sanguis, cibus et amor

      Утро добрым не бывает — это одна простая истина, которую Харучиё выучил за всю свою жизнь, и неважно по какой причине.       Утро было дерьмовым всегда: брат возвращающийся домой часов в шесть утра, пьяный в стельку, головная боль, что так и грозилась разорвать голову на мелкие кусочки, доставив первому зашедшему в комнату лицезреть зрелище прекрасное, в виде мозгов по стене расплывшихся, и прочее, прочее.       Санзу выдыхает рвано и понимает — дышать больно, легкие будто раздирает изнутри что-то, неизведанное и непонятное, но рвущее когтями мерзкими.              Яд.              Или что-то такое, по ощущениям как минимум.       Харучиё старается вдохнуть ещё раз, — получается, — на локтях приподнимается, от солнца щурясь, яркого такого, даже через занавески назойливо пробирается.       Хочется блевать.       Нет, нельзя, нельзя.       Убираться неохота.       Совсем.       В голове мысли ни одной, шум лишь белый, набатом отбивающийся от стен белых, — прямо как в дурдоме.       Санзу помнит, какого там.       Выдыхает рвано и уже садится, спиной упираясь в изголовье кровати, шипит сквозь зубы — что ж ему так плохо то блять?              Взгляд бросает на часы настенные, что висят прямо напротив кровати и в шоке резко застывает.       Час дня.       У него от цифры этой глаза на лоб лезут и он чуть ли не вскакивает тут же. Он почти никогда не спит так долго, но, что ж, зато теперь ответ на вопрос о состоянии не остается неотвеченным.       На кровать он бухается резко, поворачивает на бок и руку тянет под подушку, — за телефоном, — и, доставая его снова застывает в каком-то ступоре.              Ему писал Майки.              Мать его, блять, Манджиро.       В животе всё скручивается моментом — он писал час назад.       Телефон разблокирован в секунду и он читает сообщение, понимая, что сердце уже давно упало куда-то в пятки и вытащить его оттуда — задача теперь невыполнимая, потому что от содержания самого, все в голове начинает кипеть, вот только фазу дозволенного переходит, плавит и мозга остатки, — те что на стене расплывались, — теперь, о, какая ирония! По стенкам мозга расплывались, картины причудливо рисуя.       И резко в руках телефон сжимая, он вскакивает и кидает его куда-то в стену, со злостью неимоверной, бешеной. Думает, что так бы он хотел, чтобы кинули его самого, избили до полусмерти, ногами забили как дворнягу и выкинули тело в какую-нибудь реку. Выворачивает изнутри, противно.       И он не знает от чего хуже: от того что Санзу спал и не ответил, или из-за того, что в итоге-то, Майки не пришел.       Если бы пришел, то трель звонка он бы услышал точно и безоговорочно. Вскочил бы, ничего не понял, но хоть и заспанный весь, а открыл бы и принял.       Обидно же, обидно, а, Хару?       Почему ты называешь меня именно «Хару»?       Это наше имя.       Что?       В ответ же, его собственный мозг, неясное второе я — молчит.       Да, это было чем-то странным, ненормальным может, но где-то на подкорке сознания он понимал с кем говорит.              Проблема в том, что из под этой корки, мысль эта пробраться ещё должна наружу, но вот случится это когда, он не знал абсолютно.       Вдох.                     Выдох.       До него по утрам доходит медленно, — тем более, когда ему плохо, — а потому мысль о том, что свой телефон он разбил к чертям собачьим, потому что кажется от него что-то отлетело, доходит до него только сейчас.       Вот только делать с этим как-то даже ничего не хочется – сил нет.       Он просто прикрывает глаза, спать не хочет, нет, наверное это сейчас последнее, чего бы ему сейчас хотелось, но открытыми глаза держать тяжело — слишком уж на веки давила эта странная усталость и яркий свет, от которого Харучиё отворачивается.       В голове мысль пролетает весьма занятная, — мельком так, — мысль о том, что снова может написать Манджиро, но неожиданно для себя, он не чувствует по этому поводу почти ничего.              Что-то тянет внутри, но нет этого волнения, нет этого до дрожащих кончиков пальцев.       Может даже есть злость.       Ведь Майки то всё таки не приехал.       Впервые в жизни ему этого человека обматерить хочется с ног до головы.       У него никогда не было системы «я могу оскорблять его, но другие не могут», нет, такое не позволено никому, потому уже через секунду на щеке след алеет от пощёчины яркой и звонкой.       Выдыхает.       Рвано.       Опять.       С кровати встает резко, так, что в глазах темнеет чуть и кружится. Взглядом непонимающим оглядывает собственную комнату, пока резко не вспоминает где он.       Видимо самые остатки мозгов вылились на подушку.              Моргает пару раз и минуты две просто стоит посреди комнаты, разглядывает ее так, будто бы она чужая, не его вовсе, и точно не живет он здесь уже черт знает сколько лет.       Смотрит на тумбочку.       Там лежат те самые подвески, которые он купил для Коко и ярко-желтый стикер «Не забудь!». Смотрит и думает, что если он отдаст эти кулоны ему теперь, это будет выглядеть как издевательство.       При воспоминании о сцене той, его передёргивает как-то.       Неприятно.       Он понимает что забывает моргать, а потому хлопнув глазами, чувствует как в уголках глаз влага образуется.       Холодно, как обычно бывает по утрам, когда встал только и кровь еще по телу не разошлась.       Его передергивает, и глянув на стул у стола рабочего он подходит уже туда, кровать обойдя, берет кофту со спинки и взглядом, недовольным несколько, оглядывает осколки от стекла телефона, которые отлетели прямо до самого этого стола.       На стол даже не думает смотреть–примерно помнит что там, глаза прикрывает ещё секунд на десять, а стоит их открыть, так он и идёт на кухню ставить чайник.              Хотелось чая.              Ягодного, какого-нибудь.       Харучиё любит ягодный чай.              Удивительно это было для него всегда — Майки ягодный чай не любил никогда, а Санзу всё равно остался при этом. Что-ж, хоть что-то свое у него осталось.       Чайник закипать будет долго, потому, руки сложив на столе, Акаши укладывает голову на них, размытую чуть картинку наблюдая перед собой.       Пелена взгляд застилает окончательно и он проваливается в полудрему, когда непонятно: спишь ты, или нет? Что-то между реальностью и сном.       «Что это?»       Пространство черное абсолютно, вроде квадратной коробки, — так хочется сказать, — но даже близко оно форму коробки не имеет.              Это просто что-то… бесформенно-черное.       Моргнув, розововолосый понимает, теперь он оказался не в той комнате странной, а в своей собственной, но искаженной на самом деле, искаженной уродски и противно.              Тут как-то больно грязно.              Звук ещё странный такой.       Как будто кто-то ползает, но где — понять невозможно, потому что звук этот доносится одновременно отовсюду и из ниоткуда.              В глазах всё ещё плывёт, а потому понять хотя бы какие-то очертания разбросанного по полу и по стенам измазанного невозможно, а в коробке черепной что-то будто ползет, лапками перебирает, стуча острыми клешнями рта по мозгу, пожирая.              Ощущение отвратительное и Харучиё начинает метаться в разные стороны, в поисках чего-нибудь, хотя бы чего-нибудь острого, лишь бы вскрыть собственную голову и копошащиеся это "что-то" вылезло наконец, в покое его оставило.       Санзу зубы сжимает, то ли от злости, то ли от бессилия и резко кидается к появившемуся в поле зрения очертанию кровати.              Под подушкой нож у него есть всегда.       И, господи ура! Он находит его, долго не думает, всаживая в собственную голову, в висок, разрезать начинает, не обращая внимания на боль эфемерную и кровь по виску текущую; кровь, что ощущалась реальной такой.              Больно, больно, больно.       Нож он отнимает от головы резко, отнимает тогда, когда резко перед глазами повисает что-то непонятное, сороконожка какая, в белесой жидкости, крови ни то своей, ни то чужой.              Зрачки сужаются в ужасе страшном, а всё то что он сделал сейчас — весь спектр боли, что он испытать должен был и крик сдержать не получается, истошный, болезненный, больной.       А насекомое уже и по лицу ползет, острыми лапками в нежную кожу лица впиваясь, измарав всё липкой, белой субстанцией, в ухо заползает, копошится, копошится.       Звука нет.       Санзу не слышит ничего, даже крика собственного, лишь мельком взгляд в сторону кидает, чувствует, что нужно.              И видит белесую макушку, однако чью не понимает, падает вбок куда-то.       И так же резко вскакивает, слышит грохот и понимает, что ещё и свист чайника. Руками трясущимися хватается за край стола и сжимает его до костяшек побелевших, а в голове мысли не единой, всё, что нутро его наполняет сейчас, это страх животный, ужас, паутиной липкой оплетая легкие и сковывая сердце.       Покалывает чуть-чуть.       Страшно, Хару?       Какого хуя это было!?       Не волнуйся. Но ты правда поцарапался.       Дергается, подходит к чайнику закипающем уже, но всё равно проверяет зачем-то ладонью, — а точно вскипел, точно горячий? — и обжигается, руку резко одергивая шипит.              По виску что-то липкое течет, рукой проводит и на пальцы завороженно смотрит, будто и не его они вовсе, будто бы это чужое что-то совершенно, и знать он не знает, чьи же это руки? Не его же собственные.              Находит салфетки влажные, лежащие на столе чуть подальше, спиртовые.       Одну достает и по струйке кровавой ведет вверх, до того момента пока не почувствует ранку.       Она оказалось почти у самых корней волос, сбоку, под челкой.              Разодранное что-то.       Вытирая с лица кровь, он силится вспомнить, а что же ему такое снилось?              Понимает, что помнит всё до мелочей, что несвойственно ему вовсе, ибо всё что снится ему, обычно из головы вылетает быстро, а тут все так…       Страшно.       Видимо вместо ножа он пытался расковырять что-то ногтями.       Доковырялся до того, что разодрал все к черту.       Усмехается он чему-то, сам не зная чему, а в груди всё ещё страх всепожирающий теплится, маленьким огоньком тлеющим и стоит воздуху попасть внутрь, как разгорится он снова, волной новой накатит и набатом в ушах стучит собственное сердце.       Больно так.       Внезапно он понимает, на лице мокрое что-то. Слезы.              Блядские слезы.              Это было табу, его собственное табу, которое нарушать не позволялось никогда и при обстоятельствах никаких, но чувства и злость — всё-всё будто бы отключили сегодня в нем, будто он даже и не проснулся еще и это какой нибудь сон во сне, настолько странный, что даже слезы не вызывают этой злости скребущей.              А может просто страх перекрывает всё.       Харучиё на время смотрит, пару раз глазами хлопает и вспоминает, что ему по хорошему пора бы уже и таблетки принять, а потом, выкинув салфетку окровавленную, которую он всё ещё в руке сжимал, в помойку, он подходит к полке со всякими медикаментами, которая, да, прямо на кухне.       Подходит и открывает: у него тут всё, от успокоительных простых, до антидепрессантов и транквилизаторов посерьезнее.       Успокоительные с теми таблетками, что прописал ему психиатр, принимать нельзя. Поэтому пока от спокойствия душевного отказаться пока можно.       Достает одну штуку и наливает стакан воды, но медлит. Не хочет.       А оно нам точно нужно, Хару?       Санзу облизывает губы пересохшие и обкусанные, взглядом пустым смотрит на таблетку у стакана.       Он не любит их.       Не любит, потому что после них он неживой будто бы.              Делает всё то же, что и живой, двигается, говорит, делает что-то, но внутри все такое пустое.              На взгляд свой Харучиё внимания не обращал никогда, но сестра однажды подошла к нему, испуганная даже чуть-чуть; подошла с вопросом простым, а всё ли у него нормально?              Сенджу эти глаза неживыми, стеклянными всегда называла, будто труп живой ходит. А Санзу на это смеялся лишь.       Если посудить, он и вправду труп ходячий.       Они же нам не нужны. Ну же, Хару.       Сглатывает.              Чувствует как пальцы начинают подрагивать.       Действительно, а точно ли ему вообще эти таблетки нужны?       Акаши ненормальным себя не считал никогда, да, признаёт, заскоки бывают, но ведь точно нет ничего такого ужасного?       Нет, точно-точно нет.              Харучиё от общества себя оторванным не считал никогда, — ему было противно, но это другое, — жил в нем, жизнью чужой совершенно часто интересуясь больше чем своей.       Следил иногда.       До сих пор помнил, что Курокава начинал день с латте, а топленым молоком и карамельным топпингом.              Помнит, что близнецы Кавато всегда обязательно заходили в один и тот же магазинчик, покупали какую-нибудь выпечку.       Но в этом ведь нет ненормального ничего.              Это всего лишь работа его была, знать всё и обо всех, он же это ради Майки делал.              И точно руки у него самого не тряслись от восторга, когда он выведывал новое что-то о людях, за которыми следил, точно не было ему до одури смешно смотреть на всех них в понимании — он может прикончить кого угодно из них, будь у него на то желание настоящее.       Мы ведь нормальные, Хару.       Да. Мы.       Таблетка в помойку летит, а стакан воды он выпивает наполовину, со стуком громким ставя его на стол.              Это просто эксперимент.       Он не ненормальный, но убедится в этом надо путем практическим.              Просто отказаться от таблеток и увидеть — не поменяется ничего, ровным счётом ничего.       Чай он себе всё таки наливает наконец, сахара растворяя там три ложки и оставляет на столе, ища, чем бы занятся, пока остывает напиток.        Оглядывание кухни приводит к тому, что а подоконнике он видит вазу, ту самую черную с узорами золотыми, в которые он цветы Манджиро подаренные поставил.       Хмыкает.       Они уже засохли, осыпались и завернулись, сгнили к чёрту, а почему-то всё ещё стоят здесь.       Фыркает раздраженно: на кой хуй они тут стоят, если красоты от них уже никакой, осадок только неприятный, потому что сегодня Майки всё таки не пришел. Забил на него просто, наверняка пошел шляться со своими "друзьями".       Харучиё были противны почти все и каждый из них, потому что никто и никогда способен не был Манджиро понять так, как понять его способен был Харучиё.       Потому внутри всё от злости выворачивало, когда видел он, как веселятся они, а Санзу стоит лишь в стороне, — хорошо если не выслеживает, — смотрит на счастье чужое, на то как счастье его, ходит с ними, развлекается, пока его все оставили.       Даже Баджи, на которого Харучиё когда-то надеялся так сильно.              Даже он нашёл себе кого-то нового, получше, близкого, отказался от него. И вправду, а кому к черту нужен сломанный мальчишка, с такой уродливой рожей?       Естественно что никому.       Он считал подарок Ясухиро издевательством натуральным. По сути, тот текстом прямым и ясным сказал — ты чертов урод и в твоих интересах скрыть этот факт.       Санзу бесил тот факт, что человек этот из колонии исправительной вышел рано так, кажется даже надеялся на что-то, на жизнь нормальную, может даже и чуточку счастливую, как Харучиё хотел блевать, когда мягким голосом с ним таким разговаривал.              Приговоренный к смерти угла своего покидать не должен, а Мучо приговор свой подписал ровно в тот момент, когда ушел от Тосвы, ушел от Майки.              Когда даже он предал его.       Злость в груди плещется, и кажется хоть что-нибудь ещё случится, то он точно разобьет или сломает что-то к черту, прямо как с утра разбил телефон.       Привычка ломать что-то от злости явно от брата досталась — тот нередко мог пиздануть по стене так, что там вмятина потом оставалась или трещина, мог разбить кружку или ещё чего, редко когда мог задеть и самого Хару, задеть именно физически, потому что словесно он материл всё и вся, даже Сенджу, которая из комнаты не вылезала.              Такеоми когда злой — страшный пиздецки. и иногда в голове вопрос вставал, а он сам такой же?       Шиничиро когда-то говорил что они похожи много в чём.              Одинаковые повадки, слова, иногда выражение лица даже.              Шуток про то, что их старший брат вообще приемыш какой-то было много, но именно вот в моментах таких, как вкусы схожие, действия одинаковые, — хоть они и не видели их друг от друга никогда, — глаза.       Старший Сано всегда выделял именно тот факт, что их глаза похожи, пусть даже и цвета разного, но выражение это, которое в них скрывалось Шиничиро всегда до костей пробирало странным чем-то.       К сожалению, сейчас… Наверняка от самого Шиничиро только кости и остались.       Вдох.       Выдох.       Спокойствие.       Внезапно Хару понимает — свои таблетки он не выпил, но зато теперь может выпить простого успокоительного, и будет лучше куда, а потому возвращается к стакану с водой и достает пару таблеток из блистера без упаковки с полки.              Это специально — когда Санзу трясет, бывает тяжело очень открыть упаковку таблеток, так еще и вытащить это все.              Пару закидывает в рот и запивает, еще с полминуты стоит задрав голову вверх, с прикрытыми глазами.       Наконец садится за чай, вдыхая запах приятный, и пальцы холодные греет горячей кружкой.              На лицо улыбка наползает сама собой и Харучиё, с выдохом ровным делает глоток, ощущая сладость приятную такую, теплую, чуть горячую ещё и улыбка становится ещё больше.              Спокойно.       Хару спокойствие любит и ценит его в жизни больше всего. Пожалуй, мало вещей, а тем более людей, который могут быть для него важнее чем спокойствие.       Из тех что он может назвать: Манджиро и Такеоми, это точно.       Старший брат может и уебком был самым настоящим, но он старался быть хорошим старшим братом, старался делать хоть что-то правильное.              Говорить не умел никто из них — ни о проблемах, ни о чем либо ещё, а все разговоры часто сводились к тому, что они начинали грызться.              Для Харучиё, собственно как и для Такеоми, любой день, когда они другу говорили что любят на самом деле, а всё это так, ссоры мелочные — памятные.       Хару в детстве всегда выписывал в тетрадь каждый день, когда они с Такеоми покупали мороженное, в парк ходили, или просто гуляли.       Всё это было важным и оставлять такое без памяти или записи банально нельзя было. Хару знал себя, знал что ему и записывать не надо, — точнее думал, что не надо, — потому что иногда ловил себя на мысле внезапной, когда перечитывал написанное в тетради с наплывом эмоций, что часто были и мелочи, которые он забывал.              Вспоминать было приятно.       Нет, всё-таки от Такеоми он не отказывался никогда.       Да злился, да не понимал — но чувства эти все тлели своей бесполезностью по сравнению с тем, что скрывалось под ними. По сути Такеоми просто большой ребенок, тоже рано повзрослевший и жизнью избитый, живущий под крышей с тем и в кровати одной спящий, — уж так вышло, что Такеоми и Хару комнату одну делили, — кто его чуть не убил однажды по глупости.       Санзу уже даже не помнит почему это сделал, в голове лишь картина размытая, по большей части красным наполненная.       Да уж, что-то сегодня он много думает о своем старшем брате.              Припрется, что ли?       Взгляд снова оказывается на вазе с цветами, и Акаши стукает себя рукой по лбу.       — Бля!       Красноречиво и немногословно, но при этом описал он все свои эмоции и чувства в слове одном и простом, потому что он уже со спокойствием хотел сделать второй глоток, а тут снова эта блядская ваза.       Всё бы ничего, но бардак из засохших цветов ему был не сказать что лицеприятен, а потом он, бурча под нос недовольно, но встает, оставляя чай и отправляясь за веником в прихожей.              Стебли вытаскивает из вазы и простоы выкидывает, а воду выливает.              На самом деле смести листья опавшие — задача несложная, его просто бесит то, что это вообще надо делать тогда, когда он собирался отдохнуть.       Закончил он минут через пять, и по случаю того что встал, полез за сладостями, с сомнением кинув взгляд на шкафчик с таблетками.              Он не уверен.       Нет, Хару, они же нам не нужны! Не знаю…       Хару, мы ведь нормальные? Да.       Значит вопрос исчерпан.       Розоволосый выдыхает, резинку с руки снимает и завязывает волосы в низкий хвост, вновь к чаю возвращаясь.              Настроение, наверняка, скакало бы у него сейчас как чёрт знает что, но успокоительное для того и создано, чтобы в спокойствии пребывать, хоть и эфемерном, но даже таковое лучше, чем от злости изнывать, или других чувств.       Голова всё ещё побаливает, а про ранку на виске он не вспоминал; не вспомнил и когда уже начал снова расковыривать рану, отвлекшись от чая и сладостей.              Жарко.       Да, он достаточно проснулся и согрелся, поэтому кофту мешающую скидывает и встает из-за стола (в какой раз уже?), чтобы открыть окно. И именно в тот момент он слышит дверной звонок.       Вздрагивает.       Первый вариант в голове — Майки.       И от одного только этого предположения хочется выпрыгнуть в то самое окно, которое он открыл.       Не чтобы помереть, нет, второй этаж, может даже за дерево зацепится и ноги не переломает, спустится спокойно и просто… походит по улице.              Перспектива сбежать казалось лучшей, но чуйка подсказывала — это не Манджиро, а если не он, то и не страшно.       Подходит к двери он поступью тихой и глазок открывает еле слышно, заглядывает и чуть ли не сваливается от удивления.       За дверью стоит Такеоми — гость, которого Харучиё меньше всего ожидать мог, хотя он и вовсе не ждал никого.       Щелчок замка.       Такеоми выглядит злым, но выражение это Санзу знает хорошо — волнуется.              Это проглядывается в чертах простых, как брови к переносице сведенные, или губы мнущиеся. Стоит ему увидеть Харучиё, как он весь выдыхает резко. Кажется, вместе с воздухом Оми выпускает половину своих мыслей. Мыслей, в которых точно был припрятан возможный исход о том, что Санзу, быть может, и вовсе решил помереть — черт знает, что в голове его больной происходит, черт знает, на что что этот человек, — казалось бы, его собственный брат, — способен, и как может повести себя в ситуациях разных и спонтанных.              Харучиё непостоянный до чертиков, и это то, что старшему всегда доставляло огромную кучу проблем. Однако, он всегда из них выкручивался как-то, и в итоге все даже и не так уж плохо случалось, хотя могло. Такеоми, правда, такой человек — всегда привык настраиваться на худшее и надежд не строить.              Просто потому что детство все он жил мечтами, верил глупым обещанием, а потом обижался.              А потом слышал только «сам виноват».              В кармане Такеоми пачку сигарет нащупывает, в квартиру чужую проходит бесцеремонно, отпихивая Хару с порога и взглядом недовольным окидывая, разглядеть пытаясь — точно ли все в порядке?              — Какого хуя ты на телефон не отвечаешь?              Голос у него грубоватый, хриплый, всегда такой был.              Несмотря на эту грубость, что банальной особенностью его речи было, голос его мог быть и успокаивающим, защищающим как бы от всего плохого.              И младший, по правде, хотел уже начать возмущаться тем, как ведет себя Такеоми. Ведь его здесь вообще никто не ждал. Тем более, в ступор вводит вопрос:              Почему не отвечал?              Действительно, почему? Телефон он же на беззвучный не ставит.              Пару секунд просто застывает, в точку одну смотря, а потом вспоминает.              — Ну... Я его разбил? — Санзу говорит с сомнением, будто сам точно не может быть на все сто процентов уверенным в том, что он его разбил, а не просто отрубил или он сел.              Но нет, он вспоминает — он его именно разбил. Вспоминает, из-за чего.              Такеоми такой ответ ожидал меньше всего, поэтому он разворачивается к нему не только лицом, но и вообще всем телом. Одаривает выражением удивленным, в котором читалось банальное и такое простое: « Постой, что блять?»              Нет, если бы он сел, отрубился, потерялся, ну в конце концов если бы Хару его просто игнорировал — он бы понял, но такого он как-то не ожидал совершенно, а потому почувствовал себя как-то потерянно.              Из головы вылетают ругательства все, о которых он только думал.              Думал он только о них.              И о том, в порядке ли этот маленький придурок.              Он на него смотрит внимательно, изучает деталь каждую, смотрит на руки в карманах спрятанные (они точно не трясуться?), оглядывает состояние одежды, мятая чуть-чуть, смотрит на волосы, собранные в легкий хвост и наконец оглядывает лицо.              Губы привычно обкусанные, где-то слишком глубоко.              На коже молочной и бледной, из под челки виднеется что-то красноватое и Такеоми подходит к нему резво, отодвигая волосы.              Хмурится.              Взглядом строгим оглядывает красноватую ранку, и волосы из рук не выпускает, чуть дергает, заставляя Хару тихо зашипеть.              — Что это?              Старший брат в глаза заглядывает, но на деле в душу самую, выворачивая наизнанку нутро.              Становится неуютно.              Как бы Санзу ни старался врать Такеоми — идеально не получалось, потому что они не только жили вместе под одной крышей, они жили вместе как семья переломанная, со своими правилами и принципами, и сколько бы раз Оми не делал вид, что ему поебать кристаллически, он всегда следил.              Когда ругал, то не просто кричал, но в лица черты всматривался: как меняются они.              Харучиё в ответ смотрит зло, прядь волос своих выдирает из чужих рук и молнии мечет взгляд лазури.              Он недоволен.              — Не твое дело.              Ответ ожидаемый, про себя думает Такеоми, но всё равно раздражается, высокомерно как-то даже хмыкает, смиряет его взглядом снисходительным таким, как будто бы Санзу — все тот же ребенок, каким был, и позаботиться о себе даже не может.              Такое отношение к себе его выбешивало всегда на самом деле, ребенок он или нет, у него, во всяком случае, есть мозг.              Он чуть скалится, руки на груди складывая и переглядываясь с Такеоми, который выдыхает, как бы признавая поражение и извиняясь, голову чуть опускает, глаза прикрывая, кивает.              Хару хмыкает, довольно даже как-то, а от раздражения остался лишь осадок.              — Ладно, разувайся. Налью тебе чай.              Как бы подтверждая то, что враждебно он уже не настроен, Санзу руки суёт в карманы обратно, позицию нейтральную возвращая себе, и на кухню проходит.              Старший Акаши стягивает черные, лакированные, чуть блестящие в свете люстры мужские туфли, на шнуровке тонкой, с небольшим каблучком. Аккуратно ставит их у чужой обуви и проходит в ванную.              Воду не настраивает — включает какую попадется и моет руки, просто знает, что если он этого не сделает, то Харучиё его к черту вышвырнет за порог. Вытерев руки, он снова к раковине подходит, но лезет в шкафчик с медикаментами.              В этом шкафу находились медикаменты именно типа спирта, бинтов и всяких мазей, а в том, что на кухне — были исключительно различного рода таблетки, при чем обязательно все распределено:от головы, успокоительное, психотропные, от горла и прочие, прочие.              Такеоми достаёт бинт, ленту лейкопластыря, перекись и мазь.              Всё как обычно.              С этим набором идеи на кухню к Санзу, смотрит на кружку — черную, с небольшим белым котиком-пельмешком.              Такеоми усмехается, на стол кладет это набор предметов и не слушая Харучиё, который уже и возмущаться начал, мол: нахуя ты это притащил?              Сматывает бинт в квадратик из нескольких слоев, обрезает ножницами кухонными (Санзу чуть инфаркт сейчас не хватил) лейкопластырь, на четыре маленьких кусочка разрезает.              Откладывает все это дело и подходит к Хару, отодвигает волосы и рукой склоняет его голову чуть в бок.              Санзу бы упираться мог, упрямится, и делать это мог он сколько угодно, но желания особого нет, усталость только странная.              А ещё это странное желание заботы.              Внимания.              Ведь так Нии-сан, проявляет свою заботу, Хару.              Точно..?              Точно. Мы заслужили чуть-чуть заботы.              Оми лишь в радость то, что Харучиё особо не дергается, шикает лишь, когда на ранку снова выливается перекись.              Холодная.              Закончив он берет со стола повязочку импровизированную и намазывает на нее мазь, приклеивая на висок чужой.              Ловит себя на мысли, что это "повязочка" на языке и в мыслях крутиться чаще, вместо простого "повязка".              Почему-то именно такое детское "повязочка" в голове голосом звонким и детским отдавало, когда он что-то такое делал.       Да, поначалу повязки Хару менял именно Такеоми, потому что самому ему страшно было смотреть на лицо свое, а на глаза слезы сразу наворачивались, пока на языке вертелось слово лишь одно.              Урод.              Старший выдыхает с тяжестью какой-то, собирает перекись и остальное все, чтобы убрать — знает же, Санзу это бесит, он сам встанет и пойдет.              Такеоми Харучиё раздражал всю жизнь, то было фактом безусловным, и если бы сложилось как-то по-другому, то это было бы самым странным в его жизни событием.              Санзу для старшего брата был проблемой определенно, пусть виноват и в этом не был.              Такеоми и самому-то лет, то ли десять, то ли одиннадцать, — он и не помнит уже, — было, и для него он уже проблемой был настоящей.              Он хотел с Шиничиро бегать и играться, в войнушки всякие, драться, даже если это просто глупые шутки и игры.              Шиничиро тогда позволить себе носится мог, даже если и был у него младший брат, — тогда и отец был, и мать ещё жива, — а Акаши счастья такого не досталось, к сожалению.              Даже если и не так долго — у Сано было это счастье простое, которое заслуживать не надо было.              Быть может, Такеоми и было стыдно за то, что Хару он шпынял, и гонял часто, но было это чем-то мимолетным, потому что тогда в его голове и мысли не было о том, что и Санзу-то тоже, так-то, не виноват в том, что именно так сложилась его жизнь.              Сейчас они уже были не детьми.              Как минимум Такеоми.              Поэтому можно хоть чуть-чуть попытаться взяться за голову.              Всё таки Харучиё это его семья, его младший брат.              Всё таки, Такеоми кое-как, а вырастил его.              Возвращается на кухню он спустя минуты две, просто потому что пытался вспомнить где и что лежало — Санзу перфекционист до кончиков пальцев и непорядка, особенно в вещах медицинских не терпел.              Тишина неприятная.              Неприятная для темноволосого, который редко с кем мог просто молчать, все пытаясь слово какое-то вставить.              Тишина для него уюта понятием не была никогда.              Тишина что-то неприятное, скребущее.              Такеоми сигарету поджигает не спрашивая, хоть и видит как морщится младший, сигарету изо рта не вынимает, а зажигалку из кармана брюк достает.              Зажигалка железная с рисунком облака грозового и молнией — подарок от Шиничиро. Он всегда говорил, что Такеоми приносит с собой дождь.              — Ты таблетки принимал свои?              Он следил за этим всегда, — обязан был, — Харучиё часто отнекивался в нежелании принимать их, все повторял, как мантру «я нормальный, я нормальный, я нормальный».              Тогда для него это означало крест на себе поставить, от общества оторваться окончательно, мало видимо шрамов ему, что остануться точно — еще и эти чертовы таблетки. Узнай об этом хоть кто-то, то он бы точно ненормальным был — для всех и каждого.              Страшно, страшно, страшно.              Он хотел любить, хотел чтобы его любили.              Это было давно.              Санзу с сомнением легким смотрит в кружку с чаем свою, пальцами стучит по кружке.              — Да.              И снова молчание тянущее.              В голове каждого из них мыслей много, мыслей своих, мыслей навязанных другим кем-то.              Единственно в чем они понимали друг друга всегда — так это в том, как оба они относились к семье Сано.              Что для Такеоми, что для Харучиё — эта семья была важным кем-то, было трепетным чем-то.              Старший Акаши наверное навсегда запомнил день тот, когда Шиничиро его с носом разбитым, домой привел к себе — им тогда лет по десять было наверное? — просто мать с отцом разругались, почему, черт знает.              Он навсегда запомнил как Мама Шиничиро взволнованно смотрела на него, слушая рассказ сына своего, — сбивчивый и рваный от волнения, — о том, что и как там было, помнит, как она ему не только нос разодранный заклеила, но и увидела ранку на руке от осколка, и ее пластырем залепила.              Такеоми тогда домой не возвращался и на ночевке болтал с Шиничиро всю ночь.              Впервые в жизни наверное, он услышал тогда это простое «даю вам пять минут, мальчики, а потом спать!».              Матери его собственной до сына дела особого не было, до того как он живет, что делает, ест или не ест, и соблюдает ли режим — Акаши по сути беспризорником был всегда.              Он тогда расплакался позорно и глупо — объяснить Шиничиро всю суть тогда он не смог просто-напросто. Просто плакал, спрятавшись в подушку.              Воспоминание внезапно в коробке черепной набатом отбивает, становится больно до того, что выть хочется.              Надо отвлечься, потому что сигарета уже кончается, а если он прикурит вторую, Санзу его сожжет с помощью этой же сигареты.              — Телефон, говоришь, разбил? — Будничным тоном спрашивает, в руку кружку берет и сразу половину отпивает, чай достаточно для этого остыл.              — Ага. —Харучиё же смотрит в кружку уже пустую.              — Господи, как ты блять умудрился вообще? — Вопрос этот риторический, но увидя, что Санзу, кажется, ответить на него собирается, темноволосый из-за стола встает, с шумом скрипя стулом. — Одевайся, поедем новый тебе покупать. В машине жду.              И выходит из кухни, в прихожей копошится, а потом выходит из квартиры, оставляя его в одиночестве полным.              Санзу поставили перед фактом.              Он такого не любил.              Однако несмотря на это самое "не люблю", объективно понимал он, что вообще-то и по-хорошему нужно.              На улицу выходить правда не хотелось — весна, по личному мнению Харучиё, который еще и время года это терпеть не мог, худшее время чтобы выходить на улицу.              Его до жути грязь раздражала — пусть и засохшая, но по сути обманка, наступишь и поедешь тут же вперед, даст Бог не упадешь, распластавшись позорно по земле.              Но, он делал скидку на то, что Такеоми на машине, это легче определенно, чем если бы пешком им пришлось идти.              Вздыхает, но идет в комнату, с чувством обреченности какой-то, в простом желании упасть на подушку и провалиться в небытие.              И вспоминает сон который ему приснился.              Дергается.              Трет повязку.              Немного больно. Надавливает.              И руку тут же отдергивает. Нет, не сейчас, не надо, не надо.              Находит в комоде футболку размера на два наверное больше, белую, с незамысловатой картинкой и надписью «Rome».              Откапывает джинсы, серо-коричневые такие, широкие.              С волосами что делать он не знает, потому что в жару такую, — удивительную на самом деле, — какая на улице стояла, идти с его длинными волосами — наказание самое настоящие.              В голове вариант единственный: пучок собрать, но тогда будет видно повязку на виске, а ему и так хватает того, что буквально все, стоит им его увидеть лишь мельком, на шрамы начнут заглядываться бесстыже. А кто может, тот и скажет ему что-то вслед.              Нет, стыдно ему не было никогда, но вот неприятно… Очень может быть.              А с Такеоми было даже весело как-то, потому что они хоть и не сказать что ладили, но оба были с такими, назовем это, «дефектами».              Оба выглядят нелицеприятно для общественности, и хоть у Такеоми всё было не так ужасно, потому что глаз хоть и был бледноват, по сравнению с другим, но в целом это даже дополняло его как-то.              Санзу же не мог сказать, что шрамы его — украшение. Они лицо его искривляли будто бы, а улыбка красивой не получалась никогда более из-за буквально разъехавшихся в разные стороны уголки губ.              Но за взгляды осуждающие со стороны других в ебучку получить можно было — обычно борзыми такими была только гопота всякая, а они за драки в полицию не обращаются, так пусть и не будут мудаками.              В итоге пришел он к тому, что просто волосы распущенными оставит и чёлку опустит пониже, чтобы не видно было.              Ещё подумал о том, что сим-карту, — точнее две, — надо будет вставить сразу, а потому находя иглу и беря остатки телефона, с корпусом погнутым да экранам потекшим, в щи разъебанным, он достает оттуда их, находит зип-лок в ящике стола и закидывает все туда, не дай Бог потеряет, сворачивает это, и в карман прячет.              В итоге на улицу он вышел минут через десять, солнце светило не сказать что ярко, в глаза, по крайней мере, светом ослепительным не било.              Харучиё подходит к машине чёрной, BMW, с окнами тонированными.              Да уж, даже в детстве, когда семья Акаши жила ещё вместе и Хару видел отца, ну, чаще, чем никогда, у них была машина. Они часто ездили куда-то именно сами, и кажется, что отец, что Такеоми — оба ненавидели транспорт общественный. Собственно Харучиё его тоже не любил, но больше по причине того, что ему в машинах просто плохо было.              Сейчас такого нет уже, но тогда было чертовски неприятно сидеть и думать лишь о том, чтобы не блевануть. Отец ругался куда громче Такеоми, тем более за испачканную машину.              Садится на сидение переднее, рядом с братом, и тут же на спинку стула откидываясь, пока Такеоми окурок в окно открытое выкидывает. Машина заводится быстро, и, спустя минуту они выезжают со двора на главную дорогу, по которой машины ездят быстро весьма, и стоит только отвлечься, как ты можешь оказаться распластанным на земле под автомобилем.              Улицы Токио оживлены всегда.              Санзу окно открывает тут же — запах в машине Такеоми всегда был каким-то неприятным и ему всегда нужно было окно открытое в ней, даже если и зимой в снегопад.              Во время пути они не разговаривают особо — старший за дорогой следит, а розоволосый в окно открытое уткнулся, наблюдая за мелькающими машинами и вывесками ярких магазинов.              Санзу снова в полудрему какую-то входит, когда темноволосый машину припарковывает и в плечо его пихая, грубо на самом деле, говоря что-то вроде «и хули ты развалился?», но Хару не баба, жаловаться не собирается, а потому лишь только глаза трет уставше, из машины выходит, оглядывает место в которое они пришли.              С удивлением он видит торговый центр, до которого от дома его ехать минут сорок, и это в лучшем случае.              Что-ж, видимо в полудреме Хару провел времени больше, чем предполагал, хотя по ощущениям он пролежал минут эдак десять, но точно никаких не сорок.              Это ощущение странное, когда во времени теряешься абсолютно, не осознавая его, не осознавая и то, где ты вообще находишься, а точно ли времени прошло то количество, или иное какое?              В торговом центре прохладно, и как повествует вывеска, что приветствовала на входе, в нем пять этажей.              Довольно много, что-ж.              Направляются они на второй этаж, по эскалатору, потому что лифт переполнен и Хару просто отказался идти туда: «в эту блядскую парилку я ни ногой, Такеоми!».              На втором этаже располагались магазины техники и всего подобного, в один из которых они заходят и тут же консультанта отгоняют, что так и пытался навязаться со своими предложениями. Хару подходит к представленным вариантам.              Вот в чём — так в этом разбирался он хорошо, знал четкое определение того, сколько памяти ему надо, сколько дюймов экрана, процессор и все прочие параметры, необходимые ему для нового телефона.              На кассе они оказываются довольно быстро, проверяя всё, наличие и работу самого аппарата, точнее, следит за этим всем Харучиё, Такеоми просто стоит на фоне молча и ходит за ним по пятам, просто карту банковскую держа на готове.              Вышли они из магазина электроники довольно быстро. Проблем с выбором у Санзу не было почти никогда (как минимум сейчас), в отличие от Сенджу, которой если выбор давали, то она тупить начинала неимоверно, между полками метаясь, в поисках того, чтобы взять, а в итоге брала вещей кучу ненужных, половину из которых так и не носила потом.              О сестре мысль Хару злит, заставляет нахмурится.              — Чего недовольный такой?              Акаши руки в брюк обитягивающих карманы прячет, оглядывая Хару с головы до ног, подмечая, что и вправду — под чёлкой и не разглядеть, что там.              — Да так… — Говорить о причине своего резкого испортившегося настроения, от одной лишь мысли случайной, ему не хотелось. А потому он, раздраженно выдыхая, взгляд переводит на пакет в руках, где покоился телефон в коробочке и чехол ярко-розовый с бранью различной, который Санзу расценил как издевательство Такеоми над ним, но принял.              Может ему даже нравился этот чехол.              Чуть-чуть.              — А хер с тобой, пошли пожрем.— Плечами пожимая, Такеоми рукой машет, мол, «ну ладно, хуй с ним» и разворачивается. — Я из-за тебя с утра не ел нихуя.              — А, ты настолько за меня волновался? — Усмехается, глазами поблескивая.              — Ой, иди ты нахуй, шкет.              Языком цокая, Такеоми разговор заканчивается, и идет дальше, теперь им на этаж четвёртый надо идти, а Санзу лишь глаза закатывает, мол: «так сложно признать, что ли?».              Наверное, то что волнение и любовь проявлять они не умеют абсолютно, — словами тем более, — это семейное что-то, потому что как это объяснить иначе он не знал.              Вспоминается невольно, что у них тетрадка была, толстая такая, — они тогда ещё вместе все жили, — с обложкой в ромашках.              Эта тетрадка для того лишь предназначалась, чтобы Такеоми и Санзу хоть как-то могли коммуницировать между собой без ругани — это была идея Сенджу, которую оба глупой поначалу посчитали.              Да, только вот в итоге, как-то в тетрадке этой со злости Хару написал что-то, — после ссоры с братом, — а потом обнаружил там ответ и даже что-то вроде… Извинения? Да вы шутите, было в мыслях даже сейчас. Но нет.              Это было странно, но в итоге так они могли общаться, и идея, которою они вначале идиотизмом полным считали, оказалась даже действенной.              Так было просто легче.              Извинится вслух, рассказать хоть что-то, чего они боятся, да просто о себе что-то — для обоих всегда было тяжелым чем-то, означало гордость растоптать, потому что: «кто он вообще такой, чтобы я его слушал, так еще и это хамство?».              Может быть Кавараги знатно с ними извелась.              Но похуй.              На неё.              На Такеоми нет.              Они заходят в кафе какое-то и усаживаются за столик свободный — людей практически нет, что Харучиё радует несказанно, а Такеоми довольно быстро в меню утыкается, рассматривая предложенные блюда.              Харучиё вместо этого лезет в пакет, чтобы вставить сим-карты в телефон — нет, включать он его не собирался, но так, чисто для успокоения, потому что каждый раз шарахаться, в джинсах не нащупывая этот милипиздрический пакетик было не в кайф абсолютно.              — Блины с шоколадной пастой будешь? — Пока Хару возится с иглой и сим-картами, Акаши старший голос подает с предложением.              —Ага… — Задумчиво, так, будто он действительно очень сильно сосредоточен на том, чтобы попасть иглой в эту дырочку, хотя на деле сложного в этом не было ничего. — А там чай ягодный есть?              — Да.              И разговор на этом закончен был.              Нет, Харучиё телефон бы может и включил, но не понимал, зачем именно. Просто потому что — кому он к чёрту сдался? Такеоми сидит напротив него, Майки он не нужен, — есть с кем повеселиться, — Коко или Какучё?              Первому сейчас точно не до проблем мирских, Харучиё то, что произошло, запомнил хорошо. Хоть и сидел он там в состоянии полубреда, а взгляд тех глаз холодных, прямо ледяных и пронзающих, думающих, будто знают о нем всё, он запомнит навсегда.              На самом деле, Инуи смотрел на него как на шлюху.              Это взбесило тогда, но он забыл о том просто. Не до этого немного было.              Кто этот Инуи, чтобы думать о нём подобного рода вещи? Плевать он хотел, кто этот Сейшу для Хаджиме, — это вопрос другой, — но то, как он позволил себе тогда посмотреть на него.              На него никто не имеет права так смотреть, никто.              Такое мог позволить себе разве что Король его, ему он бы позволил называть себя как угодно будет, — хоть именем чужим, — ему всё дозволено, ведь Короля воля непоколебима, и исполняться должна беспрекословно, даже если и во вред идет она его псине верной.              Почему нам всё время должно быть больно, Хару?              Что?              Мы ведь обиделись, когда он так и не пришёл. Так ведь было и раньше, Хару.              Голос в голове слезливый, обиженный и детский до странности — чей? Санзу хмурится.              Вспоминает. Да, так было.              И не один раз.              А почему Какучё было бы на него плевать?              А вот Какучё как раз-таки может быть и волновался за него — он слишком часто улавливает детали маленькие и незаметные, которые в голове его обязательно начинают выстраиваться в пазл, — зачастую, — правильный.              К тому же, учитывая ситуацию всю, Хитто и так будет ему звонить.              Он уже звонил до этого, но Санзу был абсолютно не в состоянии для разговора хоть какого-нибудь, и просто телефон один раз отрубил на день — лишь бы не пугал звонком внезапным.              На самом деле, те два дня Харучиё просто и банально спал.              Чувствовал он себя отвратительно, даже не помнил того, как те два дня провёл.              Перед носом со стуком тихим опускается тарелка, дымящаяся чуть. Точнее, правильнее будет сказать, что дымилась не тарелка, а содержимое её — три скрученных блина, политые топингом шоколадным обильно весьма, по кривой и на уголке тарелки нарисовано сердечко, — все тем же топингом, — аккуратное и маленькое.              Оказывается, чай уже принесли.              Он даже остыть успел, пока Хару в мыслей морях плескался, утопая в волнах бурных — в пучину морскую затягивающих его. Нельзя сказать, что день этот сильно отличался от других, но, пожалуй… Да. Такеоми приезжал к Санзу не так часто, раз там в месяц, проверить как он, и всё такое.              Харучиё с людьми в принципе почти не общался — жалел иногда, потому что накатывало желание это странное, что-то вроде почувствовать себя как Манджиро или Баджи, почувствовать себя нужным. Не одному кому-то. И не просто оттого, что надо, а нужным по-настоящему.              Харучиё любил когда за него волновались — даже если потому ругали, плевать.              Любовь он получал редко, бо́льшую часть от Шиничиро, — и то наверняка только потому, что виноватым он чувствовал себя перед ним за то, что случилось с ним, и за то, что сотворил он сам когда-то, — любил он мягко так, убаюкивающе.              Ненависть — тоже внимание, с принципом таким Харучиё выживал после смерти его, с тяжестью смотря на надгробную плиту с именем высеченным там.              Видел он там как-то и Манджиро — подошел, аккуратно так обнял со спины, как бы говоря что понимает, что рядом он с ним и будет рядом всегда. Манджиро тогда позволил себе обмякнуть в его руках, а у Харучиё в глазах тогда, кажется, звездное небо пятнами поплыло.              Доверие.              Едут домой они скоро довольно, прощаются сухо — никто из них не фанат долгих прощаний и прочего.              Такеоми напоследок только кинул, чтобы Хару так не пропадал больше.              Усмешка.              Для Санзу это забавным было чем-то, но он кивнул в знак согласия.              Дома пусто. Одиноко.              Санзу не знает, нужно ли было ему одиночество это сейчас. Одиночество наводит на мысли странные, мысли тяжелые и пустые.              Наводит на мысли о Майки.              О том, кто забыл его. И факт этот комом в глотке вставал, таким крупным, что выблевать хотелось всё, что только можно было, чтобы на полу желудок остался вместе с прочими внутренностями, примесью кровавой.              Это странно, странно то, насколько же ему, блять, плевать.              Харучиё для него делал всё, чуть ли не восьмеркой иногда завязывался, для того лишь, чтобы Манджиро угодить. А тот и принимал это как должное всегда.              Санзу терпеть не мог к труду своему неуважение, всегда со злостью глазами блестел, впиваясь в душу того, кто посмел старания его с землёй сравнить, но Майки можно было.              Ему всегда всё можно.              Ему всегда всё можно, фраза простая и закрепившаяся в сознании простой истиной ещё с детства.              Ему можно сидеть чуть подольше, и его не будут ругать за это. Ему можно есть еду и не боятся, что придет отец, который будет орать за то, что ему мало осталось, Майки можно было гулять когда захочется.              Может быть, Санзу завидовал ему, чуть-чуть совсем.              Зачем ты врёшь себе, Хару?              И Харучиё зубы стискивает с силой, стул хватает на кухне стоящий и в стену куда-то кидает, с силой такой, что он скрипит противно так, скуляще, трескается, чуть ли не ломаясь.              Он устал. Просто устал.              На часах время где-то восемь вечера?              Кажется так.              Включив телефон, Харучиё начинает разбираться с настройками, выбором языка и всё прочее, что настигает любого человека, купившего себе новый только что.              Обои глупые какие-то, с изображением голубой волны? Или что это такое?              Телефон — внезапно как-то — трелью разрывает и, глядя на неизвестный номер Санзу в последних цифрах разбирает номер Какучё, снимая трубку.              Диалог этот, на самом деле для него был весьма увлекателен, да и забавен в целом. Его забавляло чужое волнение о нём, потому что он не понимал смысла волнения этого. Он сплошная проблема, с мозгом переломанным, лицом уродливым и неправильным.              Он весь такой — уродливый и неправильный — таковым себя считал всегда, зубы со злостью и обидой на себя самого сжимая.              Слабый, слабый, слабый.              Санзу забавляло и одновременно раздражало волнение, когда оно переходило в агрессию бурную слишком, это переставало быть весело. Становилось только обидно и пусто.              Просто так он, обычно, не пропадает.              Искать внимание таким способом Харучиё было бы противно, — а может он делает этого, не замечая даже, — так только нытики делают, ни на что не способные больше.              А он может.              Резервная копия сделана, а в течении времени, пока делалась она, Хару просто тупил в потолок. Надавил на висок чуть, вспоминая боль утреннюю, вспоминая свой сон.              Вспоминает и о Майки.              А тот о нём — наверняка же нет.              Взгляд полупустой кидает на экран телефона, а там простым и ясным текстом "сорян, забыл".              Забыл.              Забыл, забыл, забыл.              Просто так? Просто взял и забыл то, что сам же и предложил?              Блять.              Блять.              Горло сдавливает непонятным чем-то, слёзы не льются, но дышать становиться банально тяжело, просто больно, просто хочется убиться головой об стену, лишь бы из головы вылетело это назойливое "забыл".              Сука.              Он делает для него всё, изворачивается так, как человек только может, да и так, как не может.              Всегда делал, всегда.              Всегда Манджиро выше себя ставил.              Он важнее, он сильнее, быстрее.              Он и брат получше, чем Санзу, и двигается быстрее, и силы у него больше.              Обидно.              Он просто забыл.              Харучиё к чувству обиды привык.              К чувству злости, тем более на Майки — нет, потому что злость эта появилась внезапно и в момент.              Взглядом расплывчатым, он смотрит на окно сбоку от кровати, вглядываясь в темноту, в свет фонаря со стороны.              У нас есть идея, Хару.              Какая?              …              Пару минут он в голове мысли крутит, вывалившиеся в момент, но собранные будто бы не им — неумело и по-детски даже как-то, пальцами простынь сжимает, в раздумьях тяжелых. Идея занятная, но не безопасная абсолютно, не факт, что выйдет у него это. Хотя и терять-то ему нечего уже давно.              Мне нравится.              Ура, ура, вы слышали! Ему понравилось то, что мы предложили, Хару, Хару-уу!              Интересно, у него ведь ещё остался его "особый" продукт.              Усмешка.              Это хорошая тема для раздумий на ночь.