sanguis, cibus et amor

Хаджиме зол. Зол чертовски, потому что пока у людей утро выходного дня начинается с солнца, кофе или чая, в кровати и часов в одиннадцать. А у него оно началось в три двадцать девять утра, так ещё и с отчаянно пытающегося состроить свою мысль Харучиё, который в итоге только и мог, что говорить что-то нечленораздельное и снова и снова повторять, что им надо встретиться. Время три пятьдесят и Коко со всей злостью какая только есть и уже готовиться орать на весь дом о том, что "какого, мать его хера, ты, идиот, начал названивать мне в такое время?!", вот только картина, которую он увидел, стоило ему отворить дверь резко убила всё его желание орать и ввело его в ступор. Это был Харучиё. Вот только выглядел он, мягко говоря, дерьмово. Промокший до нитки, кто бы сомневался, на улице льёт как из ведра, трясущийся не понятно от чего, от холода, первая мысль приходящая в голову. — Коко.. — Дрожащий. Голос у Санзу до ужас дрожащий, такой непривычный и чуть хрипящий. Хаджиме оглядывает его ещё раз. Глаза напуганные. Стоп, что блять? Харучиё напуганный? Это что ещё за фантасмагория? Коконой впускать его не планировал, но он смотрит на него ещё раз и понимает, что если не впустит его, он ёбнется прямо у порога его дома, а такая перспектива радует его ещё меньше, не дай бог соседи увидят, ещё чего подумают не того. Поэтому со вздохом, но тот отходит с прохода впуская Санзу, с чьих волос ручьём стекает вода. А потом ему приходиться резко ловить это чучело, что решило резко запутаться в ногах и упасть. Санзу хватается за кофту Хаджиме и держится так, будто это последнее, что держит его в этом мире и если он вдруг отпустит его, то упадёт в самую бездну. — Харучиё, блять! — Он дёргает его и усаживает на диванчик в прихожей. Смотрит на него ещё пару секунд. — Какого хуя, блять?! — Прости, Коко, прости я.. я просто, я не знал к-куда, и-и как... я... Всё как и по телефону, сначала он пытается что-то сказать, а потом начинает чуть-ли не задыхаться, заставляя Хаджиме просто просить его заткнуться. — Тихо. — Резко и достаточно серьёзно, Хаджиме начинает думать, что вообще сейчас делать ему, и что делать Санзу, так нежданно оказавшегося у него дома. — Для начала... — Что блять для начала, Хаджиме? Он пришёл к тебе в состоянии полуистерики, мокрый как водяной, не способный объяснить или выдавить из себя хотя бы одно предложение. Это пиздец, это просто катастрофический пиздец, потому что Коко много в каких состояниях видел этого придурка. Он видел его улыбающегося, видел злого, видел под блядской наркотой, но не видел сука в истерике. Для начала этого придурка бы в тёплую ванну. Точно. У него ж иммунитет хуй да нихуя. — Для начала пиздуй-ка в ванну. — Коко снова думает. И понимает, что он чертовски не уверен в том, что Харучиё вообще на ногах может устоять, не то что блять помыться или ещё что. Не дай Бог блять в ванной и утонет, хуй его знает. Поэтому он вздыхает так, как будто на его плечах лежит ноша размером и весом с всю планету, а не Санзу, весом блять килограмм пятьдесят, ну блять побольше может быть. Всё равно мало, с его-то ростом. Хотя, быть честным, этот полудурок может быть катастрофой той ещё, в этом черноволосый убеждался не раз и не два. Тот всё что-то лепечет, сказать пытается, но слушать и пытаться вникнуть в то, что он там бормочет дело гнилое, поэтому Коко, просто скидывает тушку Харучиё в ванную, даже не думая снимать с него одежду и настраивает воду. Ни холодная, ни горячая, а проще говоря тёплая. Харучиё замолкает, как только слышит шум воды. Прислушивается кажется. Успокаивает. — Я сейчас вернусь, принесу одежду и полотенце, ты тут пока разберись. — Перед выходом из ванной комнаты ещё раз оборачивается, проверяет, а понял ли Харучиё его вообще? По тому, что тот начал как-то вошкаться и собирать себя в кучу, Хаджиме решил, что понял, и вышел окончательно. Это пиздец. Правда, самый натуральный. То, что злит Коконоя больше всего, это именно то, что он нихера не понимает и у него нет блять даже предположений, что могло произойти и как. "Ладно, Коко, успокойся, потом узнаешь." Он правда надеется, что Санзу расскажет ему, что это за пиздоблядия, иначе он не знает, что сделает с этим чучелом. Долго думать что дать ему одеть он не собирается, находит в шкафу футболку с рисунком моря и фразой типо "love sea", а потом откапывает в комоде чёрные штаны, ящиком ниже находит полотенце и идёт в ванную. Заходит без стука, во-первых руки заняты, а во-вторых, чего он там не видел. Он видел всё детально и подробно. И от этого хочется сломать собственную черепную коробку потому что то решение было самым отвратительным в его жизни и если бы он мог, он бы избил прошлого себя так сильно, раскрошил бы голову так, чтоб правда мозги вытекли. Но он может только злится. Кидает одежду на стиральную машинку, а потом смотрит на Санзу, что трясущимися руками пытается разобраться с пуговицами рубашки, вот только расстёгнуто только две. Хаджиме стоит и просто смотрит на эту картину, пока Харучиё снова и снова подцепляет эту пуговицу, матерится себе под нос. Он её уже даже оторвать пытается, но в худых трясущихся руках сейчас нет столько силы, хотя, надо заметить, будь он в порядке оторвал бы эту пуговицу в секунду. Черноволосый всё ещё смотрит на эту картину, даже и не думая двигаться, хотя банальная жалость так и двигает его на то, чтобы он подошёл к этому чучелу, и помог. Но подходит Коконой, только когда Акаши окончательно отказывается от этой идеи и, создаётся ощущение, готовый отрубиться прямо в ванной. Помогает ему вылезти, расстегнуть мокрую теперь не только от дождя, но и воды рубашку, про себя подмечает, что дрожит парень уже не так сильно. Выжимает воду с его волос и берёт полотенце с крючка и наматывает ему на длину волос. — Дальше ты сам справишься, я надеюсь? — Коко делает вид что раздражён, на деле он волнуется. Сам не знает из-за чего больше, из-за Харучиё или просто от того, что он не понимает ни черта. Это правда неважно, но он выходит из ванной, как только видит что Санзу чуть кивает. Идёт снова в комнату и ищет одеяло с пододеяльником, потому что им банально не хватит одного одеяла на двоих. Санзу в это время всё ещё стоит в ванной, но уже в футболке Коконоя, смотрит в зеркало и понимает, что ни черта не понимает. В голове мыслей слишком много, или их наоборот нет, или это просто белый шум? Он не понимает, не понимает, он ничего не понимает. Кажется их слишком много, но они как крысы бегают в голове, бегают так быстро, что ни один кот не может умудрится схватить их за хвостики и съесть, не то что Харучиё. На то, чтобы штаны надеть сил нет, у него вообще ничего нет если подумать. У него нет собственных мыслей, собственных чувств, мнения. Потому что всё это себе забрал Майки. Когда плохо Майки, плохо и Санзу тоже. Но вот когда плохо Санзу, Майки плевать. Манджиро даже не вспомнит о нём, пока ему не понадобиться что-то. обидно. Тебе снова обидно, Хару. Молчи. Не хочу. Ноги трясёт, его всего трясёт но ощущения от тёплой воды приятным осадком остаются на теле, и, хватаясь за всё что вообще попадает под руку, Санзу пытается добраться до комнаты Коко, а для начала вообще вспомнить где она находиться. На его собственное удивление, он доходит до двери, его, кажется его, комнаты без падений. На теле и так хватает синяков, ссадин и прочего. Комната тёплая, вся в таких приятных кофейных тонах, в ней и запах стоит такой, будто ты не в спальне, а в кофейне с такой вкусной выпечкой, что слюнки текут. Он смотрит на Коко таким взглядом.. ослабшим? Ему мерзко от самого себя. Потому что сейчас он такой противный, беспомощный, весь в трясучке, потерянный. Ему чертовски плохо. Майки бы это не понравилось. Майки бы посмеялся. Слабый, слабый, слабый. Хаджиме не собирается разговаривать, он берёт Санзу за руку и ведёт его к кровати, укладывает и буквально закутывает в одеяле. Харучиё кажется, то оно такое мягкое, как облачко, ещё и легкое, тёплое. Он кутается в него сильнее, пытается поправить влажные волосы (с чем ему тоже благополучно помог Коко), и носом зарывается в подушку, мягкую-мягкую. Спать ему хочется безумно. Хаджиме оставляет его одного, выключая свет в комнате и идёт на кухню на которой его ждёт уже закипевший чайник, и пара сообщений от Какучё, которому тот уже успел пожаловаться на то, в какое время решил до него доебаться Санзу. Почему Какучё не спит в четыре утра, Коко особо знать не хотел, чёрт его знает. Коконой понимает, ему чтобы уснуть нужно успокоиться, но идей кроме чая не было. Успокоительные он не очень уважал, поэтому достаёт заварной чайничек и засыпает туда заварку ходзича, заливает водой и возвращается к телефону, открывая чат с Хитто. 04:09 Так, ещё раз. 04:10 Санзу начал названивать тебе в три с хером утра и ты понятия не имеешь почему? Именно такое содержание имели те два сообщения, которые пришли Хаджиме, но писать сил не было, да и Коко просто банально не попадал бы пальцами по буквам, поэтому начал записывать ему голосовое, кратко пересказывая события того, что произошло за эти пол часа, с момента прихода Харучиё. Моменты о том, что он помогал ему раздеваться и о том, насколько же блять беспомощно выглядел Санзу, тот решил не упоминать.

04:25 Голосове сообщение 1:42

На этот раз Какучё отвечает не спустя энное количество лет, а спустя буквально три минуты. Спрашивает, стоит ли ему приехать завтра и помочь. Коконой отвечает, что может, и, просто забыв про чай, уходит в спальню. Проверяет спит ли вообще Санзу, потому что чёрт его знает, но убеждается в этом по спокойному дыханию и тому, что тот даже не дрожит. Ложится рядом и заворачивается в одеяло, выкидывая абсолютно все мысли из своей головы, проваливается в сон. ... Тепло. Стоп что? Тепло? Но у Харучиё в квартире холодно почти всегда, сколько бы он окна не закрывал и не сидел под обогревателями. Холодно ему всегда. Одеяло ещё... Странное, мягкое такое, как облачко в представлении маленьких детишек, которые думают что облака лёгкие. Санзу садится на кровати, и оглядывая комнату, в его голову наконец приходят мысли. Не воспоминания, мысли, потому что как он тут оказался, он не помнит абсолютно. Это спальня Коко. Спальня Коко? Вопросов всё больше, ответа ни одного.. Голова раскалывается. Он замечает на тумбочке стакан с водой и какую-то таблетку, а рядом записка на маленькой бумажке. В глазах плывёт немного, но он тянется за ней и раскрывает, а там аккуратным, но немного резковатым почерком: "Понятия не имею что с тобой, но будет болеть голова, выпей. ...И штаны надень." Руки совсем капельку дрожали, но не мешали тому, чтобы он закинул эту таблетку себе в рот и запил. Вопрос. Какие нахуй штаны? Он сидит ещё пару минут, в надежде, что таблетка быстродействующая, но видимо не настолько. Штаны он находит на комоде, додумывает, что это те про которые говорил Хаджиме, потому что свою одежду он бы не стал оставлять не в ящике. Необъяснимо, но факт. Вот примерно так можно описать то, что думает Санзу на счёт того, что он в квартире Коко. Голову отпускает, но долго очень. Он слышит голоса откуда-то... Собравшись кое-как с силами, Санзу встаёт, и, шмыгнув носом потихоньку начинает перебирать ногами, но стоит ему высунуть голову из комнаты, как он чувствует холод неимоверный. Резко отходит от приоткрытой двери, а в глазах от этого самого "резко" всё вдруг потемнело. Стоять. Спокойно. Дыши, Харучиё. И как бы тупо, или наоборот, гениально это не звучало, Санзу, вместо того чтобы поискать что-нибудь тёплое в вещах Коко просто берёт одеяло, под которым спал, и заматывается в него. Оно конечно уже остыло, но всё равно в нём теплее. Вот теперь он всё-таки выходит из комнаты и проходит на кухню, застывая в дверном проёме под внимательным взором двух чужих пар глаз. Утро Какучё и Коко началось на самом деле куда раньше, примерно часа два назад, а совместно его времяпрепровождение длится примерно сорок минут, в ходе которых они решили, что надо просто ждать пока проснётся Санзу, что бы он наконец объяснил, что произошло вчера. На столе в кружках дымился кофе, а рядом стояла выпечка из близлежащей кофейни. У Какучё просто чёрный, и без сахара, это Санзу знает, он ему сам как-то кофе наливал. У Коко с молоком и, обязательно, двумя ложками сахара. — Э-ээм... — Резко всё затихает, кажется даже звуки на улице исчезают, оставляя лишь глуповатую и неловкую тишину. — Доброе утро, ребят? Неловко протягивает Харучиё, а после этого садится на третий стул у стола, не забывая про поправить одеяло и всё такое. В ответ ему на удивление не тишина, а стук кружки, в которой налито кофе, тоже с молоком, но уже без сахара. Зато с мороженным, нерастаявший кусочек которого плавал наверху. Санзу торопливо берёт ложку из посудины и вылавливает этот самый кусочек мороженного, засовывает в рот и довольно жмурится. Пломбир, сливочный кажется. Он приятной сладостью оседает на языке и несколько секунд всё ещё просто лежит, пока не начинает таять. — Таблетку, я так понимаю, ты выпил? — Коконой опирается щекой о кулак и поднося кружку к лицу, делает небольшой глоток. Точно, таблетка. Что-ж, если подумать, голова и вправду перестала болеть, поэтому, пожалуй да, она работает весьма быстро. Кивает в знак согласия, всё ещё облизывая ложку, даже и не замечая, что на ней и следа от сладости не осталось. Они ещё какое-то время сидят не проронив ни слова, пока Хару лезет в крафтовый пакет и достаёт от туда булочку с какой-то глазурью сверху. Взглядом уточняет: можно-ли? И получая положительный ответ, кусает. Она ещё тёплая такая, а по языку течёт расплавленный шоколад, перемешивающийся с хрустящим, слоёным тестом. —Так... — Хаджиме не знает что говорить, они с Хитто несколько раз обговорили то, как начать этот чёртов разговор с Санзу, вот только в итоге он без понятия, что говорить, а из головы резко убежали всё мысли. — Что вчера произошло? — Какучё, поправляя волосы, норовящие залезть в глаза, он продолжает фразу за Коко и выжидающе смотрит на Харучиё, резко застывшего и уставившегося куда-то в стол.

Санзу сам не помнил как это произошло.

Это ведь был просто самый обычный день, ничего примечательного. Так? так. Что тогда произошло. Он, кажется, поссорился с кем-то... С кем?

Не помню. Ладно, потом. Потом он кажется... плакал? Нет, не могло этого быть. Но в истерике был точно. Всё ещё не понимал, что и как происходит. Что-то очень болело. Баджи.

Стоп, что блять? Баджи? Но Баджи мёртв, какого хуя... Однако в голове Харучиё ярким воспоминанием горит образ Кейске, его голос, будто тот и вправду пришёл с небес, чтобы посмотреть на него.

Это заставляет отчаянно попытаться схватиться за него.

А дальше Санзу не помнит. Белый шум.

И он чувствует, как одеяло сползает на пол, чувствует, как тело начинает дрожать. То ли от холода, то ли от страха, или ещё чего-то. Почему Баджи? Баджи ведь уже как два с половиной года мёртв и поменять это будет невозможно, как бы Санзу не желал вернуть свою дружбу с ним, всё, на что он будет способен, это приходить на его могилу и беззвучно рыдать о мечтах. О том, что у Харучиё так и не было своего цветочного магазина. О том, что Баджи ни разу не купит у него цветы для своей любимой мамы. В глазах плывёт, и, наверное, если бы Акаши сейчас стоял на ногах, то он тут же и упал бы, потому что резкое потемнение в глазах, заставило его чуть-ли не в стол упасть. Такая реакция была ненормальной. Чертовски ненормальной. У Какучё и Хаджиме не получается докричаться до Санзу, просто блять не получается. А когда на лице остаётся звонкая пощёчина, на подкорке памяти Хару играет какое-то дежавю. Мерзкое такое, противное, при этом граничит с чем-то приторным таким, сладким на языке, таким сладким, что аж блевать охота. Он любит сладости. Но эта мерзкая приторность. Поэтому он и ненавидел себя. Покрасившись в этот хуев розовый, он просто стал сравним с долбанной сахарной ватой, такой яркий-яркий и если переборщить в общении с ним, тоже плохо становиться, блевотно так. Манджиро сказал что розовый ему идёт. Потому что с ним мерзко? Почему ты сказал это, Манджи, почему ты так жесток ко мне, по чему даже когда я такой-такой яркий ты не замечаешь? Ты ведь вспоминаешь обо мне, только если тебе надо что-то, я ведь всегда дорожил тобой. Защищал, ухаживал, заботился. Любил. Перед глазами плывут темные пятна, в ушах звоном отдается биение собственного сердца. А его ли это сердце? Его ли это сердце бьётся? Может это чужое сердце в желудке, жизнью отдается даже несмотря на то, что разрезано на несколько частей? Противно, противно. — Харучиё. — Он резко слышит вместо звона в ушах строгий голос Какучё и чувствует жжение прилипающие к щеке неприятной мерзостью. Розоволосый поднимает голову, отрывая наконец взгляд от стола и смотрит прямо в чужие строгие глаза, сияющие разным цветом. Хотя, разным цветом сказать было бы не правильно, потому что один глаз у него белый, просто белый, слепой наверное, из-за шрама по нему проходящего. Он никогда не спрашивал. А второй наоборот, сияет не бледнотой и белизной, а ярко-красным рубином, дорогим и красивым, какие в кольцах богачей не всегда найдешь. Таковы были глаза Какучё, которые Харучиё так любил рассматривать, изучая лицо и чуть-ли не каждые рубцы шрама, запоминая их. — Не называй меня так. — Не хочет. Санзу не хочет, не хочет, он не любит своё имя, никогда не любил, нет, нет, нет. Он злым, –на самом деле беспомощным, – взглядом одаривает Хитто, недовольно кривит рот, представляя как при этом мерзко кривятся шрамы в уголках губ. Противно, противно. Коко переглядывается с Какучё и оба кидают осторожный оценивающий взгляд в сторону Хару. Хитто встаёт из-за стола и подходит к Санзу, тянет за воротник футболки вверх, заставляя его выпрямится, из-за чего мягкое одеяло сползает с плеч забирая крупицы тепла. — Нет. — Взгляд у него строгий, волосы чуть спадают на лице, клыки чуть блестят из под злого оскала. — Будь ты Санзу, или Акаши, ты в конце концов Харучиё. Харучиё Санзу, Харучиё Акаши. Его имя он говорит с интонацией особенной такой, вовсе не свойственной Какучё обычно. Тема имени важна для Какучё, от фамилии своей родной он отказался так же легко, как и Санзу, а Хитто взял как простую замену, чтобы людей не путать. Людям слишком тяжело понять, почему они отказались от тех фамилий, жизней и семей. В этом плане Какучё всегда мог понять Харучиё, как и тот мог понять его в ответ, но к имени своему черноволосый относился трепетно, не позволяя и фразы против сказать, да коверканья не любил. Только и позволял он Санзу звать его "Кахи", а Рану "Хика". Харучиё на это высказывание лишь молчит, смотрит на Какучё внимательно так, смотрит на его глаза, думает, что если бы они отливали не ярким рубином и белоснежной пустотой, а бронзой хуже бы не стало. Даже лучше может быть. Может быть будь он чуть пониже. — Мне холодно. — Вдруг вырывается само, вырывается так противно, хрипяще. Баджи так же его за грудки держал, когда ругал за что-то, говорил что это не правильно. Харучиё забыл что такое тепло очень давно, потерял возможность греться в объятиях своих друзей. Вместо одного из них был лишь холодный труп. Второму было плевать абсолютно. Майки всегда было похуй, он гулял себе спокойно с Доракеном или Баджи, с тем парнем с фиолетовыми волосами, или с тем уёбком, который убил Шиничиро. На Санзу всем было похуй, даже тому же самому Баджи. Он нашёл себе новых друзей, нашёл себе зама, друга. Рюсей Сато и Чифую Мацуно, вроде. Он знал о них ровным счётом ничего, кроме простой базовой информации. —Ты похож на Баджи. И тут же ему прилетает в лицо, кулаком, тяжёлым таким, с силой способной кажется перемолоть его тонкие кости в секунды. Даже не смотря на то, насколько человеческие кости плотные. Санзу знает прекрасно. Коко резко вскакивает, отодвигает Хитто от розоволосого, уже плюющегося кровью из, слава богу, только разбитой губы, на полу. Больно. Кровь? Да, Хару это кровь. На твоём лице, у твоего рта. Прямо как тогда, да, Хару? . . . Тишина затягивается, но Санзу на ватных ногах, опираясь о кухонную гарнитуру спиной, встаёт всё таки. Он слабак. Слабак, потому что от одного этого удара в глазах всё заплывает, играет тёмными пятнами. А может, это потому что он не ел три дня. Ощущение мерзости от чужого сердца в себе, своём теле приносило странный восторг, в то же время очерняя какой-то мерзостью, которая самому Харучиё была невдомёк. Он не понимает ничего, на самом-то деле. Сплевывает кровь на пол и тем же размытым взглядом глядит на Какучё. Точно. Глаза. У Кейске глаза бронзой отливают, а у Какучё они и вовсе разные. Интересно, а своим слепым, как бы мертвым глазом, он видит других? Просто как видение секундное, а стоит протереть глаза и ничего не будет. Санзу только чувствует, что больно, больно и ещё раз больно. Смотреть в зеркало потом противно будет так, отвратно. Он смотрит на Хитто, глазами, слезливыми такими. И у того как-то странно сжимается сердце, зло так, но жалостливо. Какучё ненавидел себя лишь за то,что он был жалостливым. Ему было почти физически больно смотреть на то, как кто-то — вроде и не виновен ни в чем, но страдает. Он не знал. Виноват ли сам Санзу в том, что он страдает? Многие люди считают, что только от человека самого зависит то, как сложится его судьба, от его поступков и действий. Вот только это было глупой-глупой неправдой. Эту неправду на себе испытал Какучё, тот маленький, чьё лицо ещё не было изуродовано отвратительным шрамом. Вот только все мысли обоих резко переходят к Харучиё, что резко свалился, слава богу не на пол, потому что его поймал всё тот же Какучё. Они переглядываются и молчаливо договариваются о том, что положат они его на диван в зале. Собственно, Хитто берёт Санзу на руки поудобнее и идёт в зал, пока Хаджиме пытается собрать мысли в кучу и это пиздец как тяжело. Он должен был сегодня пойти с Сейшу на свидание, вот только он совершенно не уверен, получится ли, потому что он банально не хотел и не мог оставить Харучиё в таком состоянии. Да, Какучё бы точно с ним справился, но Коко точно бы винил себя за то, что он не мог помочь и не был рядом. Всё-таки, Санзу был для него чем-то важным, чем-то таким, что въелось в сердце, въелось кислотой и жжётся теперь, но оставить это просто нельзя. Забудешь о нём, вроде неплохо, но напомнит это пятно о себе резкой и острой болью, в самый неподходящий момент. Потому что это Харучиё, потому что он терпеть не может, когда о нём забывают. Однажды о нём забыли самые дорогие ему люди, так и не вспомнили. Один умер, а второй ходит буквально рядом с ним, но всё ещё не вспоминает, ему всё ещё плевать. Поэтому теперь Санзу предпочитает сам о себе напоминать. Чтобы точно, ни за что, ни за что не забыли. Коконой правда волновался насчёт встречи с Инуи, потому что отношения их были мягко говоря в дерьмовом состоянии. Сейшу никогда не заводил тему о "странном розоволосом парне", но оба прекрасно знали — у Хаджиме с ним было. Что-то, да было. «Что-то». Инуи знал и молчал, а Коконою просто духа не хватало чтобы взять и поговорить об этом, хотелось извиниться перед ним за всё. Но они просто молчали. И Хаджиме чертовски страшно. Страшно за то, что всё может так резко и подло закончиться. Хитто тем временем аккуратно укладывает это розоватое чучело на диван, быстро проверяя, нет ли у того температуры, потому что о хероватом иммунитете Харучиё он знал прекрасно. Вроде не было. Черноволосый пару минут смотрит на чуть подрагивающие ресницы и рвано вздымающуюся грудную клетку. Ладно, он живой, более-менее, но в порядке. Выдохни уже, Какучё. Он возвращается на кухню и видит там Хаджиме, сжимающего край одеяла в руках и тупо смотрящего в пол, подходит к нему и неловко немного, кладёт руку ему на плечо, заставляя вылететь из потока собственных противных, странных и страшных мыслей. Коко не хочет говорить, у него нет сил говорить, у него нет сил ни на что вообще. Поэтому всё что он делает, это чуть ли не падает в руки Какучё, носом утыкаясь в его рубашку и обнимая, сжимая руками чужую спину. Он держится за него так, словно если отпустить, он провалится куда-то в никуда, откуда он не выберешься больше никогда-никогда и будет вечно бродить в этом нигде. Ему страшно быть без Инуи. Но он сам виноват в том, что они пришли к тому, что оказались на грани разрыва. Нет такого что "наши пути разойдутся здесь", нет чего-то более масштабного, чего-то такого, что волной накатит или пронесется ураганом, снося все выстроенные дома маленького городка их чувств, мыслей и воспоминаний. Совместных чувств, мыслей и воспоминаний. Он сглатывает, а Хитто чувствует, как рубашка начинает намокать от чужих слез. И понимает, что сказать он не может ничего, но он просто обнимает в ответ. Аккуратно гладит по спине и что-то шепчет, так мягко-мягко, успокаивающе. Наверное, прошло где-то два часа с того момента, и Хаджиме сидел, тупо уставившись телефон, в ожидании блядского конца. Он выбрал. И выбрал он не Инуи. Сейшу был дорог, был слишком дорог, он стал частью его сердца, стал частью его души, стал чем-то, что было им самим, но Хаджиме не мог продолжать. Они не могли продолжать.       Ничто не могло продолжаться между ними.       Ничто.       В груди чертовски пусто, будто нет и капли эмоций, в груди будто сердца собственного нет, как будто его вырвали и кинули перед ним же, а теперь он смотрит на потихоньку перестающее биться, смотрит на то, как сердце покрывается корочкой такой, ледяной.       Вдох тихий. Харучиё проснулся где-то пятнадцать минут назад, всё ещё не понимающий ровно ничего, но Какучё пытался ему что-то сварганить из того, что можно было найти в почти пустой квартире Хаджиме, который просто еду заказывал в нежелании что-либо готовить.       Звонок раздается в ушах звоном колокола. Уши хочется вырвать себе, порвать барабанные перепонки, лишь бы только не слышать этого. Что угодно, но не это, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!       Господи, боже, господи блять, — думает Коко, взмаливаясь мысленно, пусть и религия сама по себе ему осточертела ещё тогда, когда он находился под покровительством Тайджу. Не говоря уже о том, что Хаджиме и сам толка в ней видел до невозможности мало. Молитвы его оставались неуслышанными абсолютно всегда: что тогда, в детстве, что сейчас, пожалуй, тоже. Факт того, что Инуи сейчас стоит за дверью, звонит не ему на телефон, который Коконой вот уже некоторое время гипнотизировал, а в дверь, был ясен как белый день. Не нужно было быть особенным гением чтобы это понимать. Осознание вылилось на него ведром холодной воды ровно в момент, когда звонок сотряс стоящую в квартире недо-тишину, нарушаемую возней Какучё на кухне. От ног отлила кровь, от лица следом, и ощутил Коко себя существом обескровленным за секунду.       Их отношения и без того что натворил Хаджиме, неясно даже ради чего, — натянулись до предела. И всё это в преддверии появления свастонов-канто на свет как явления. Этого было не избежать, но то, что происходило сейчас могло поставить в их взаимоотношениях очень и очень неприятное окончание, отвратительное послевкусие, ужасную кляксу вместо хоть сколько-то адекватной точки, что могла у них быть. Если бы не то, что произошло и продолжало происходить прямо сейчас, прямо в эту чертову секунду. Секунда прошла — а ситуация осталась, и спустя то время, которое Хаджиме в оцепенении глядел на проход из комнаты, откуда доносился звон характерный, он повторяется. Настойчиво. Даже очень. Коко почти физически ощутил то, с каким усилием Инуи нажимал на несчастную кнопку у двери, словно ему самому надавили на самое сердце, с тем же нажимом.       Нельзя было его игнорировать.       Из кухни доносится голос немного встревоженного Хитто:       — Ты кого-то… ждешь? Мне открыть?       Язык будто высох. Но Хаджиме усилие над собой делает чрезмерное для того, чтобы ответить, ведь нельзя было этого позволить.       — Н..нет, не надо! Я сам, Какучё, я сам.       И поднимается с места резко, так, что ноги чуть не подгибаются, учитывая что секундой ранее Коконой их вовсе не чувствовал. Коко, кажется, почти споткнулся о себя самого, и на эти звуки мельтешащие, суетливые, Какучё бровь выгибает недоуменно, но принимает отказ хозяина квартиры к сведению, оставаясь в зоне своего обитания у кухонного гарнитура. Возвращая к себе способность к ходьбе, Коконой по пути к прихожей заглянул в гостиную, где вот ещё некоторое время назад находился Харучиё. Не обнаружив его там, он понадеялся, что тот сейчас с Хитто на кухне, и в мыслях вроде бы — как бы снова не устроили чего, — и тут же то, что лучше им обоим вообще не высовываться лишний раз, желательно даже не дышать и не шевелиться, однако присутствие чужое в квартире Хаджиме было очевидным. Сейшу не глупый, не идиот, чтобы не понять, не сложить дважды два.       Почему ты не пришел, Коко? Мы ведь договорились. Мы должны были поговорить.       Ах, вот уж прости, солнце мое, на меня внезапно свалился мой случайный гомосексуальный опыт по пьяни из прошлого, свалился с неизвестной истерикой и паникой, я принял его к себе, приютил и вымыл, отдал свою одежду, и случилось это именно что сегодня. Именно сегодня, когда у нас была назначена встреча. Представляешь, Инуи?       Было бы славно, — ещё одна мысль мимолетная, пока совершает Хаджиме этот невероятно долгий путь до входной двери, — пропиши ему Сейшу по лицу. За все то, что Хаджиме сделал, за все те решения, которые сегодня совершил, выбрав, так уж вышло, не его. Так уж вышло. И это, Коко себя утешал, будет к лучшему. Утешал старательно, но внутренне трясся до невозможности, потому что большая часть его собственного мира грозилась рухнуть сейчас развалинами ему под ноги. Развалинами, что бывают при катастрофах страшнейших, апокалипсисе. Был ли смысл винить Харучиё в этой катастрофе? Нет, это тупо. Санзу и бедствие, конечно, синонимы в словаре, но в этом Коконой виноват сам целиком и полностью. В том, что привел их с Инуи отношения к этой точке невозврата, и не было никакого прока обвинять Санзу в том, что он обратился к другу и, опять же, так уж вышло, не чужому человеку в момент, когда ему было так плохо. А ему было. Ему было до отвратительного нехорошо, это можно было определить невооруженным глазом, с Харучиё что-то происходило. Что-то, чего он сам не понимал. И им бы разобраться с этим — но сначала Коко постарается разобраться со своей проблемой, хотя проблема, вот ирония, была в нём самом.       Утешения ради Хаджиме вспоминает объятия Какучё. Они придавали сил. В этом жесте не было каких-либо подтекстов кроме самого утешения как раз-таки, это и одаривало спокойствием спасительным, ручка двери и замок её уже не казались металлами раскаленными до предела, до которых прикоснуться физически невозможно, заживо сгоришь, а он итак сгорал от взгляда этих родных и любимых глаз, что, как чудилось, и сквозь дверь просверлили в нем дыру где-то в области сердца.       Раздается третий, куда ещё более гнетущий звонок. И бьет по голове и разуму сильнее предыдущих.       Что-то внутри Хаджиме понимает — больше звонить Инуи не будет, подождать бы ещё немного — и он уйдет, просто-напросто уйдет, оставит его, и не будет между ними никакого разговора, что мог бы быть… Но так нельзя. Так, блять, нельзя. Нельзя оставлять это в подвешенном состоянии вот так. Нельзя проигнорировать, заставив его уйти. Лучше это его не сделает, их ситуации — тоже, а потому…       Вдох, пальцы на замке смыкаются, поворачивают. Раздается щелчок характерный при обороте, Коко дверь открывает. Впускает воздух из лестничной клетки. Прокуренный воздух.       Выдох, сейчас его тошнило от запаха сигарет, и это, конечно, от нервов. Точно также от нервов хотелось и закурить, и весь этот пиздец одновременно. В проеме возникает Сейшу, взволнованный Сейшу, светлые брови нахмурены, взглядом он впивается в него, задавая вопросы и без слов. Они ведь и понимали друг-друга моментами без слов совсем, но, кажется, это взаимопонимание начало сходить на нет, и сейчас Хаджиме ощущал на кончиках пальцев остатки этой связи.       Какого черта, Коко?       Если бы он знал, если бы знал. Дверь открывают шире с той стороны, Инуи потянул её на себя, притягивая таким образом и Коконоя, что пребывал в ещё одном приступе оцепенения недолгого, а далее и испуга — они слишком близко для тех, кто, так случилось, стали слишком далекими друг от друга. Он отшатывается, что ещё больше недоумения вызывает, рот приоткрывает, желая что-то сказать, но тут же прикрывает обратно, как рыба. Наверное, сейчас он выглядел даже жалко — бледный и рассеянно-обреченный, и обычно редко когда можно было увидеть Хаджиме настолько в чем-то неуверенным, каким Сейшу застал его сейчас. Пользуясь тем, что он отстранился, Инуи переступает порог.       —Я же могу войти?       Спрашивает, правда, как вопрос это перестает звучать в момент, когда до ушей чужих долетает возня на кухне чья-то, голоса приглушенные, и Коконой взгляд отводит, произнося лишь сиплое:       —Видишь ли… Кое-что произошло, и я..       Для Сейшу довольно-таки просто отодвинуть приличия в сторону в один момент и пройти мимо Хаджиме, пройти в прихожую и далее по коридору, пройти к источникам звуков и голосов под обеспокоенное: «Подожди, Инупи!» Он ведь, в конце концов, прекрасно знал расположение комнат в этой квартире, она была ему как собственная, и так оно даже и считалось одно время, когда что Инуи, что Коконой — заявиться один к другому могли без повода особого, на неделю или пару дней, может больше, и уйти тогда, когда вздумается. Правда, всё само как-то с недавнего времени сошло на нет. И в мыслях было — поговорим, и всё вернется на круги своя. Он снова переедет к нему частично, может, на пару месяцев даже, почему нет? Снова будут разъезжать на его мотоцикле, Коко, как всегда, будет сзади сидеть боязно, щуриться, вжиматься в его спину. Всё будет как раньше. Будет же?       А на пороге кухни Сейшу чуть ли не нос к носу сталкивается с тем «странным розововолосым парнем», смотрит на него сверху вниз, так как рост позволял, и застывает. Застывает по нескольким причинам — во-первых, на нем, блядство, одежда далеко не чья-либо ещё, а Хаджиме. Этого уже хватает для того, чтобы незамысловатый пазл в этой светлой голове сложился в картину неприятную и горькую, со стороны Коконоя даже подлую, и Инуи почти интуитивно морщится так, словно увидел что-то малоприятное. На дрожащих ногах, — что он также подмечает и что было ещё одной из причин, так интересно складывающейся с ранее выстроенным пазлом, — Харучиё отшатывается тут же, отходит на расстояние приемлемое, желая и вовсе сквозь землю провалиться. В голове щелкает осознание — и тут бы правда хотя бы за Какучё спрятаться, но эти двое так и смотрели друг на друга в полном молчании, каждый накрутил себе тысячу и одну собственную мысль, что от реальной ситуации вероятно были далеки, но мыслям своим — частично — человек и вовсе не хозяин. На Хитто Сейшу внимания не обращает почти. Ему уже всё равно было на причины и то, кто здесь ещё мог находиться. Да пусть хоть сам Будда там стоит, ему нет дела. Больше нет. Лицом он мрачнеет прямо за секунды считанные, за которые Коко подходит к нему с поджатыми губами, коснуться до локтя хочет, позвать, отвлечь на себя хоть на ненамного, объясниться — постараться — но его отталкивают грубо. Заслуженно, проносится собственным голосом в голове, а следом и голос Инуи ударяется о черепную коробку очевидным итогом этой сцены до безобразия неприятной. Отвратительной, просто отвратительной, ровно как Хаджиме себя и чувствовал. «Всё кончено, Коко. Надеюсь, ты доволен.» И пока Какучё чувствовал себя второстепенным персонажем какой-то японской мелодрамы, громко хлопнула входная дверь. Вздрогнули Харучиё и Коконой, а Хару так и вовсе в стул вжался, наконец сдвинувшийся с прошлого своего местоположения, всё также желая спрятаться, ну или хотя бы постараться слиться с интерьером, но даже так — он яркий слишком, блядство, не выйдет. Сам ведь хотел быть таким-таким ярким, чтобы видели все его существо и видели опасность, в которую попали, что Санзу вам не щеночек какой, а зверь дикий, что накинется и разорвёт. Только сейчас, наверное, вряд ли он был похож на зверя дикого, готового рвать всё живое, больше на тварину, в угол так глупо загнанную. Он прекрасно знал кто такой этот Сейшу. Его будто взглядом в секунду уничтожили, а тошнота, резким, мерзотным таким чувством стала поднимать по горлу, кажется его стошнит прямо сейчас. Как же ему блять хуёво. Хаджиме подскочил, но поздно слишком, слишком поздно, в душе что-то трескается, будто зеркало склеенное кусками, да висевшее на старом, ржавом от старости гвозде, резко соскочило с этого самого гвоздя, да разбилось в дребезги, создав в голове звон, несравнимый ни с чем. Коконой в каком-то исступлении смотрит на дверь. Боль чувствует кажется почти физическую, хоть сам до конца и не осознаёт что произошло. Он чувствует как кончики пальцев чуть подрагивают, а всё немеет. Пусто. Пусто так внутри. У Коко появляется желание странное и отвратительное, желание содрать кожу и мясо со своих рёбер, переломать кости и позвонки, вывернуть все органы, лишь бы найти хоть что-то в этой пустоте непроглядной. Хотя бы что-то, капельку живого чего-то. Умирает будто бы взаправду, а не лишь в мыслях. Хитто на картину всю эту смотрит в непонимании что он чувствует, в незнании что стоит чувствовать. Он не сильно много знал о личной жизни Хаджиме, не знал и как во всём этом был замешан Санзу, но глянув на почти белое, словно снег по утру, лицо розоволосого он чуть ли не физически ощущает, как ему и самом становится плохо. Какучё как-то неожиданно забывает про собу, стоящую на плите уже явно слишком долго, подходит к нему с видом обеспокоенным и хмурится, видя как тот прикрывает лицо рукой старательно. — Хару, ты как? — Он обращается к нему, просто надеясь, что тот его услышит, но не веря в это. Санзу приподнимает на него трясущийся, взгляд, непонимающий такой и напуганный, что вовсе выбивает черноволосого из колеи, заставляя чуть ли не отшатнуться. Страх и Санзу было чем-то несовместимым. И были это не только мысли Какучё, так считали вообще все кто знал его. Харучиё резко как-то подскакивает, глазами пробегает по кухне, останавливаясь на раковине и подскакивая прямо к ней, отпихивая Хитто, который спустя пару секунд слышит "прекрасные" звуки выплёвывания остатков желудка. Что-ж, Хару, это был вопрос времени? Коко в реальность возвращают именно эти противные звуки, он моргает пару раз, стоит у двери, словно надеясь что она сейчас откроется резко, а на пороге будет стоять Сейшу и выслушает его. Стоит минуту. Две, а за ней и три, но спасительного щелчка от открывания двери нет и не будет уже, потому что в ушах давно грохотом отдавался звук мотора чужого байка. Уже чужого. Он словно мёртвый возвращается на кухню, наблюдает картину уморительно-отвратительную, в виде Харучиё, на подгибающихся ногах сползающего по стене у раковины, Какучё, что моргает в непонимании даже детском каком-то и кипящую кастрюлю, вода из которой выливается уже на плиту. Эта мелочь заставляет его на весь дом прокричать, красноречиво весьма и громко "БЛЯТЬ!", заставившее Хитто взгляд обратить наконец на него и на то, что осталось от его попыток готовки. Коконой довольно торопливо подходит к плите, выключая газ, подходит к раковине, стараясь не обращать внимания на противный запах и неприглядный вид, включает поток воды, смочив руки, опускается на корточки перед Санзу. Секунду наверное смотрит на опущенную макушку, а потом резко хватает того за щёки и поднимает голову так легко, что у Харучиё резко мир переворачивается, потому что для него поднять собственную голову задачей было непосильной. Смотрит на него взглядом презрительным таким, ощущает как противно в груди от чужих обветренных и в мясо искусанных губ, глазах потухших таких. Ниточка слюны тянется по подбородку и Хаджиме чуть ли не в слух матерится. Противно. А может он просто обращать внимание на что угодно, но не то, что произошло сейчас. Ему надо просто отвлечься. Он вздыхает, с тяжестью непосильной смотрит на воду, растекающуюся по плите и смотрит на переваренную, уже развалившуюся лапшу. — Я уберу. —Уж пожалуйста! — Недовольно так, наигранно немного, Хаджиме отходит от плиты и в жесте шутливом приглашает его к плите залитой водой. —Санзу! — Он разворачивается, подходит к Харучиё, только чуть-чуть пришедшего в себя, за руки берёт, встать помогая и усаживает на всё тот же стул. Тот смотрит в ответ взглядом всё ещё потерянным немного, нервным, но уже осознанно более, как будто он хотя бы понимает где он и с кем. Тяжело. Сидеть тяжело, но терпимо, он рвано вздыхает и поднимает взгляд на Коко. Открывает рот, будто желая что-то сказать, но раздаётся лишь звук чужого цоканья, издаёт который Хаджиме. — Я еду, кстати говоря, и заказать мог. — Еда..? — Он тупит куда-то в пол, пока от света его укрывают собственные волосы, ярко рябящие розовыми пятнами в глазах и заставляют они его зажмурится, ну чтобы хоть чуть-чуть легче было. — Есть... хочется. Тёплого чего-нибудь. Голос у него непривычно тихий. Непривычно, потому что Санзу громкий, он оповещает всех о своём присутствии, сразу напоминая и об опасности. Санзу на самом деле и не такое вовсе чудовище и зверьё опасное, каким его считают, просто предан без совести зазрений одному и единственному Королю своему, не имя не мыслей, ни воли своих, ведь всё лишь для него, к ногам его падёт весь мир, коль он захочет. Санзу добрый душой человек, а всех неприкаянных по мнению его, не преданных одному лишь Королю он убьёт из доброты лишь душевной, дабы не страдали они в неведении жизни своём и непонимании: зачем и для кого они живут? Часто людям говорят, что мир весь не вокруг них вертится, вот только посмей кто сказать такое Манджиро, так Харучиё будто и с цепи сорвётся, которая на деле не привязана ни к чему, лишь только немного замедляет действия пса без мыслей и чувств, вцепится клыками и пронзит заточенной до идеала лезвием катаны. Помолится в храме и богам, помолится Шинигами, дабы тот лично осудил неверных его Королю и поможет, али потопит в реке Санзу. Этот рваный, тихий, слабый голос никак не шёл с его образом пса, карающего неверных. — Тёплого говоришь... — Хаджиме выравнивается, почёсывая затылок, оглядывается на Хитто, закончившего с мытьём посуды и плиты, который теперь совсем капельку склонив голову, глядел на сцену, которая ему представилась. Вздыхает. —Значит так. —Коконой, мотнув головой и сложив руки на груди строго посмотрел на Харучиё. — Мы с Какучё сейчас пойдём в магазин, и не дай бог ты что-нибудь-... — Ты издеваешься .—Харучиё как-то неожиданно громко, как минимум громко по сравнению с тем, как говорил он до этого, перебивает Хаджиме, поднимает голову и блестит тёмным глазами, не лазурью яркой блестящими, а тёмными сапфирами грозящими. Какучё и Коко могли говорить что угодно, но взгляд этот пробирал до костей ровно настолько же, насколько и вызывал жалость, потому что слабость такая необъяснимая была в этом взгляде. Он смотрит на Хаджиме, скалится так, клыки оголяет, будто вскочит сейчас и вцепиться. — У меня сил то чтобы стоять самому нет... А ты говоришь что-то ещё "вытворить". Он усмехается так болезненно, встаёт о стула и опираясь о стену, еле плетётся до прохода в зал исчезая там. По скрипу пружин понятно, он туда просто шарахнулся и шурша одеялом, улёгся поудобнее. До Хитто далеко не сразу доходит, что в магазин пойдёт не один только Коко, но ещё и он сам, и то доходит только когда Хаджиме окликает его, мол "чего застыл? Обувайся и вперёд!". Что-что, а Коко не собирался как-то особенно наряжаться, хотя была у него привычка, что даже если он и просто в магазин идёт, то он обязательно наденет что-то красивое, но сейчас на нём были серые треники, да белая футболка. Пальто наденет и нормально. Какучё натягивает кроссовки на ноги, накидывает на себя куртку и идёт за Коко, уже вышедшим из-за двери. Смотрит на то, как Хаджиме закрывает дверь. У него трясутся руки. Он пару раз пытается попасть в замочную скважину и на третий у него выходит, тихо матерясь под нос. Провернув ключи два раза, поворачивается к Хитто, внимательно смотрящего на него. — Что-то не так? — Чуть склонив голову, аккуратно так, он внимательными узкими зрачками оглядывает чужое лицо, обрамлённое чёрными как смоль волосами, кончики которых торчат, завиваются чуть-чуть. Если подумать, Какучё был красивым. Если подумать ещё раз, это последнее о чём сейчас должен думать Хаджиме. Даже если он хочет отвлечься, забыться и что-то ещё. Не так. И не сейчас. Какучё внимательно оглядывает его в ответ, в глаза смотрит так, будто в душу и Коконой отводит взгляд. Он не хочет, чтобы сейчас хоть кто-то смотрел в его душу, видел то, как ему страшно. Хитто вздыхает тяжело. Он видит, но молчит, отрицательно качает головой. — Тогда пошли. Они выходят на улицу, которая встречает неплохой погодой. Солнце холодное уже, но светит так ярко, глаза слепит чуть-чуть. Какучё любит смотреть на солнце, что-то его завораживает в нём. Глаза слезятся, он чуть щурится, но смотреть не прекращает. — Эй. — Его от рассматривания светила небесного отвлекает Хаджиме, дёргающий за рукав куртки. Он переводит взгляд на него, но не видит, потому что в глазах яркими зелёными пятнами гуляют кляксы. — Не смотри на солнце, это вредно для глаз. Кивает. Ладно, раз беспокоится, то можно и быть чуть аккуратнее. Хитто вздыхает и смотрит на красный свет светофора, на котором они остановились. У него много мыслей. Слишком много, но он привык к порядку. К порядку в голове, к порядку в жизни и когда кто-то нарушал хоть один из этих порядков, это раздражало. Но надо было думать. Ноги шли на автомате, сам он был далеко не здесь. В голове было два человека: Хаджиме и Харучиё. С Харучиё было что-то не так, определённо не так. Он никогда и ничего не боялся. Не боялся смерти, одиночества, темноты. Не боялся Манджиро, что сотворил с ним такое, лишь боготворил безгранично, восхваляя образ человека обычного во что-то полубожественное, будто тот был не таким же как они, будто вправду вокруг одного лишь Короля его крутился весь мир. Иногда Какучё думал, почему именно Санзу? Ведь Санзу это проход в мир мёртвых, граница. Будь ты добрым человеком, так пройдёшь ты по мосту, украшенному сокровищами. Будь ты человеком нехорошим, но и не ужасным вовсе чудовищем, то придется проходить вброд. Те же кто при жизни были людьми ужасными, отвратными в своей невозможности, тем приходилось переплывать через реку, кишащую чудовищами, что так и норовят утянуть на самое дно. Харучиё, если подумать, даже подходило. При взгляде на него иногда думалось, точно ли он живой? Не всегда получалось ответить абсолютно и твёрдое "да". Но Харучиё об этом говорить бы ни стал никогда. Это же Харучиё. Он не доверяет никому, ничего не говорит. Он создаёт образ сильного. Потому что слабых Майки не любит. Терпеть не может, ненавидит. Хаджиме несколько другой. Нет не так, Хаджиме Коконой был совершенно другим. Сравнивать их с Санзу это то, что делать просто нельзя и невозможно. Они разные люди, личности, у них разные мысли и чувства. Но почему-то мозг отчаянно пытался провести какую-то связь, сравнить их действия. Было странно. Возможно то, что произошло было чем-то правильным, чем-то, что банально должно было случится. Какучё прекрасно помнит, как Санзу в подробностях (в которых Хитто не очень то и нуждался..) рассказывал о той самой ночи. Начиная от следов бардовой помады на бокале с шампанским и заканчивая бархатными стонами, что отбивались от стен и путались в серебристых волосах. Коко не любит сложности, однако не замечает (а может и замечает), как сам их и создаёт, всё бегает от чего-то, а в итоге, он будто хомяк, бегающий по одному колесу, каждый раз спотыкаясь об ошибку вылетает из него и мнётся, не понимает и больно. Но всё равно, снова и снова лезет в колесо проблем, от которых можно лишь бежать. Щёлк. Ещё и ещё один. До Хитто не сразу доходит, что это Коконой перед его лицом щёлкает, привлекая внимания. Одаривает взглядом, непонимающим таким, склоняет голову в бок чуть-чуть. — Ты какой-то через чур задумчивый, Хика. — Хика. Да уж, эту привычку давать подобного рода клички Коко взял у Санзу, который в свою очередь называет Какучё "Кахи", а система простая. Просто соединить имя и фамилию, вот и получается нечто подобное. Хитто игнорирует замечание Хаджиме и они заходят в магазин. Коко командует ему взять тележку, что он и делает и послушно ходит за Хаджиме, складывающим продукты в корзину. Походы от стеллажа к стеллажу утомляли, но по-видимому только Хаджиме, непривыкшего к походам по магазинам (если это конечно не походы по магазинам одежды), однако он спокойно, не подавая виду, следовал указаниям Какучё, который говорил ему что взять. Видимо, уже придумал что будет готовить. Они остановились где-то у отдела со сладким и с долгим раздумьем смотрели на полки многочисленных сладостей, на которых однако и близко не находили того, что любит Харучиё. Нет, Санзу любил почти любые сладости, поедал их с такой же охотой, но стояли они долго именно потому, что Хаджиме не знал абсолютно, что это ваше розововолосое чучело любит, а Какучё думал вовсе не о том. — Что вообще произошло? — Коконой отвлекается на этот вопрос и недоумённо пытается понять, что сейчас Какучё вообще имел ввиду и точно ли он к нему обращается, а не просто в слух мыслит? Он имел ввиду ситуацию с Харучиё? Имел ввиду то, что произошло у них с Инуи? Но последний вариант Хаджи отметает сразу. Не потому что он невозможен, а потому что для него будет сейчас непосильной задачей рассказать что произошло, да и всю историю в целом. Потому что при одной лишь мысли об этом снова хотелось вывернуть себе все внутренности, снова внутри тянуло что-то, отдающее пустотой Бездушных Богов этого мира, хочется кричать. Кажется в душах Оми было чувств больше, чем в его, стоило подумать о Сейшу. А может вовсе и наоборот и грудную клетку разрывало от непонятных ощущений и спёртого дыхания. Не понимает. Он не понимает. Банально и глупо не понимает. — Ты о чем? — Коко все таки набирается сил и спрашивает, уточняет, боясь услышать ответ на свой вопрос. Какучё оглядывает его, видит в этих глазах то, что он не готов к ответу абсолютно. Он ни готов ни к чему вообще. — Да так... Неважно. — Хаджиме стыдно показывать эту слабость, но он хотя бы может равно вдохнуть, когда Хитто отбрасывает свой вопрос на второй план. Его взгляд скользит по полке со сладостями, останавливается на чем-то и Хаджиме следует этому же взгляду, приходя к пачке вишнёвой пастилы, к которой уже рукой тянется Хитто, берет пару пачек, а пройдя чуть дальше берет три плитки разного шоколада, под удивленный взгляд Коко. — Что такое? — Хитто поворачивается к нему, от чего аккуратные кончики волос чуть покачиваются. Он смотрит на него абсолютно спокойно, без мыслей о чем-то, дышит ровно так. Хаджиме заметил, что от этого человека спокойствием веет всегда, рядом с ним будто мир весь затихает. Такая особенность похожа на Сейшу, но это было что-то не то. Совсем не то. — Чего так много? — Цена его волнует не сильно, он может позволить себе покупать продукты, не думая о цене, однако Какучё сладости не любил от слова совсем, а у Коконоя свои заначки были. — Санзу, поверь мне, съест это за пару дней, если не за полтора. — И его губы одаривает усмешка такая, лёгкая и спокойная. Взгляд как-то смягчается, хотя сам он резко вздёргивает голову и хмурится. — Этот черт ко мне все время приходит. И плевать он хотел, жду я его или не жду, даже ночью, просто приходит сладкого пожевать. Они идут к кассе и Хаджиме слушает это диалог с удивленно-непонимающим выражением лица, чуть надув губы и приподняв бровь. Хитто сладкое не любил, его от него воротило хуже, чем от чего либо ещё и терпеть он его не мог. Но если Санзу приходил к нему есть сладости, значит у него дома они должны быть. Вопрос. Зачем Какучё покупать сладости, если он из терпеть не может? Ответ как-то сам собой заползает в голову Коконоя, когда они уже выходят из магазина. Он покупает их именно для Харучиё. Прекрасно знает о том, что тот придёт к нему, и ведь не посылает куда подальше. Путь до дома сопровождается все тем же спокойствием, что плескалось в разноцветных глазах, блеском аккуратным касалось, словно маятник с медленным темпом, приятно тикающий. Тик. Так. Тик. Так. Они зашли квартиру в полной тишине, только когда шли на кухню, разувшись естественно уже и неся пакеты, увидели как Хару шел обратно в зал. — И что ты делал? — А у тебя типо и поссать уже нельзя? — Скептически приподняв бровь, Харучиё смотри на него взглядом а-ля: "ты заебал, милый" при чем именно с этим приторным, противным "милый". — Господи, я надеюсь ты мне там ободок не обоссал. Ответом ему служит очень красноречивое "иди нахуй", на которое Коконой фыркает. Горит желанием напомнить, что он вообще-то может выгнать его в любой момент, но молчит. Молчит, потому что на самом деле никогда бы в жизни не выгнал бы он его. Не в таком состоянии. Не в тот момент, когда он впервые в жизни выглядит напуганным. Какучё гордо делает вид что он вообще левый человек и этих двух придурков, которые продолжают препираться и спорить о чем то даже через стену, доставая из пакета продукты, он и вовсе не знает. Наткнувшись глазами на шоколад он окликает Коко. — На, принеси ему. — Протягивает плитку молочного шоколада, на которую Хаджиме смотрит недовольно, но хмыкает и идёт в зал, где на диване сидел в одеяле Харучиё, недовольно пялясь в стену. Несмотря на то, что у Коконоя в зале стоял телевизор. Санзу усиленно смотрел в стену, а может просто пульт не нашел. Черноволосый подходит к нему с некоторой опаской, как к собаке злой и протягивает шоколад ему в руки, которые тот уже высунул из одеяла, надеясь что шоколад этот именно для него. Он берёт плитку в руки, — трясутся, подмечает про себя Коко, — и улыбается, довольно-довольно так, по-детски может быть, разворачивает обёртку и резво кусает, даже и не думая о том, чтобы отломить линейку. Нет, просто кусает, так радостно, как будто это лучшее что было в его жизни. Да и на Хаджиме смотрит уже не как на врага народа, а даже с благодарностью какой-то. — Спасибо. Это Коко слышит уже когда возвращается на кухню и думает: а точно ли ему не почудилось? Однако возвращаться и уточнять не собирается, ещё руку ему отгрызёт. Какучё уже закончивший с тем, чтобы разложить продукты (как у себя дома, ей богу), ждал лишь Коко, чтобы попросить его о помощи и уточнить пару моментов, на счёт нахождения посуды. И пару моментов он уточняет, вот только ему кажется, что просить о помощи его было провальной идеей, потому что, как оказалось, Хаджиме совершенно не умеет готовить ничего больше риса и то, потому что Сейшу заставил его учится этому. Потому процесс готовки и затянулся, ибо приходилось объяснять ем базовые, — по мнению Хитто, — основы готовки мяса и всего подобного, как овощи жарить, как правильно солить и перчить (блять Хаджиме, ты бытовой инвалид?). Закончили они где-то к половине шестого вечера, когда темнота потихоньку начинала налегать на свет ярких вывесок Токио. На столе дымились три деревянные плошки (Какучё на полном серьёзе уточнял, точно ли у Коко есть посуда), точнее не они сами, а удон, от которого по большей части было лишь название, потому что Хитто любил выдумывать разные рецепты, пробовать что-то, если касалось это готовки, пробовать просто что-то новое. Если это не касалось людей. Санзу, выползший из своего "царства одеяла", уселся за стол напротив Какучё, пока Хаджиме сидел где-то сбоку. Коконой немного недоверчиво смотрел на еду, приготовленную Хитто, потому, что сам участвовал в готовке и потому, что привык к традиционным рецептам. У него не было особой любви пробовать что-то новое, разве что в ресторанах. Но глядя на Харучиё, за обе щеки уплетающего лапшу, он сам начал потихоньку есть, в последствии поражаясь, как так вкусно получилось. Какучё же просто ел, как обычные люди, без особых эмоций и не торопясь. От него всё ещё веяло каким-то спокойствием, которое Коконой не понимал. От Сейшу веяло спокойствием домашнего уюта, а от Какучё что-то... Как будто прогулка под лёгким моросящим дождем, или после него. Когда сыро так, вроде противно, но на деле тихо, потому что люди от дождя все попрятались и ты можешь, взглядов чужих не боясь, вдохнуть полной грудью, вдохновенно наслаждаясь кусочком свободы от образа своего и жизни. От Какучё веяло странным спокойствием, которое нравилось Коко. Доедают все трое довольно быстро, хотя ещё минут пятнадцать они точно проговорили, но в итоге, когда время было уже где то чуть больше семи, Хару завалился спать. Коко в целом собирался за ним, но помогал Хитто убраться после ужина. На самом деле, по большей части он соглашался лишь ради того, чтобы отвлечься. Он не мог думать о Инуи. И сегодня наверное будет засыпать со снотворным. Потому что в голове мысли разрываются, скача от Сейшу, до Харучиё. — Ты заметил это, да? — И снова тишину, за исключением потока воды, нарушает Какучё. Снова что-то спрашивая, но теперь у Коконоя есть точное определение того что он спрашивает, про кого он спрашивает и почему спрашивает. Они оба никогда не видели Санзу напуганным. И сегодня они увидели его таким впервые. И что-то тут было не так. — Да. Есть предположения почему? — И Какучё задумывается, взгляд застывает на потолке. В голове крутится один лишь вариант, неутешительный и внушающий лишь страх и непонимание. — Майки. Коко чуть тарелку не роняет, но вовремя реагирует, снова цепляясь пальцами за деревянную посуду, только уже с такой силой, что кажется дерево треснет. Самый, сука, худший вариант. Но разговор заканчивается ровно на этом. Минут через десять Хаджиме уже проводил Какучё. Сил на то чтобы идти в ванную, мыться перед сном или чистить зубы банально не было, а сон накатывал волнами на уставший и переживший стресс организм. Но без снотворного уснуть всё равно не выходит.