Санзу смотрит на снятую кожу, остатки мяса, проверяет, не стухло ли. Нет. Погода на улице прохладная, а Харучиё был у Манджиро не так долго. Потому что Санзу бы точно не удержался. "Надо бы начинать уборку". Не удержался бы смотря на то, как он наслаждается. Неважно, чем он там наслаждается — он это делает. Как тот довольно уплетает торт, а когда открывает рот аккуратная ниточка слюны тянется между зубами. Она тянется также, когда Санзу тянет того за волосы, тянется также, когда Манджиро выгибается в спине, когда его глаза закатываются. Он немного поскуливает, когда кончает, жмурится так сладко-сладко и шепчет, уже тихим, ослабшим голосом. Шепчет его имя. А как же по подушкам и его плечам красиво струятся пшеничные волосы, как он хватается за простыни, сам раздвигает ноги и умоляет: "быстрее, быстрее, прошу, Хару!" Он резко выходит из своих мыслей. Также резко Манджиро своими бедрами насаживается, а, Хару? Смотрит на тряпку, которой он оттирает кровь со стола. Он чувствует, как внизу приятно тянет, стискивает зубы. Руки чуть-чуть трясутся. Блядство, блядство, какое же блядство! Он рвано выдыхает, но тряпку оставляет и идет в спальню, садится на кровать. Господи, Манджиро, как же ты прекрасен, как же ты красив… Какая же ты растраханная шлюха, Манджиро Сано. Харучиё пару минут смотрит в одну точку. Смотрит и думает. Слишком, слишком много. Слишком не так, неправильно, ему нельзя так думать о Манджиро, нельзя, нельзя, нельзя. Но он не может. Эта мерзость — единственное, от чего он не может удержаться. Его начинает чуть трясти, и он стаскивает с себя брюки с нижним бельем, ногой пинает их куда-то в сторону. Рвано вдыхает и прикасается рукой к возбужденному члену. Санзу старается вспомнить, как это делает Майки. Как тот так аккуратно облизывает головку, причмокивает губами, как он берет чуть ли не до основания. Майки старается, старается так сильно. Он говорит, что не так уж это и хорошо бывает, а потом сам скачет на Харучиё, двигает бёдрами навстречу, сам насаживается на его член и стонет. Визгливо немного, как баба какая-то. Как визжат бабы когда кончают Санзу знает только из просмотренного порно, потому что его единственная и прекраснейшая шлюха — это Манджиро Сано. Хару легонько проводит пальцами по стволу, как это обычно делает Майки, чуть игриво. Нет, нет, нет. Санзу так не сможет. Даже в таких делах его Король будет исключителен и идеален. Только он так может и больше никто. Никто-никто. Эй, Санзу, а ведь он так только для тебя делает, а? Да, да, да. Только для него, для Харучиё, для Санзу. Он втягивает воздух сквозь зубы и начинает вести рукой чуть быстрее. Вверх-вниз, вверх-вниз, какие мягкие, такие нежные, с молочной кожей бёдра Манджиро. Как же красиво на этих бёдрах смотрится сперма Харучиё, чертовски хорошо. Он смотрит, да даже представляет это зрелище, и кажется уже готов закончить, но он большим пальцем давит на головку, не позволяя себе. Ещё немного, господи, совсем капельку, боже, боже, боже. Харучиё трясёт всего, рвано дышащий, он смотрит на свою руку, испачканную прямо говоря кончой, и откидывается на кровать. Всем телом он чувствует как бьётся его сердце, создается ощущение, словно он весь сейчас с такими пульсациями и упадет с кровати. Свет люстры яркий, слепит немного. Потом пятна в глазах будут. А пока только приятная пустота. И спать хочется. Хочется, но нельзя. Уборка. Майки хочет прийти послезавтра, а может и завтра, кто его к черту знает? Он может при сильном желании приколесить даже сегодня, часа через три. Поэтому Харучиё берет влажные салфетки с прикроватной тумбы и вытирает себя, а постельное белье просто стаскивает с кровати и кидает в корзину для белья, а сам отправляется снова на кухню, к злополучной окровавленной тряпке. Зато он чувствует себя получше, а развратные картины, — хотя на самом деле воспоминания, — отошли. Теперь он точно может убраться, а это надо сделать хорошо. Разложить мясо, печень, и самый деликатес, — как Харучиё считал, — сердце. Аккуратно в контейнер уложить кожу, причем, чтоб поместилась. Её было довольно много. Хару думает, что из неё можно сделать хорошую закуску, типа вяленого мяса. Да и не важно, даже если нет, все равно пригодится. Ногти, вырванные из того, что было под рукой, пока было на костях своего хозяина, он выкидывает в помойку, смотрит ещё пару раз, решает выкинуть и кожу. Волос слишком много. И, блять, придется мыть лишний контейнер. Сука. Ну, ладно. Ладно. Санзу смешивает средство для мытья кафеля с водой, и, надевая перчатки, берет губку, начинает оттирать полы от крови. Он бы не стал так заморачиваться, но запах крови может не понравиться Манджиро, а к запаху хлорки тот уже привык. Он сам так сказал. В общем, уборка и разложение продуктов заняли у Санзу где-то час. Он поубирал все субпродукты типо печени, кишок, желудка и языка в морозилку. Пока он их трогать не собирался, а мясо закинул в холодильник, чтобы завтра приготовить для Манджиро что-то вкусное. Ну хоть как-то Мучо может быть полезным после своего предательства. Это вызывает улыбку. Тёплую такую. Ему нравится вспоминать о тёплой крови Ясухиро, которая словно паутина растекалась по рукам, ногам, по всему телу. Харучиё любит пауков. Вот много кто их боится, а Харучиё возьмет в руку, погладить постарается, да и отпустит. Они же безобидные совсем. Только некоторые могут укусить так, что смерть настигнет тебя так же быстро, как ты подцеплял телочку в баре. Вот и Санзу похож на паука. Он невинный, совсем-совсем, и добрый, но может отравить. Может разрезать на миллион частей, стоит вам сказать что-то не то в сторону Непобедимого Майки, пусть попробуют, и почувствуют металл в своём теле. Хару иногда даже грустно от того, что ему приходится пачкать свою катану кровью таких свиней, будто скот режет. Но он чуть ли не кончает, когда думает о том, что делает это он для Майки. Никто и никогда точно не узнает о том, что он дрочил прямо у мертвого, наполовину разрезанного тела Мучо. Потому что он делал это для Манджиро, для него, для него. Всё для него! Весь мир, всё что хочет, Харучие всё положит к его ногам. Так же охотно, как сам Сано раздвигает ноги перед ним. Ладно. Хватит, хватит, хватит! Где его блядское снотворное? По другому он точно не уснёт. Он истосковался по телу Манджиро, но сделать ничего не мог. Он же не может просто взять и выебать его, когда ему хочется, нет, не может, с Майки так нельзя. С Майки нужно.. Нежно. Хотя Санзу, несмотря на это "Нежно" сам с ним нежен не был. Разве что по началу, в первые разы, когда Хару ещё не знал, какая оказывается Майки ненасытная шлюха, любящая, чтобы его трахали так, что ходить потом тяжело. Он был уверен, нет не так — он знал, почему Доракен так часто таскал Майки на себе. Не только потому что тот засыпал в любом месте. Харучие не только знал, он видел. Слышал. И хотел убить Рюгуджи за то, что он смеет трогать его Короля. Трогать там, где ему не давали права трогать. В Харучие все кипит, — будто в котле адском, в котором он сам будет гореть за все грехи свои, — ненавистью и злобой, когда он думает и вспоминает об этом. Нет, Манджи ему точно ничем не обязан — тогда они были просто друзьями. Но тогда было давно. По крайней мере так кажется. Санзу иногда посещала идея, навязчивая такая. Присвоить себе Короля. Это конечно шло в разрез с его пониманием мира, восприятием границ, но когда он оставляет засосы на чужих лопатках, он хочет чтобы все их увидели, чтобы все увидели, Манджиро Сано мой. Мой друг, мой любовник, мой хозяин. Мой Король. Мой, мой, мой. Ему бы хотелось, чтобы все видели, как Непобедимый Майки стонет под своим псом, как он насаживается бёдрами на его член, просит больше, быстрее, ещё, ещё, ещё. Хочется. Но Манджиро может посчитать это плохой идеей. А Хару не хочет перечить своему милому Манджи. Он хочет окружить его любовью и заботой, такой, которую подарить ему может только Санзу, и никто другой. Никто, никто, никто, слышишь, Хару? Никто больше не сможет то, что можешь сделать для него ты. Никто не позаботиться о нём как ты. Иногда Санзу думает, что слышать какой-то голос в голове, ни похожий ни на чей из тех кого он знает — это странно. Но совершенно точно не страшно. Раньше ты ведь слышал голоса, а, Хару? Но ведь только знакомые. И я стану знакомым. Кажется, ты сходишь с ума, Харучиё Санзу. Ну и похуй. Он идёт в ванную, принял бы душ, но сил нет. Не абсолютно, он хочет только лечь в кровать и провалится в великое небытие, в коем он бы остался на вечность, если бы в обязанностях пса верного, с пеной у рта защищающего Короля, не было обязанности заботиться о этом самом Короле. Харучие достаёт из белого шкафчик в ванной банку с таблетками. Это снотворное. Простое. Но без него ему тяжело уснуть. И кошмары мучают часто. А так он может тихонько съест таблетку-две и провалится в спокойный, — пусть и пустой, без воспоминаний, лишь с ярким белым шумом перед глазами, — сон. Так он и делает, в спальне, в тумбе всегда есть бутылка воды. В ящичке ниже.. Неважно. Неважно, неважно. Сейчас Хару хочет уснуть и выпив таблетки снотворного он закрывает глаза. Не думает не о чём. Просто ждёт пока сможет уснуть. ... Санзу проснулся уже давно, готовить собирался. Смотрел на часы, и думал, что Манджиро проснётся где то минут через двадцать. Приедет к нему, как только соберётся. Сегодня ночью он спал со снотворным, а телефон стоящий на беззвучном не беспокоил его сон, позваляя просто насладится даже и эфемерным покоем. Но так или иначе, получается Майки будет где-то через сорок минут, достаточно для Хару и для того, чтобы он приготовил для Майки обед. Да, именно обед, потому что часы показывали пол второго. Манджиро долго спит, это Санзу знает точно. Он любит смотреть на него спящего. Любит, любит, любит. Акаши собирает свои волосы в хвост, чтобы не дай бог не попали в еду, да и просто, чтобы они ему банально не мешали. Для начала несколько кусков мяса, которые надо отбить, что он собственно и делает, слегка недовольствуясь тем, что это создаёт столько шума. Громко, на уши давит, но это и есть причина, по которой Санзу быстро заканчивает с отбиванием мяса, которое он так хотел бы назвать свининой. И вообще-то мог. Потому что те, Кто смел проявить достаточную наглость и неуважение, передав его Короля, были лишь мерзкими свиньями, у ног его прекрасного Манджиро Сано, столь Милостивого к этим грязным животным, что не были готовы ценить ни его свет, ни его тьму. Обвалять отбивные в яйцах, — взбитых естественно, — и панировочных сухарях. Вообще обычно в муке, но сам Хару предпочитает планировку. Делает так раза три, ингредиентов идеально хватает, поэтому внутренний перфекционист доволен, значит и дышать спокойно может. Сковородка уже поставлена и разогреть, осталось налить масло и оставить Тонкацу жариться. С капустой он разберётся чуть позже, там нужно вроде как белое вино, соевый соус и кетчуп... Да, только эти три ингредиента, надо довести до кипения и охладить–вообще-то просто. Но Санзу горит желанием добавить немного крови в этот соус. В абсолютно прямом смысле этого слова, он хочет добавить крови в стоящий на медленном огне, на плите соус. Собственно говоря, таить тут нечего — он это и делает, с довольным видом. У него два холодильника естественно. В одном обычные продукты, в другом продукты... Человеческого рода. Как бы странно ни звучало, но эта фраза была именно самой подходящей и использовалась в абсолютно прямом смысле. Не важно, теперь нужно перевернуть котлеты. Сколько там времени? О, Майки звонит! Хару быстро стягивает одну из перчаток, в которых он готовил, и отвечает на чужой звонок, с некоторым за иран ем сердца вслушиваясь в первые секунды тишины на другом конце. — М-мм.. Доброе утро, Хару. — Голос сонный, кто бы сомневался. Для Санзу не было чем то удивительным то, что Манджиро только проснулся. Даже если сам Харучиё встал в восемь утра. — Я, наверное, минут через пятнадцать буду.. Или где-то так, ладно? — Да, естественно! — Харучиё берет железную лопату в другу руку, зажима телефон между ухом и плечом, и, придерживая сковороду, переворачивает Тонкацу. — Ты будешь как раз к обеду. На другом конце звонка слышится зевок, радостный чуть-чуть, — да, радостный зевок, —который сообщает о том, что Сано такой расклад событий нравится. Они попрощались так же быстро и немного словно, как и говорили, но Харучие приступит к приготовлению капусты — тот момент, который он не любил больше всего. Овощи неплохие на вкус, но на ощупь и вид... Хочется блевать. Но он пересиливает себя, берет в руки нож и режет капусту. Потом её надо будет залить в холодной воде. Обжарит потом. Так, сколько там времени? Ага, тонкацу готовы, надо ещё раз перемешать соус, теперь разложить на две тарелки, полить соусом, и-ии! Харучиё с довольным видом смотрит на свою работу, осталось подождать Манджиро. Харучиё буквально отсчитывает секунды. Только как-то так вышло, что звонок в дверь раздался на две минуты позже. На две минуты тридцать семь секунд. Санзу немного волнуется, открывая дверь. И застывает, когда перед его лицом предстает не только лицо Манджиро Сано, — так довольно улыбается, — но и букет… цветов? Это лаванда? Харучиё переводит взгляд с цветов на лицо Майки. И так секунд десять. А Сано чуть запыхавшийся, растрепанный, в измятой футболке, — наскоро собирался, — но довольный до чертиков, протягивает Санзу букет, улыбается. — Это тебе, Хару! — Голос у него как колокольчик в библиотеке, сообщающий о приходе нового посетителя, нежным звоном одаряет он всё. Санзу дергается. И чувствует, как в душе разливается тепло. Нежное такое, сравнимое с тем, что тело чувствует когда человек пьёт, но это другое совершенно. Это то тепло, которое разливается в душе, нежно обнимая, также нежно, как сейчас Майки прильнул к нему всем телом, одаривая его солнечным светом, нежно поглаживая по лопаткам. А Санзу членораздельного сказать ничего не может, может только застыть. Аккуратно приподнять руки, будто спрашивая, можно ли, и когда Майки прижимается ещё чуть чуть больше, всё-таки обнимает в ответ. Сано приподнимается на носочки и целует Хару в губы. Потом в нос. Нежно улыбается глазами, свободной рукой поглаживает парня по щеке. — Ну что, так и будем стоять, или впустишь? — Майки тихонько улыбается, прикрывая глаза. А Санзу резко приходит в себя. Ну как сказать. Он всё ещё в шоке, но старается взять себя в руки. Хотя чувствует себя четырнадцатилетней девочкой, которой её любимый парень принес цветы на свидание. Хотя оба выглядят обычно. Манджиро в белой футболке, черных шароварах и кроссовках, а сверху его укрывает болотно-зеленого цвета хаори. Санзу вовсе в черной рубашке да белых джинсах. Да, точно, они хотели прогуляться после этого. Сано стягивает обувь и проходит дальше, сразу на кухню, пока Хару успевает выхватить у того цветы и отправиться за вазой. Да, у него где-то стояла черная, с узором золотых трещин, точно, да, где же? — Вау, Санзу, так вкусно пахнет! Это ты приготовил? — Восторженный голос из кухни, пока обладатель квартиры тянется к полке. — Ага! — Теперь Хару проходит на кухню, уже к Майки, что уселся за столом, и ждал Харучиё. Санзу заканчивает быстро, ставит букет цветов в вазу с водой, которую он оставил на подоконнике и садится напротив Манджиро. У него кухня была не в традиционном японском стиле, а в европейском, потому не было привычных Сано татами и стола на низких ножках. Нет, то был высокий, из белого дуба, так же как и стулья. Майки вообще впервые был в квартире Харучиё. Ну как… В первый раз в трезвом рассудке. Потому он с интересом осматривал кухню в черно-белых строгих тонах, смотрел на шкафчики, пустой снаружи холодильник (появилось желание повесить магнитик), смотрел на балкон. Захотелось посидеть на нём, он даже в окне с кухни выглядел красивым. И с гордостью смотрел на букет цветов, теперь красующихся на подоконнике. Он определённо точно хотел сделать Хару приятно, подарить ему немного нежности. Можно было бы воспитывать его по схеме кнута и пряника, но Манджиро, оглядываясь на свои поступки, видит что там не было и намека на сладость. Он часто оставлял Харучиё, бросал его, забывал о нем, забивал, не здоровался даже видя на улице. Стыд. Было стыдно чертовски. Иногда хотелось подойти, поболтать, просто позвонить, что-нибудь ещё, погулять как в детстве. Обнять. Прижаться. Поцеловать. Но было просто стыдно. Майки казалось, что он не имел права идти к Санзу и просить у него нежности, после того как он так поступает. Он не представляет, как сам Акаши желал увидеть его рядом с собой, заплести пшеничные волосы. Манджиро прекрасно знал, что Харучиё видел их с Доракеном. Совершенно нечаянно он тогда уловил ревнивый блеск чужих глаз. Нет, в отношениях они тогда не состояни даже близко. С Кенчином тоже. С Кенчином просто было тепло и потрахаться можно. Но Манджиро за всю свою жизнь не испытывал такой стыд, какой он испытал, когда почувствовал пожирающий взгляд. Хотелось блевать от самого себя. Он боялся смотреть Харучиё в глаза после этого. Чувствовал, как колени чуть тряслись. И как руки в карманах дергались. Ему было страшно Слабые бегут плакать. И боятся. Боятся до чертиков, боятся чего-то простого. Но Санзу никогда не был простым. Как минимум для Майки точно. Для всех он был Непобедимый Майки, для близких он был Манджиро, специально для Баджи и Эммы был был просто Майки. А для Харучиё он всегда был "Манджи". Ох, как часто с его уст срывалось это тихое и нежное Манджи, когда он звал его погулять после школы, блестя детскими глазами, как часто он нежно целовал его руку, прикрывая смущение отросшей чёлкой. Да, только Харучиё Санзу имел право называть его так нежно. Манджи. У всех гопников того времени было правило — не трогать и не говорить ничего о тех двоих. Санзу накидывался сразу, стоило сказать хоть что-то плохое в стороны Тосвы, а тем более Майки. Сам Манджиро был главой, который раздавал пиздюли всем, кто только посмеет прикоснуться к его Харучиё. Майки чувствует, как внутри всё немного скручивает от волнения. Санзу наконец садится напротив него и берет в руки палочки. Перед этим он нарезал тонкацу, чтобы его было удобно есть, а потому и проблем возникнуть не должно, кусочки вроде не слишком большие. Сано пробует, а хозяин квартиры с замиранием сердца смотрит на его реакцию. И видит, как чужое лицо расплывается в улыбке, такой довольной, будто кота ласкают. Улыбается так аккуратно, жмурится. — Вкуснятина, Харучи! — Харучи. Это нежное прозвище, которое Майки придумал ему в ответ на Манджи. Он не так часто называл Санзу таким прозвищем, но иногда любил, когда гладил по волосам, когда они вместе гуляли. Когда он пришел и обнял его сегодня, перед тем как поцеловать прошептал такое тихое: "Харучи". Они обедают в молчании. Спокойствии. Хотя, быть честным, спокойным это молчание было больше для Хару, Майки тишину не так сильно любил. — Эй, Харучи. — Неожиданно блондин подаёт голос, и блестя хитрыми лисьими глазами смотрит на вышеупомянутого с азартом, но не серьезным, а совсем детским таким. — Закрой глаза и открой рот! Они уже почти доели. Санзу второй раз за день впадает в какой-то странный ступор, но приходит в себя побыстрее, и он, хоть и с некоторой неуверенностью в своих действиях, закрывает глаза и открывает рот. Слышится шуршание одежды и скрип стула, который отодвинули от стола, значит Сано встал. Подошел к нему. Харучиё почувствовал на языке вкус чего-то сладкого. Сначала он почувствовал шоколад, открыл глаза, только когда закрыл рот, и посмотрел на лицо Манджиро, которое блестело такой глупой детской радостью, что хотелось улыбнуться в ответ. — Последняя была, надо будет ещё такие купить! — Майки хвастается тем, что последнюю конфету отдал Санзу, который прокусил зубами сладость, чувствуя мягкую белую начинку. Майки чуть не выпадает из мира когда Санзу хватает его за воротник и целует. Конфета сладкая, шоколадно-клубничная, сплетается между языками, и Хару аккуратно обвивает шею своего дорогого Манджи руками, проводит пальцами по позвоночнику, и старается не улыбнуться, когда Майки мычит в поцелуй от наслаждения. Когда отрываясь, снова шепчет это тихое "Харучи". Тяжело дыша, с покрасневшими щеками — он был произведением искусства. — Прости, не удержался... — Харучиё тихо улыбается, смущённо так, хлопает пышными ресницами. Пунцовые щёки украшают картину, в виде краснеющего парня, заставляет Майки улыбаться и ещё раз чмокнуть Санзу, попал он куда-то в веко, улыбается. «Давай погуляем.» «Давай.» Примерно так выглядело подписание смертного приговора Санзу Харучиё, который совершил главную ошибку в своей жизни — поехал с Майки в Акихабара в час пик. Когда там огромное количество людей. Шумных, громких, мерзких. Но Манджи захотел. Значит надо. Акихабара — действительно хороший выбор для прогулки, огромное количество магазинов и развлечений, поэтому Санзу и выбрал это. Несмотря на собственную неприязнь Он знал — Майки сладости любит больше жизни. Оба заходят в магазин и встречает их консультант, а вместе с ним и огромное количество ярких прилавков, с бутылками с чаем, газировкой, ещë чем-то, коробочками с лапшой, боксы на который ярко вырисовывается вопросительный знак, говоря о том что это коробка сюрприз, пакетами с конфетами, моти и кажется даже из едой из порошка? Санзу отгоняет консультанта, пока Майки уже отправляется к стеллажам с пакетами конфет и сразу берëт какой-то красный пакет. Харучиë тихонько проходит за ним и торопливо смотрит что он взял. Моти? Понятно. Санзу кажется, что он сейчас застрелится. Конечно, в магазине работали кондиционеры, это немного спасло его положение. Жару Харучиё не переносил, ровно так же, как и холод, ему вообще очень сложно понять, когда он чувствует себя комфортно. Он живёт так, чтобы хорошо было Манджиро, но в таких случая очень редко бывает хорошо ему. Манджиро не будет уточнять холодно ему или жарко, хочет он пить или голоден, тяжело ему? Не будет. Обидно. Эй, Хару, тебе обидно? Раньше ты кажется никогда не обижался на него. Но мне обидно. Хочу заботы. Чуть-чуть. Может мы заставим его, Хару? Что? ... Его выплескивает из своих мыслей Манджиро, окликнувший его. В итоге, Майки проносившись по магазину, взял себе чëртову гору сладостей. Моти, чай, лапша ещë что-то, кажется, какой-то мармелад, половину нёс Харучиë. Хотя, "половину", будет сказать неправильно, он нëс почти всё, а в руках Майки было всего два предмета, та самая которую он взял первой и, кажется шоколадная паста? Да, это она. — А ты чего себе ничего не взял? — Майки стоя на кассе, пока ему пробивают всего купленное и складывают в пакет, оборачивается на Санзу и вопросительно приподнимает бровь. — Тут просто нет того, что я люблю. — Отмахивается легко и достаёт банковскую карту, чтобы оплатить, а на вопросительный взгляд Майки, мол "я чё сам за себя не заплачу", улыбается и говорит что просто хочет. Майки окидывает его неясным взглядом. Но он резко разворачивается и говорит кассиру что сейчас придëт, убегает в глубь стеллажей и возвращается с ярко-розовой пачкой, на которой изображены какие-то мордашки для Майки неизвестные, а Харучиë кажутся знакомыми. — Это тебе кстати. — Майки разворачивается и с улыбкой протягивает ему пакет, а Харучиë застывает. Он же не просил. Он не то чтобы против, но ведь он не хотел, не просил, ничего подобного. Майки, ты вообще нас слушал? Мы же сказали что ничего не хотим, почему ты опять нас не слушаешь? Никаких "нас". Хорошо. Но не принять было бы не вежливо, особенно учитывая что уже пробито, уже оплачено. Санзу с интересом оглядывает упаковку сладостей и держа в одной руке пакет со сладостями Майки, умудряется придержать ему дверь. Они выходят из магазина и Харучиё готов упасть прямо здесь и прямо на асфальт, а ведь это был только первый магазин. Он любит магазины. Но не в такую погоду и не с таким количеством мерзких, противных и вонючих людей. Ладно, Хару, ладно. Терпи, Хару. Солнце палящие,готовое будто бы расплавить парочку, поэтому они принимают решение направится к какой-то лавочке и усевшись на ней, Манджиро полез в пакет и достал оттуда бутылку холодного чая, а Хару аккуратно открывал пакет, стараясь не разорвать упаковку. Внутри ярко-розовая пастила, свëрнутая в трубочки, вкус, кажется клубничный и Санзу, окончательно снимая маску с подбородка и убирая её в карман штанов, откусывает кусочек. Пастила приятным вкусом ложится на язык и Хару понимает, что это кажется не клубника, а черешня. — Вкусно. — Санзу говорит тихо, но говорит с благодарностью. Ему было приятно. Потому что, хоть он и не просил, а Майки всë равно взял для него. С другой стороны это было мерзко, противно и обидно. Потому что Санзу прямо сказал "здесь нет того, что я хочу". Так и хочется взять и сказать ему "чем ты меня вообще слушаешь? Своей растраханной задницей может быть?". И так всегда. Манджиро не слушает его никогда, что бы это ни было, никогда, никогда, никогда. Но ты же ведь тоже человек, а, Хару? Ты и личность. Почему он тебя не уважает, даже хоть чуть-чуть? А потому что ты сам позволил ему это. Глупый малыш Хару. Санзу тяжело вздыхает. Тень от деревьев спасает его умирающую от жары тушу, хотя если бы он мог, он бы взял, забил на всё и прямо тут наверное и лёг спать. Он не выспался. — Бля, тут туалет есть? — Ну кто бы сомневался, блять. Майки, нахуя ты всосал херову бутылку чая, ты же блять.. а ладно. — А-аага, вон видишь там указатели, сам дойдешь — Хару может многое, но идти под яркое солнце он сейчас был не готов, бля вот нахуя он чёрную рубашку надел. Ответом было простое "ага", а Санзу задумывается откуда в его голове это "Майки, нахуя ты всосал херову бутылку чая, ты же блять-..." Мозговой процесс длится минуту где-то, пока до него не доходит. Точно. Вспомнил. Они же были тут с Баджи. Не конкретно на этой скамейке, но в Акихабара с Кейске они точно были и тогда было то же самое. Больно как-то. Баджи был хорошим другом, он хотя бы учитывал мнение Санзу, как тот себя чувствует. Старался как минимум. Шутить переставал, если видел, что Акаши уже ни черта не смешно, а обидно только. Хару резко вспоминает ещё о кое-ком черноволосом и находя в телефоне контакт "Шерри-Нель" набирает его. Проходит секунд пять, прежде чем на том конце трубки раздаётся серьёзное "Ал-ло" именно с таким импровизированным разделением и обязательно удвоенной "л". — Привет, Коко! — Харучиё давно с ним не разговаривал, времени не было. Хотелось, но случая не было. — Ага, и тебе того же, Хару, зачем звонишь? — Услышав весьма задористое настроение друга, голос самого Хаджиме тоже стал несколько более благосклонным, как минимум строгости такой не было. "Хару". Коко был из того небольшого списка людей, которым позволялось называть его по имени и это разрешение он получил не просто так. Они давно знакомы, давно и дружат. — Хотелось бы сказать что просто так, но к сожалению нет, звоню чтобы спросить: можешь перевести мне денег? На том конце трубки слышится тяжёлый вздох. Для начала, может появиться вопрос, а почему Харучиё вообще просит деньги у Коко, так ещё и не в долг, а просто? Ответ на это незамысловатый на самом деле, просто сам Харучиё однажды попросил Коко, чтобы деньги его лежали на карте Хаджиме, потому что "бля, я себя знаю, я могу проебать всё и за раз, а потом сидеть блять без копейки и подыхать от голода". Второй вопрос, откуда у них вообще деньги? Да всё так же, им платят за избиение, запугивание и всё подобное. Уж кто-кто, а Хару чудесно может справиться со всем этим, даже и с убийством если когда-нибудь придётся. — Вроде недавно же я тебе кидал? — Да, те остались, я просто... — Говорить не то чтобы хотелось, но Санзу прекрасно знал Коко, а ещё лучше он знал то, что если он не назовёт причину, по которой ему снова так скоро понадобились деньги он ему и не переведёт ничего. — Я с Манджиро гуляю. Вопросы закончились ровно на этом моменте, этот диалог тоже, а через, наверное полминуты ему прилетает сообщение о том, что на его карту зачислено десять тысяч йен. Хару с улыбочкой отправляет ему смайлик-сердечко и скобочку. Жара жарой, а Хару поднимает взгляд и замечает чуть вдали Майки, застывшего у витрины одного из магазинов и кажется что-то внимательно рассматривающего. Так вот чё он так долго. Что-ж, Харучиё прекрасно знал, что продолжение страданий ему не избежать, поэтому несколько раз про себя понадеявшись, что он сегодня не сдохнет нахуй, он встаёт с такого уютного места на лавочке, в тени изумрудно-зелёных листьев дерева. Конец весны он такой. Харучиё никогда не любил весну. Из-за имени, да и просто из-за того, какая она. Он не любит распускание и такой светлый рост новой жизни, ему противно смотреть на такие счастливые глупые лица всяких парочек, что так не скрывают свои отношения и всё норовят поцеловаться где-нибудь на мосту. Бесит, бесит, бесит — Эй, Манджи, чего застыл? — Он окликает его, пробираясь сквозь жару и свои мысли, подходит и сам смотрит на то, на чем он застыл. Это... это был какой-то магазин с всякими аксессуарами кажется, типа колец, чокеров, браслетов и тому подобное, поэтому что тут могло заинтересовать Майки, для Санзу было не совсем понятным. Замечая Санзу, Сано отводит взгляд от витрины, хватает того за руку и тащит за собой в этот самый магазин. Ну блять естественно. Он ведёт его между стеллажей, пока они не доходят до отдела с украшениями на шею и очень активно что-то ищет глазами. — Майки, что ты..? — Тихо. И диалог заканчивается ровно на этом. Он подходит как раз таки к чокерам и начинает их рассматривать, а их было огромное количество. Был с шипами, какими-то черепами. были широкие с кольцами, тоненькие совсем, просто как будто маленький чёрный ремешок, вот с крестами, а тут прямо целое ожерелье, а не чокер! Выбор, в общем-то говоря, огромный. Наконец, спустя пять минут, Майки находит кажется то, что искал и берёт в руки два чокера. Один такой розовый, яркий-яркий, с сердцем посередине и железными вставками. второй чёрный, с небольшими шипами. — Давай возьмём, а? — Он спрашивает для приличия, Санзу уж точно знает. Потому что Манджиро всё равно будет дуться как ребёнок, если ему не дать того, чего он хочет, а Хару не особо хочет сейчас успокаивать и лобызаться перед ним. Он просто хочет поспать чуть подольше. Кивает. И пока Майки бежит к кассе, он смотрит и берёт какие-то парные цепочки. Думает, что Коко понравится, он такие любит. Надо же всё таки сделать ему подарок. Описывать то, сколько они вообще времени провели, мотаясь по магазинам, аттракционам и всем прочим заняло бы действительно слишком много времени. Потому что сам Санзу Харучиё казалось был готов отбросить коньки ещё примерно в том моменте, когда он только оказался в машине, но надо было ещё доехать до дома. Поэтому соскребая в себе последние силы, он заводит авто. Манджиро в отличие от него устал не так сильно, но это не отменяет того, что сейчас именно он мог просто сесть и уснуть прямо в машине, пока Санзу должен терпеть ещё всю дорогу прежде чем уснуть. Да и не уснёт он. Знает. Оно всегда так, когда у него есть что угодно, но не возможность завалиться спать, он готов отрубиться в любой момент, но когда он у себя в квартире, все прекрасно уютно и хорошо, желания спать попросту нет. Он может закрыть глаза и просто лежать, может так лежать минут двадцать-тридцать, а потом всё. И хер он когда высыпается. Он чувствует, как что-то падает ему на плечо и тихонько поворачивает голову в сторону, чтобы увидеть, что это была голова Майки. "Уснул уже? Ладно." Вот только Майки не спит. Ему просто хочется вот так сделать, но чтобы не объяснять перед Харучиё за желание тепла, ему легче просто сделать вид, что он спит и всё. Так легче, чем пытаться объяснить то, что он просто не знает как ещё выразить своё доверие или привязанность, просто не знает. Манджиро Сано не умеет любить, он умеет только присваивать, забирать себе, плевать на других и смотреть так, будто они не достойны ничего. Он защитит, подарит что-нибудь, но никогда ничего не скажет. Он пытается быть нежным хоть немного. Он просто часто смотрел фильмы и видел, как своему возлюбленному дарят цветы, поэтому он подумал, что если сделает так и поцелует, то все будет хорошо. И, к его правда большому удивлению, — он никогда не думал, что Хару любит подарки или то-то типа того, — Хару просиял прямо таки. Может не слишком явно, но Майки хорошо знает эти глаза. Радостные такие... Нить мыслей начинает потихоньку ускользать от него, а на тело приятной пеленой накладывается сон, позволяющий расслабиться. теперь Манджиро и вправду уснул. Время где-то... Часов семь вечера, ехать им ещё, кажется, минут пятнадцать. Светофор красным горит и неприятно бьёт в глаза, потому что на улице уже достаточно темно, чтобы он был слишком ярким. Хару любил красный цвет, а любовь к нему ему привила кровь. Действительно, наверное, сцена убийства Мучо Ясухиро будет для него одним из любимейших воспоминаний. Ему нравилось обманывать этого человека. Ему было противно когда тот говорил о его шрамах. Ему было весело играть с ним в шахматы. Ему хотелось убить его в ту же секунду, в какую он сказал о том, что Король не всегда главный. Они подъезжают к дому. "Наконец-то," — думается Санзу, но как он и думал, сон как рукой сняло. А мысли снова бурлят в голове, обжигают черепную коробку своим кипятком и заставляют так противно морщиться. Такое ощущение, что если думать он не перестанет, то его мозги просто расплавятся или сварятся в этом котле как соба. — Эй, Манджи... — Харучиё аккуратно ведёт плечом и тихонько тормошит блондина. — Мы приехали, просыпайся. Ответом служит невнятное мычание, а по истечение двух минут, Сано всё таки открывает глаза и зевает, тянется и выгибается. Эй, Хару, а в спине он гнётся-то всё-таки чертовски хорошо,помнишь? Помнит. Харучиё помнит всё. Помнит такой чудесный, мелодичный словно пение птиц в лесу, голос, так сладко выстанывающий его имя. Майки берёт половину сумок, большая часть которая заполнена сладостями, напитками, немного аксессуарами, типа тех же чокеров и серёжек, что Хару выцепил для себя, там же есть и новое хаори которое выбрал Манджиро, потому что "Хару, оно тебе так идёт, давай возьмём!". Санзу берёт другую часть и откапывая в карманах брюк ключ, отворяет дверь подъезда, придерживая дверь для Майки, заходит и сам. Санзу живёт на втором этаже, поэтому страдать особо не приходиться, хотя Майки всё равно умудряется пожаловаться на что-то, потому что "Хару, бля, че ты так высоко живешь." Проходит ещё десять минут, прежде чем они, наконец переодевшиеся, — Майки в одежду Харучиё, потому что на ночёвку он вообще-то не планировал, — заваливаются на кровать. Харучиё спать всё ещё не хочет, часы показывают время восемь вечера. — Хару... — М? Санзу поворачивается к Майки, который лежит на спине смотря в потолок. И который как-то нежданно негаданно встает на локтях и наклоняется целуя Харучиё, у которого от неожиданности, кажется, глаза на лоб полезли. Целует Манджиро долго, затягивает Хару в эту игру, переплетает их языки и наслаждается чужим мычанием в поцелуй. Так Санзу делает только когда ему приятно. Разрывать поцелуй блондин не горит желанием, но приходиться просто из-за того, что ему не хватает воздуха. Тонкая ниточка слюны тянется меж их языками, но так же быстро она и распадается. — Что это... было? — Хару приподнимается и садиться на кровати, заинтересованно изучая Майки глазами. Чуть покрасневший, с распущенными волосами. Какой же блять ты красивый, Манджиро Сано. Блондин улыбается, довольный, как кот. Снова притягивает к себе Харучиё и облизывает его шею, прикусывает, аккуратно так. А Санзу чувствует как руки чуть подрагивают, как от смущения начинает гореть лицо. Что же ты блять творишь, Манджиро Сано. — Хочешь? — Улыбается. Довольно хихикает. Какие же у тебя красивые чёрные глаза, как же они закатываются когда ты кончаешь. — Я тоже хочу. Какую же хуйню ты говоришь, Манджиро Сано. И Харучиё берёт его руки в свои, нависает над ним, оглядывает внимательно так. Оттягивает футболку и облизывает ключицу, слышит чужой полустон. чувствительное место. — Тогда раздевайся. И всё. Майки торопливый, он ждать не любит, ни в чём абсолютно. Не любит ждать людей, не любит долго ждать еду, не любит ждать и в сексе. Он хочет — он получит ровно в тот момент, когда хочет. Одежда оказывается довольно небрежно выкинута Манджиро, а потом к ней прибавляется и одежда Санзу. Харучиё улыбается, облизывается легонько. Он слишком нагло соврет, если скажет что не истосковался по этому, о нет, он чертовски хотел. — Хару. — Манджиро лежит на кровати, извивается под чужими прикосновениями. Ему так приятно от рук Харучиё, которые, создаётся ощущение, будто бы везде. Он успевает провести рукой по позвонкам, провести по внутренней стороне бедра, заставляя дёрнуться. Жарко. Жарко, жарко. Он просит открыть окно. Забывает о том, что стонет он громко. Ему поебать, а Хару в радость только. Вот только даже лёгкий ветерок с улицы не делает лучше, жар разливающийся по всему телу, и ожоги холода, оставляемого ладонями Харучиё. Да, Санзу холодный, до чёртиков холодный, лишь он может остудить Сано. Только он, только он, только он. Ведёт языком по низу живота, как бы невзначай проводит языком по члену, заставляя Майки передернуться и взвизгнуть легонько. — Ты такой громкий, Манджи. — Ещё и растянутый. Нет, не правильно, он блять не растянутый, он растраханный, как самая популярная шлюха в борделе. Вот только это только для Санзу. Для тебя, Хару, слышишь? Только в твоих руках он такой податливый и мягкий. И, как назло, он резко вспоминает о Рюгуджи. Зубы сжимает со злостью, на которую способна только псина, злящаяся на то, что кто-то посмел притронуться к её даже и игрушке. Сжимает чужое бедро и закидывает его ногу себе на плечо. Манджиро открыт перед ним. Только перед ним, только перед ним, только перед тобой. Смазка валяется в том самом нижнем ящичке тумбы, и он выливает ее на пальцы. Он хочет не просто насладиться Майки. Он хочет вытрахать из него этого блядского Рюгуджи Кена, чтобы всегда на языке было только его имя, "Харучиё Санзу". И никогда, никто другой. Никогда, никогда, никогда Вставляет сразу два пальца, знает, Майки не больно. Проверенная схема. Третий не собирается, многого просит. И начинает абсолютно бесстдно ебать Манджиро пальцами, двигает внутри, растягивает,и наблюдает. Как же блять красиво блондин извивается в его руках, тихо постанывает от удовольствия, дёргается, раскрывая рот широко-широко, так же широко, когда он член Харучиё берёт. Санзу видит, видит как Майки неймётся, неймётся, потому что пальцев ему мало. Чертовски мало. Санзу кажется, что он и сам сейчас сойдет с ума от возбуждения, но он терпит. Хочет чтобы Майки попросил. А пока наслаждается прекрасными стонами, такими нежными, звенящими и громкими, такими, что отскакивают от стен комнаты громкими звуками выходят на улицу. Сейчас не особо поздно. И люди там точно есть. И они это слышат. Это то, что срывает крышу Санзу ещё больше. — Санзу..мг-ха-аа! Блять, да, нг-м, да войди ты уже в меня, блять! — Вот оно, то чего он хотел. Манджиро громкий. Очень хочется, чтобы прямо сейчас под его окном проходил этот ебучий "Кенчин", чтобы слышал, кого он так громко просит. С Рюгуджи Майки был тихим. Санзу трясёт всего, но ему так гордо поебать. Он просто хочет войти. Поэтому смазывает свой член, достаточно торопливо вытаскивает из Манджиро пальцы, и абсолютно тут же вставляет на всю длину. И уши его наслаждаются мелодичным стоном, что для Харучиё сравнится с пением небесных служителей, охраняющих Божий дом. Голос Манджиро для него песня, которую он слышит столь часто, сколько может, и считает он это Благодатью самой настоящей. Двигаться он начинает довольно скоро, рукой по члену Майки водит соответственно своему темпу, старается как минимум. Ему нравятся эти сладкие стоны, нравится, когда Майки резко перестаёт насаживаться на него, весь сжимается и с хнычущим визгом кончает. Так обычно происходит минимум раза три — не меньше. Хару с улыбкой слизывает чужую сперму со своей руки, наклоняется, облизывает с живота, и продолжает толкаться в него. Ему даже помощь не нужна, Манджи сам прекрасно справляется, насаживается до упора, до самых яиц, и стонет, сладко-сладко, сносит крышу Санзу. Харучиё кончает в Майки, ровно в этот же момент оставляет засос на ключице. Хочется ножом на его коже вырезать "мой". Но нельзя. Майки дышит тяжело, просит подрочить ему ещё разочек, пожалуйста, ну пожалуйста, Хару, господи Блять, умоляю! Санзу конечно не нужно столько слов, он нависает над ним, смотрит прямо на лицо, ведет рукой по стояку своего дорогого Манджи и целует именно когда тот кончает. Майки прикусывает ему язык — нечаянно, а тот на это лишь углубляет поцелуй, заставляет стонать прямо в поцелуй, замечает, как по чужому подбородку стекает капелька слюны и слизывает её. Мой Король, Мой хозяин, Мой Майки. Мой Манджи — Я в душ. — Харучиё слезает с кровати, тихое "мгм" ответ. Он прекрасно знает, что Манджиро отрубиться минут через десять, может пять, поэтому свет выключает хватает полотенце и идёт в ванную. Вода холодная, гель для душа с нотками шоколада, корицы и клубники приятно щекочет нос. Харучиё чистоту любит, хоть и знает, сколько он себя драть не будет, от чужой крови он не отмоется, поэтому просто перестал. Он устал стирать свою кожу до покраснений, он устал от боли, устал от мыслей. Он очень надеется, что ему не будет холодно хотя бы этой ночь. Возвращается в комнату, закрывает окно. Холодно. Всё одеяло Манджиро забрал себе. Кто бы сомневался, ему как обычно плевать. Всегда было плевать, будет и дальше. Заставь его, Хару. Заткнись. С тяжёлым вздохом, Харучиё лезет в шкаф и достаёт ещё одно одеяло, заправлять не будет. Его сон может легко убежать от него, он этого не хочет. Хару хочет просто выспаться. Поэтому ложиться, но к Майки не поворачивается. Знает, обнять тот себя не даст как ни проси и не вымаливай. Он в кои-то веки засыпает без снотворного.