sanguis, cibus et amor

Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идёт к свету, чтобы не отличились дела его, потому, что они злы Евангелие от Иоанна 3:20

Прошло где-то две с половиной недели, с тех пор, как Мучо пропал без вести. Хотя, пропал без вести он только для всех остальных людей, потому что сам Майки прекрасно знал, кто убил его, знал, что он содрал с него все что только можно, оставив только лишь кости. Прошла где-то неделя, с тех пор, как Сано последний раз виделся с Санзу, они тогда вроде немного выпили, — Манджиро может говорить только за себя, — и как-то стали вспоминать прошлое, радости. Вспоминали Баджи, вспоминали и Шиничиро. Что-то ещё кажется было. Но он не помнит. Манджиро сонно потирает глаза, глядя на сообщение от Какучё, гласящее: «ты случаем не знаешь как там Харучиё? Неделю уже не выходит на связь» Харучиё. Санзу. Точно. Блондин смотрит на это сообщение и откидывает телефон. Что с ним будет, с Санзу-то? Это же Санзу. С ним нормально всё будет всегда, и всегда он вылезет из любой хуйни, в какую бы ни ввязался. Манджиро глянул на время. Двенадцать часов. Снова берёт откинутый в сторону телефон и открывая чат с Харучиё и пишет ему. «Привет Хару, я заеду к тебе.» И это не вопрос, он просто пишет ему это как факт, будто то, что он может ввалился в его квартиру в любое время дня и ночи это абсолютно нормально. Ввалится, наплевав в каком там состоянии Харучиё, плохо ему или нет, занят ли он чем-то. Майки привык быть в приоритете. А ещё привык к тому, что Санзу читает и отвечает сразу, однако прошла уже минута, а в сеть он так и не заходит. Блондин на это внимания не обращает и идет в ванную, для того чтобы умыться, сходить в туалет и все тому подобное. На зубах остаётся вкус клубничной сладости пасты, перемешанный с чем-то непонятно противным. Шлепая босыми ногами по полу, он все пытается убрать с лица раздражающую челку, которая так и норовили влезть в лицо, заставив его споткнуться и ебнуться на пол. Что-ж, теперь Доракен не придет к нему, чтобы заплести волосы. Не потому что Кену плевать или он не хочет, потому что Майки не может позволить себе этого. Он не может позволить быть ему настолько близким, он боится. Боится, что если Рюгуджи узнает о тьме беспросветной, что в душе ложится тяжелым грузом, заставляя сомневаться в том, а человек ли он, коли способен натворить такое? Его проклятье будто пришло к нему из самого Эреба, убивая в ним живое все и заставляя лишь тяжелую боль нести на плечах. Майки боялся много чего, но говорить об этом было у него под запретом, никто не смел знать о его страхах, потому что он же "Непобедимый Майки!", Он сильнейший гопник в Токио, он хороший лидер и друг. Он кто угодно, но не Манджиро Сано. Чайник потихоньку начинает кипеть. Если подумать, то кроме Санзу ни один больше человек не знает, чего боится Майки. Никто-никто не знает о том, что он боится темноты и грозы. Никто-никто больше не говорил ему, что защитит его, помимо того странного парня — Ханагаки Такемичи. Он свалился ему как снег на голову, странный, не умеющий ничего, только и делать что слёзы лить, которые Майки так ненавидел, да считал все кто плачет слабаками. Появился внезапно, хоть как и оказалось потом, целью его было вовсе не Манджиро помочь, а спасти Хинату, хотя впоследствии, так вышло, они подружились. Такемичи был на похож на него. До чёртиков он был похож на Сано Шиничиро, но и также в нём было что-то… не то, другое, отличающееся. Что-то было, а что, не ясно. Чайник свистит громко. Однако кроме Харучиё никто не знает чего он боится. Собственному брату Майки никогда в жизни бы сам не сказал об этом, никогда бы не дал слабину перед Эммой. Он их защищает, наоборот нельзя. Не бывает же так, что его кто-то защищает? И почему-то даже мысли в голове не пролетало о том, что кто-то его все таки да защищает, трепетно так и нежно, стараясь помочь и любить Стараясь. Манджиро был сложным, а его мысли и попытки узнать каков он, его мысли, чувства и страхи сравнимы с походом по лабиринтам древней Греции, где коли свернешь не туда, али ошибёшься, так и потеряешься на веки вечные, блуждая вечно по чужой душе, что сама себя пожирает. Майки наливает себе чай. Сам. Сам, потому что заботливой сестры, которая опять будет ругать за то, что проспал до двух часов дня — после того как ее не стало, спать нормально не получалось, — не было. Она бы отругала, но все равно поставила бы перед Майки, что носом клюёт спросонья, тарелку с онигири, поджаренными. Поджаривать онигири Эмма научилась от Шиничиро. Тот рассказывал, что он придумал это с Такеоми, как говорил он Эмме, но Майки потом выведал, что сделали они это случайно и вообще по-пьяни. Сейчас Манджиро вспоминает это все с притворной легкостью — стоит ему углубиться в свет воспоминаний, как мрак заполонит и эти светлые кусочки жизни, что тяжелым грузом иногда оседали в темной душе. Но на деле, Шиничиро всегда рассказывал об этом с каким-то трепетом, таким аккуратным и нежным, будто это было чем-то таким-таким дорогим для Сано, что он просто не мог говорить об этом по другому. Этот трепет дергал за душу даже Манджиро, заставлял сжиматься чему-то внутри. Манджиро всегда мечтал, чтобы у него было такое же воспоминание, которое он холить и лелеять. Но таких не было. Или ты забыл? Майки вздыхает равно так. Чайник свистит. Он наливает себе чай и почти сразу же отпивает кипятка из кружки. Больно. Жжется. Язык и горло жжет, противно так. Он всегда говорил и думал, что приносить себе вред, порезы и все такое, делать это осознанно — полный бред. Мерзость и глупость. Но почему-то, когда им с Харучиё было ещё по двенадцать и он увидел на чужих ногах белёсые полосочки отвратительно и глупо совсем не стало. Стало как-то страшно — за Санзу страшно. При этом сам Майки всегда умудрялся делать что-то с собой. Он всегда-всегда пил кипяток, даже не обращая внимания на ругань сестры, которая говорила что это плохо. Любил ковырять заусенцы, вгрызаться в них. Вроде в этом не было ничего такого, но иногда, пропадая куда-то в себя, он натурально срывал куски кожи, иногда даже может с мясом. А потом удивленно так смотрел на пальцы. На кровоточащую ранку и розоватое мясо на пальце. Ему нравилось пожевывать кожу. Это было прикольно. Он хочет прогуляться. Поэтому снова идёт в комнату и берет телефон, смахивая ещё одно уведомление от Какучё. Это не его проблема. Санзу не его проблема. Он не просил от него преданности, не просил от него этого безумства, не просил, не просил. Это был выбор Санзу. Правильно, Майки. Оправдывайся перед собой. Майки хочет погулять с Рюгуджи. Нельзя, нельзя, но в душе так тянет. Он хочет погулять именно с ним. Набирает и ждёт. Ждёт пока гудки закончатся и ему наконец ответят. На кровати чуть не подпрыгнув от радости, услышав на проводе голос, родной такой. — Привет, Кенчин! — Радостный, слишком может даже быть. На лицо лезет улыбка, глупая такая, но довольная. Он соскучился по этому голосу. Может, соскучился по грубым стонам. — Майки? — Голос Рюгуджи такой трепетной теплотой отдается в груди, само сердце будто рвется к нему. Сердце рвется к свету, хочется выбраться из мрака беспросветного. — Чего хотел? Манджиро уже не знает чего хотел, нервно сжимает простынь кровати. Не знает, не знает, но внизу живота будто порхают бабочки, но не просто так, будто крылышками своими внутренности его задевая. Если подумать, на члене Харучиё скакать тоже приятно. — Хочу с тобой прогуляться. И если Мицуя рядом… — сейчас он обязан быть рядом, обязан, просто должен, потому что Майки представить не может, до чего могут докатиться его решения и желания, но вздыхает равно так. — То его тоже бери в охапку и вперёд, поедем гулять. Но звонок не сбрасывает. Ждёт ответа. Будь это Санзу, он бы не стал ждать, потому что знал — он ему не откажет. Харучиё ему вообще никогда не в чём не отказывал. Это льстило, очень-очень, но и в то же время, это было чем-то нормальным для Манджиро. Нормальным было для него забить хуй на желания и мысли Харучиё, нормальным было то, что он был готов в лепешку расшибиться, лишь бы хоть капельку, хоть капельку его внимания, хотя бы чуть-чуть. — Ладно. Но давай через час тогда. Радостно взвизгнув, Манджиро улыбается. Он рад, рад тем что может отвлечься, улыбается. Про то, что он кому-то другому там писать мог он забывает в секунды, откапывает относительно чистую одежду. С поиском второго носка конечно вышло больше всего проблем, но настрадавшись он всё-таки нашел и его. Белые носки у Манджиро жили недолго, но он упорно покупал именно их. Они чистые по началу. Да, Майки иногда начинал рассуждать в голове своей о всякой глупости, даже если это и сравнивание чистоты белых носков и то как быстро они загрязняются с чистотой души человеческой, что столь же быстро очерняется грехами своими, не понимая. Человек винит в черноте своих носок пот, грязь, обувь, но не то что они были неаккуратны — так же и с душой, люди других винят в том, в чем виноваты они были. Хотя бывает и такое, что вот приходишь ты к кому-то в гости, а у него полы грязные. Получается носки пачкаются по вине другого? Но тогда в голове огнем загорался вопрос: а может ли душа запятнана по чужой вине? Очевидно, может. Люди наивны, глупы, так же и любая душа глупого и наивного человека с лёгкостью пятнается чужой виной. Люди лишь из желания помочь берут на свои плечи чужие грехи, — не всегда замечая даже, — а по итогу душу очерняют чужими грехами. Несмываемыми. Блондин отвлекается на засветившийся экран телефона и сообщение на экране блокировки от "Кен-чии" с вопросом мол: "где встречаемся?" Разблокировав телефон, он записывает голосовое. В нём он говорит: на их обычном месте, и (в который раз) швыряет телефон на кровать. Подходит к зеркалу, которое было встроено в шкаф, взял с полки расчёску с резинкой и начинает причесываться, пытаясь заплести хвостик привычный. Ему всегда это делал кто-то, а у самого него, получалось паршиво — это мягко говоря. Петухи некрасиво смотрелись на попытке сделать из волос хоть что-то адекватное, а потому Сано решил просто заколоть челку заколками и найдя в тумбе упаковку простых пластиковых заколочек в виде сердечек, звездочек, котят и заек. Нацепил на челку одну, потому ещё и в итоге, на одной половине оказалось три, на другой пять. В голове неожиданно встал вопрос: "а откуда вообще у него эти заколки?". Упаковка выглядела весьма старой, но мыслей на этот счёт не появлялось. Он мог бы сказать что вот, это сестринские, но Эмма не любила заколки, всегда предпочитая им невидимки, ну или заколки только прозрачные, черные и белые. У неё никогда не было чего-то подобного, Но мозг активно отказывал предлагать другие варианты, откуда же взялась таинственная коробочка с заколками, но забивать свою голову простым "откуда эти заколки?" Казалось делом глупым, особенно когда в преддверии прогулка с дорогим человеком. Ты со всеми дорогими людьми ебёшься? И всё-таки кажется ему, что заколки эти важные. Старые, но не сестринские — значит дарили их ему, вот только ни одного варианта кто это мог быть, да и для чего вообще, в голове не было. Собственно, как и обычно, он решил, что игнорировать проблему — лучший вариант. Какое ему дело до того, откуда там у него эти заколки? Есть и есть, уже хорошо. Глянув на время он понял, что как оказалось с украшением возился долго, — пожалуй слишком даже, — а поэтому теперь, у него оставалось всего двадцать минут, чтобы доехать до злосчастного места встречи, хоть и казалось оно злосчастным только потому, что он опаздывал Мотор байка ревел, заставлял что-то трепетать в душе черноты преисполненной, вспоминать моменты жизни светлые, юности счастливой и глупых драк. Хотя, наверное, драки-то были вовсе и не глупыми, ведь именно в них во всех просыпалась эта странная сплоченность. Именно тогда можно было смело говорить: "один за всех и все за одного!". Майки не чувствовал себя одиноким. Майки чувствовал себя самым нужным на свете, таковым и был он для них. Но был ли Майки для них Манджиро? Может для самых близких, но точно не для всех. Не для всех. Он не мог точно абсолютно сказать, для кого "не для всех", у него было только определение собственных понятий, по которым он просто не бывал собой или одинаковым вот вообще со всеми. С кем-то лидер, с кем-то капризный ребенок, с кем-то серьезный, кого-то избивал. Он вдыхает свежий воздух улицы, надеясь, что заколки не слетят от ветра, потому что на деле-то они пластиковые и дешевые, они могут слететь. Что-то в голове упорно говорило — их нельзя терять. Казалось, что безделушки эти были важны чем-то сердцу, странными чувствами отзывающемуся в груди. Это было чем-то важным, хоть в памяти и варианта ни одного. Манджиро не любил что-то забывать, боялся забывать. Боялся важное что-то забыть. А мозг отчаянной тревогой трубил, что что-то ты да забыл, Манджиро, важное, важное, по-настоящему дорогое. Не важно. Вовсе не важное. Майки откидывает мысли в сторону куда-то, возвращается к дороге и понимает, что он чуть не пропустил поворот, но вовремя вернувшись в мир успевает свернуть туда куда надо, дабы не надо было делать крюк. Он вдыхает теплый воздух. Тёплый, но сыроватостью немного отдающий, дождь шел наверное дня два назад. Ну, ничего, лето уже скоро, хочется сказать, но на деле до него ещё два месяца. Манджиро лето не сказать что любил, бывало больно жарко, однако с временем года этого ассоциировались радости жизни, маленькие такие, и большие. У Манджиро день рождения в августе. Он свой день рождения любить перестал после того неудачного "подарка". Больно. Противно так. Он помнит свой страх. И помнит страх в чужих бронзовых глазах, когда стоило им встретится взглядами и внутри что-то скрутило, скрутило так, будто рука невидимая, — мертвеца какого, — сжала так сильно и вырвать норовит внутренности, оставив на земле кровью истекать, беспомощно и бесполезно. Ему ехать еще минут десять. Хочется резко свернуть на встречку, хочется, чтобы его по асфальту размозжило как Тетту Кисаки, только чтобы было крови больше. Больше, чтобы всю дорогу перемазало, чтобы кости перемололо, в мясорубке словно, чтоб белым порошком они припорошили красную-красную кровь, текущую по асфальту. Может, это будет похоже на смерть Изаны. Тогда тоже было красное, прикрытое белым снегом. Хочет, чтоб от него не осталось ничего. Манджиро хочется чтобы по этому асфальту его раскатало прямо вместе с байком его. Давит на газ, перебирает пальцами и правда присматривается к машинам, что едут по встречке, внутри что-то тянет. Если бы только может и ехала машина, подходящая фантазиям Манджиро, может бы он и съехал, но нет. Пока он едет только крышей и на прогулку с Доракеном и Мицуей, так что рвано вздыхает, ощущая ветер от мимо проезжающего камаза. Странно. На светофоре на ощупь проверяет заколки. Десять секунд осталось, но он слышит как одна слетает. Кажется, в виде сердца. Тянется за ней и засматривается на яркое-яркое розовое сердечко. Что-то напоминает, но из транса выводит сигнал машины за спиной. Сано дергается, хватает заколку и трогается с места, нарушая, наверное, правила дорожного движения. Но ему плевать. Во-первых, он опаздывает. Во-вторых — нехило он так испугался от резкого гудка, а в-третьих, он с силой сжимает сердечко в руках. Что-то важное. Важное. Он забыл что-то важное. Но в голове не укладывалось никак. Не мог понять. Он точно не собирался никуда? Кажется собирался, точно собирался, нет, нет, нельзя забывать. Ему нельзя забывать ничего, потому что он больше не сделает новых воспоминаний, новых таких уже не будет, не будет. Потому что не будет сестры, не будет старшего брата. Майки был бы рад даже и Изане, который родным ему не был — плевать, он важен для Шиничиро был, значит мог бы быть и для Майки. Но Изана отказался и быть может, Майки мог понять его. Хотя нет, нет и еще раз нет, он не мог. Пытался, но не мог, потому что он бы при всей своей силе, умениях, он не умел отказываться от того, чего правда хотел. Когда его спрашивали, — мало кто так делал, — хотел бы он любви, хотел бы вернуть все что было тогда? Он не мог ответить «нет», не получалось выдавить из себя это мерзкое и противное «нет», как будто душить начинала его рука мертвеца, не позволяя солгать. Противно было. Это слабость. Майки слабак. Поэтому научился выдавливать «нет», иногда даже и уверенное очень. Кажется кто-то рассуждал с ним о поступках Курокавы. Может с Какучё? Может с ним, да. Или же нет. Он сжимает руль мотоцикла. Заколка чуть не выскальзывает из пальцев, но сейчас оставить ее у себя кажется важнее собственной жизни. Еще пару поворотов. Не разбиться бы за эти пару поворотов. Манджиро едет на автомате абсолютно, за дорогой следит кое-как и пару раз даже чуть не врезается во что-то. Это точно было хорошей идеей — ехать куда-то? Тем более на встречу с друзьями. Появляется неутолимое желание взять и просто развернуться, сбежать. Сбежать, как обычно делают трусы, но даже перспектива увидеть себя в таком свете не пугает так, как вариант увидеться с ними. Вот только думать поздно. Он видит вдалеке высокую фигуру с блондинистыми волосами. В голове сразу всплывают воспоминания и Манджиро сам не замечает, как на лицо наползает улыбка, а в груди что-то с теплым трепетом разливается. На языке появляется вкус чая с мёдом. Майки такое впервые с Рюгуджи и попробовал, иногда казалось что сладко слишком, но на деле не было. Было вкусно. Облизывается. Вспоминает, как Кен любил оттягивать его язык, прикусывать чуть-чуть. — Явился, не запылился!— Рюгуджи, с выражением лица, — именно тем, что Манджиро себе представлял, — недовольным, нахмурив брови и глаза чуть прищурив. Он так реагировал всегда, если опаздывал Майки, при том, что опаздывал он почти всегда, то ругань Доракена было и слышно так же всегда. Зато когда он бёдрами двигал, аккуратно так, то и матерился даже с нежностью какой-то, поглаживал пшеничные волосы, перебирал и тянул так легонько. Сано рвано вздыхает. Успокойся. Он подъезжает и паркует байк около мотоцикла Мицуи — его он узнает всегда. Проверяет, в руках ли заколка. Такаши глазами хлопает удивленно, того ожидать и стоило, редко когда увидишь Манджиро с распущенными волосами. А ещё реже и с прической другой. Заколки ярко пестрели на блондинистых волосах и Мицуя с интересом рассматривает их. Две на левой и две на правой. На левой в виде звездочки, ярко-желтой такой, со стразами посередине и мордочка кошачья, почему-то зелёная. На правой заколка в виде цветочка, простая ромашка с круглыми лепесточками и ещё одна, украшенная разными цветами. Кажется, это была вообще круглая заколка, но с каким-то вырезанным рисунком. В руке у Майки что-то яркое было и Мицуя перевел взгляд уже туда, пытаясь разглядеть в виде чего эта заколка, но не получалось. — Здаров, Майки. — Голос у Такаши мягкий, он переводит взгляд лиловых ирисов на собеседника и улыбается, мягко. Кажется прикоснуться к его улыбке, это прикоснуться к облаку, мягкому-мягкому такому. Кажется улыбка его так же легка и оставляет в душе что-то тёплое. — Откуда красота такая? Хитро щурится. Манджиро смеётся, ярко так, потому что неожиданно в душе легкость такая появляется, что хочется просто взять за руки их обоих и бежать. Хочется быть ребенком. — Честно: понятия не имею, в тумбе нашел. — Пожимает плечами и взглядом окидывает магазинчик, у которого они встретились. Есть хочется. Не спрашивая, не интересуясь — просто сразу идет в магазин, Доракен на фоне недовольно что-то бубнит, пока Мицуя хихикает — оба заходят за блондином. Магазин встречает их прохладой, кондиционеры работают исправно и Манджиро весело скачет к стеллажам с газировкой, тянется к верхней полке и достает бутылочку Calpis Soda. Они набирают себе вкусностей всяких, да рассаживаются по байкам и вникуда едут, не зная того, куда они направляются, сколько ехать будут, просто смеются с глупостью и легкостью, разрезая воздух. В ушах свистит от шума ветра и рева мотора, а сердца бьются будто бы и в унисон, будто бы им снова по пятнадцать, будто снова они едут покорять весь Токио, создавая свою эпоху. Как будто сердца и души снова полны детских, может и глупых, но надежд. Вспоминается то же, что было и тогда. — Я не могу ухватиться за весь мир, Кенчин. Эта фраза была выжжена на подкорке сознания тем самым закатным солнцем, а время то вселяло в сердце светлую надежду, дарующую веру в лучшее, что Майки не имел и никогда. Веру в него вселяло все люди, что стояли за спиной его. Он был пустышкой, что наполнялся чувствами других, — радостью, обидой, надеждами и болью, — всё что было, то и ему принадлежало, душе его, мыслям и сердцу. Он был истинно воплощением банды своей. А потому, когда не стало банды, не стало и Майки. Осталась лишь пустая оболочка. Оболочка без мыслей и чувств. А может и наоборот вовсе, потому что чувства были, мысли были, но было все это странным, сросшимся, непонятным. У Манджиро при этом было слишком много и своих мыслей и чувств, что комом отвратительным срастались в голову и нутре его, смешиваясь во что-то новое и неправильное абсолютно, в мерзкое что-то, смолью чёрной вытекающей из носа и ушей, а может и из глаз. Мысли Майки, чувства его были темными, а мысли и чувства банды его были преисполнены светом, что мозг его и нутро переварить не могли. Свет это для него чуждое что-то, неправильное как будто и непонятное вовсе, не его. Манджиро считает что те, кто плачут — слабаки, и не важно почему и что случилось, умер ли кто-то или другое несчастье, плакать нельзя. Слабость. Но Баджи никогда не считал слезы слабостью, Доракен не считал, Мицуя тоже. Их мысли текли иначе совсем, а Майки все пытался соединить их со своими. Не выходило. Не выходило, не получалось, он не понимал как они думают и не мог донести до них мысли свои правильно. Всегда у него было лишь два человека, что полностью понимали его. Зная с детства их обоих, он мысли свои и чувства донести до них мог всеми своими словами неясными и выбивающимися звуками. Шиничиро и Харучиё понимали его всегда. Их можно было наполнить своими чувствами и мыслями, можно было донести им то, чего другим было не понять, не дано понять. Потому что они глупые, глупые идиоты. Они его друзья. Но они глупые. Их надо было оберегать. А Санзу и Шин понимали всегда, чувства его разделить способны были без осуждения и зла в сторону его. Отличие лишь в том было, что Харучиё всё впитывал как губка и мысль каждую чужую запоминал, выталкивал свою и вставлял то, что Манджиро думал. Шиничиро уже имевший душу свою, стоявшую прочно и непорочно, слушал, но не впитывал, ибо мысли Майки были чужды ему, да и восприятие мира его было отличным слишком уж. Тяжело было. Еще тяжелее было с Харучиё, который воспринимал все порой слишком серьезно. Сложно, но терпимо. Неважно. Закатное солнце красивое и Манджиро вспоминается тот самый момент. Снова. — Я не могу ухватится за весь мир, Кенчин. Второй раз за день. Больно. Что-то внутри выворачивает в сторону неправильную какую-то совсем, в сторону такую, что хочется выплюнуть внутренности, лишь бы снова почувствовать внутри пустоту тянущую, пустоту родную. Эта фраза, это воспоминание… Не просто так, нет, нет, точно не просто! Такие вещи просто так не вспоминаются, тем более дела это лет давних, так почему же в голову упорно столь лезет именно воспоминание это, будто бы было в нем что-то такое, что цепляло. Не только эта фраза, ещё что-то было там точно и было это важным чем-то, но мозг делал отворот-поворот, даже и не думая о том, чтобы напомнить или хоть подсказку дать своему хозяину, помочь вспомнить. Манджиро боялся забывать что-то важное, писал всегда в тетрадке, в большой такой, писал важные моменты, заметки какие-то, моменты сокровенные и близкие тёмной душе. В этой тетрадке не появлялось лишь одно имя, потому что Манджиро сам однажды зарекся словом, о нём не писать никогда. Не писать о нём там же, где и об остальных. Он всегда был тем, кого в ряд с ними всеми ставить нельзя было никогда, да и сам Майки не понимал иногда: ставит он его выше или же наоборот, ниже, чем они? Нет. Нет, нет, нет! Харучиё ни за что и никогда нельзя было ставить в ряд с... С ними. Они были его друзьями и только, а Санзу всегда был кем-то особенным, забирался под корку темной души и умудрялся пробивать в ней светлые кусочки, вселяя в него что-то теплое. По-настоящему тёплое. То тепло что дарили ему друзья выветривалось быстро, сколько бы он ни вспоминал и не записывал, но Харучиё дарил тепло какое-то… Особенное. Такое, что вырвать из души его даже при желании не сможешь и притупляется оно лишь со временем, но стоит хоть чему-то напомнить ему об этом, как сердце снова бьётся чуть быстрее и капельку радостнее. Поэтому Манджиро стал редко гулять с Харучиё. Он наказывал себя, не позволяя любить. Наказанным в итоге оказывался Хару. — Эй, Манджиро! — Такаши легонько трясет его за плечо, глаза метающие искры обеспокоенные в закатном солнце блестят интересно, причудливо затягивая в свой лиловый омут с проблесками света солнечного. Сано отвлекается от заката, что потихоньку уже скрывался за горизонтом, разливая краски по небу темнеющему. — Облака красивые… — Невпопад и не вовремя, блондин поднимает голову выше, рассматривая перистые облака, рассматривал так, будто бы это просто художник краску разлил и попытавшись исправить смешал белую и розовую оттенки. Такаши смотрит на него еще пару секунд, придерживая за плечо, как вдруг смеется, сжимает, а потом легонько похлопывает по тому самом плечу, блестя глазами уже не обеспокоенными, а радостными. — Ладно, я в магазин просто хотел, тебе надо-… — Нет, ничего. Такаши пожимает плечами, разворачивается, что-то говоря Доракену и отправляется в сторону магазина. А Манджиро неожиданно оказывается около Рюгуджи и внимательно оглядывает его, взглядом впивается в кожу, будто лезет в саму душу, узнать желая, узнать: "о чем же ты думаешь, Кенчин?". Доракена как-то передёргивает странно, Майки с дрожащими руками вспоминает как он передёргивал ему. Воспоминания, — неправильные совсем, не дружеские, — в голове всплывают чем-то таким странным, хочется выкинуть свой мозг, лишь бы не думать. Во рту пересыхает. Манджиро приподнимается на носочках. Тянется к Рюгуджи. Вспоминает, почему в голову так назойливо тянется тот день. Они ведь тогда впервые поцеловались, в утопающем свете солнца. И неожиданно для Сано, Доракен резко останавливает его. Отталкивает. Майки смотрит на него взглядом таким непонятным, брови хмурит, рот чуть приоткрывая хочет сказать что-то, сжимает куртку свою, но Рюгуджи резко закрывает его рот своей рукой, глазами смотрит строгими, — он такими всегда смотрел когда речь шла о чём то важном, — и выдыхает: — Нет, Майки. — Голос именно такой, какой бывает у людей в моменты действия уже решенного, только тяжёлый, как в те, когда тянули с объяснением долго, пожалуй, слишком даже. Манджиро молчит, ждёт пока Кен уберёт руку. Со стороны выглядит он спокойным весьма, но где-то внутри все сжималось, сжималось совершенно не так как до этого. То было болезненно, как будто внутри ворошился кто-то, органы задевая. Ему было плохо. Его тошнило. Вопрос «почему?» остается немым и неозвученным, но в воздухе витает, странным чем-то, слишком недосказанным. Ты мог бы хоть иногда говорить, Майки, это не будет лишним. — Потому что я уже вырос. — Начало отвратительное, потому что Майки внезапно чувствует себя игрушкой, игрушкой детской и выкинутой внезапно и по ненадобности, хотя скорее всего, он преувеличивал. Просто Сано никогда не умел воспринимать вещи правильно. — Я уже поменялся. — Выдох тяжёлый. Рюгуджи чувствует, что может быть и говорит он не так, быть может резко слишком, но церемонным особо он в любом случае не был никогда. — Я нашёл себе кого-то, кого люблю так, как… Как давно не любил. И это добивает внутри Манджиро всё, потому что это "всё" внутри него скручивается так и норовя вырваться, но лишь губы сильнее в линию сжав. Противно, противно, противно. Желчь комом в глотке стоит и кажется двинься не так, так и согнешься к черту прямо здесь. Сглатывает. Больно. Вот только забавное самое — плакать ему не хочется абсолютно, будто бы Доракен не тот вовсе, из-за кого Майки должен плакать. Вслед он слышит только: «Я уже расставил приоритеты и тебе советую того же!», но вид делает будто не слышал он это за ревом байка. Приоритеты. Майки для всех приоритет, а он им ничем не обязан. Рюгуджи в удаляющуюся спину смотрит недовольно. Майки точно понял всё не так, воспринял всё в штыки. Как это на него похоже, когда ему в чём-то отказывают. Но Доракен ему не какая-нибудь псина или слуга, чтобы лебезить перед ним, он был ему именно другом, а друзья должны быть честными, даже когда правда болезненная такая. Такаши сзади появляется неожиданно, с пакетом в руках, взглядом вопросительным одаривая Рюгуджи, спрашивая как бы: «а Майки куда подевался?» Блондин кулаки со злостью сжимает, воздух вдыхая сквозь зубы. Старается успокоится. — Да, ну и учудили вы… — Выслушав рассказ в двух словах, примерно и неточно, Такаши заимел картинку размытую, но понятную. Они не умели разговаривать никогда, понимали друг друга либо без слов почти, либо не понимали и разрешалось всё криками. Мицуя выдыхает, доставая из пакета бутылку с соком, проводит по чужому позвоночнику пальцем, надавливая чуть-чуть. Знает, Рюгуджи нравится это "странное ощущение", как выражался он сам. — Да уж… думаю, просто так это не пройдет? — Чёрт его знает. А тот, кого чёрт знает гнал домой на скоростях всех, уже натурально не волнуясь ни о чём, потому что клетку грудную сдавливало злостью, противной-противной, такой, что выблевать хотелось всё что внутри. Останавливается ор резко, посреди дороги прямо,–благо улицы пустые,–и руками проводит по волосам. Раз, два, три. Раз, два. Все на месте. Выдох рваный. Откуда эти заколки у него он так и не вспомнил, но потеряй он хоть одну, он бы точно начал искать их по Токио всему, независимо от дня и ночи. Это важно. Дома оказывается он спустя ещё минут двадцать и хочет просто завалится спать, потому что во сне можно. Разблокировав телефон смотрит на чат с Хару и пишет что-то вроде «сорян, забыл», а сам про себя подмечает, что всё ещё не прочитано даже первое сообщение. Что-то не так. Смотрит на ещё несколько уведомлений от Какучё, который всё лезет с расспросами о Харучиё и смахивает, как отмахиваются от мухи назойливой. Времени ему чтобы уснуть много не надо, Манджиро умел быстро засыпать. Так легче было. *** Какучё телефон чуть ли не в стену кидает, когда видит, что Манджиро, сука такая, в сети сидит и на сообщения его не отвечает ничего абсолютно. Зол был не из-за того что его игнорируют, а в большей степени из-за того, по какой причине его игнорируют. Снова смотрит. Был в сети только что. Хитто телефон сжимает со злостью, губы пересохшие облизывает. С того дня, как Харучиё оказался у Коко, прошла неделя, может полторы. Он тогда ещё на пару дней остался там, кажется, у него температура была, но как сказал он сам «не такая уж это проблема, да и не помру же я, ей богу!». Помереть то может и не помрёт, но вот вытворить что-то из ряда выходящее вон было в его стиле. Хотя, может и использовать обороты речи подобные неправильно будет, потому что Санзу банально не всегда понимал, что творит он, терял нить мыслей собственных, теряясь в тёмной комнате, слыша лишь насекомых, что под ногами копошились, так и норовя залезть куда угодно. Хитто вздыхает тяжело, не зная что делать с ним, звонит Харучиё. В пятнадцатый раз за день. В тридцатый за три дня. Какучё честным старается быть, с собой хотя бы, потому что однажды обманывая себя он чуть ли не довел себя до смерти, но более такого он не желал. Рваный вдох. Гудки. И трубку снимают. Какучё, кажется, что от этого тихого, — хрипловатого чуть, — «алё», в трубке, раздавшегося на конце другом, он чуть не подскочил с дивана, на котором удобно устроился. Хотелось просто застыть и закричать «Аллилуйя! Он, сука, живой!», но порыв этот свой он сдерживает, всё таки странно бы показалось Харучиё, если бы черноволосый и вправду закричал что-то подобное. Но он счастлив, чертовски и до одурения, потому что думать о том, что может с Харучиё случится и неважно — по его вине или нет, — а думать лучше ли было, будь он в рассудке трезвом или нет? Санзу Харучиё одно сплошное противоречие в голове Какучё, которое уложить он хотя бы как-то не может, каждый раз снова и снова удивляясь действиям и решениям проблем, которые выдумывает это "чучело", как всегда его называет Хаджиме. Он как-то спросил, почему тот так называет его, а Коко голосом спокойным и простым говорил, но будто с укоризной какой-то, как будто Какучё он считал достаточно умным, чтобы тот понял, а тот ожиданий не оправдывал его. Однако ответил, что потому это, что Харучиё прямо как и чучело, криво сшитое, с оболочкой из которой торчит пух и пыль, подранный воронами, годный лишь на то, чтобы людей отпугивать от Манджиро своего дорогого. — Ахуеть… — И это всё, что Хитто может выдавить из глотки своей. Сказать ему хочется дохуя всего, но что-то в глотке жмет так отчаянно и на самом деле черноволосому кажется, что он сейчас абсолютно точно заплачет. Глаза щипало, противно так. — Что, ты прям так волновался? — Санзу знает: Какучё немногословен, но когда немногословен настолько, то скорее всего он волновался. Сильно. И Хитто внезапно, — даже для себя, — начинает гневную триаду, матом трехэтажным приправленную о том, что Харучие ебучий гандон, который мог хотя бы за неделю ну маякнуть о том, что он жив, а не молчать тихонько и в тряпочку. Длилось это одному Богу известно сколько, но закончившись черноволосый выдохся, настолько причём, что ему даже надо было отдышаться. На том конце трубке картинно молчали, на деле, Санзу было просто забавно представлять лицо Какучё во всё происшествие этого монолога. — Пиздец, Кахи, Достоевского прочитать быстрее, чем ты мне щас говорил. — Голос у него всё равно уставший какой-то, гнусавит. Либо болеет, либо… Неважно. Такого быть не может, не должно быть. Хотя, чёрт его знает, в последнее время с Харучиё и вправду творилось что-то не то абсолютно, что заставляло трястись тихонько, в ожидании неизвестности пугающей. — Достоевского? — Процесс раздумий, в голове Хитто прерывается внезапно, кусочком фразы, за которую почему-то ухватился мозг его. — Писатель такой, русский. —Санзу говорит это так, как будто это известно должно быть каждому, тем более Хитто, который начитанный весьма, хоть и в книгах прочитанных его только японская классика. — А-аа… Понял. Диалог дальше не длился, да и не клеился. Как будто с клеем испорченным, подсохшим чуть-чуть, который пытаешься намазать на бумагу и склеить аппликацию, но что-то всё равно не выходит и не цепляется. Попрощались легко, простым "пока", хотя как-то, вскользь, даже будто бы и случайно, но Харучиё сказал что-то вроде того, что звонок Какучё поднял ему настроение. Что-ж. Ладно. Хитто волнение в душе своей на время успокоил, но не отменяло это того, что интуиция отчаянно подсказывала — что-то скоро точно случится, но что… Какучё и думать боялся. Всего плохого, что с Санзу связано хоть бы и косвенно, стоило боятся. Но сил на это у Хитто не осталось, сегодня как минимум, а потому, вздохнув рвано он уходит на кухню, чтобы просто выпить чаю и успокоится, а напоследок смотрит на часы, удивляясь тому, что было только десять вечера. По ощущениям часа два ночи. И хочется спать. Хитто день свой провел весьма продуктивно, хоть и нервно, но надо заметить, он умудрился встретится с Хайтани. Это был весьма занимательный опыт, потому что видеть нетрезвого Рана — дело редкое, однако Риндо это совсем отдельная тема, потому что он пил только в случае лишь в том, что проспорил или если ну совсем всё хуёво. Как потом поведал Ран, усаживающий пьяного брата в машину и пригласивший Хитто к себе (тот не отказался), у них что-то там с Шионом случилось. Поссорились из-за какой-то чуши. Или типа того. Хотя, может и не из-за чуши, — думалось Какучё, — потому что у Рана привычка была скверная, но какая есть, а именно "сглаживать" углы, или говорить вовсе не то, что было на самом деле. По его словам ссора эта была легкой, из-за неё и волноваться не стоило, но Риндо, носом хлюпающий на заднем сидении и неся какой-то бред несвязный, говорил точно об обратном. Младший Хайтани всегда относился к вещам и к людям куда более серьезно, к выбору их подходил он ответственно, потому что у сердца его заковырки были свои, которые понять не мог никто. У Рана такого не было никогда, он легко находил людей, легко их и отпускал, но как-то внезапно для Хитто он вспомнил про Мучо, а потом, как вытекающее, про Санзу. — Интересно, куда Ясухиро-то делся? Этот вопрос в голове Какучё засел прочно, будто стоило кому-то озвучить его, как тот будто привинтили к стенке черепной коробки, чтобы не забывал, что бы думал. А ведь правда, куда вообще делся Ясухиро? Он вышел из тюрьмы вместе с Хайтани, Мадараме и Мочидзуки, но за ним, кажется ,приехал тогда кто-то, — так рассказывал Ран, — а кто, разглядеть не вышло, но кажется у того человека были волосы розовые. И Какучё, красноречиво весьма, как описал это старший Хайтани, замолчал, замолчал внезапно и уткнувшись взглядом немигающим куда-то в окно машины, пальцами постукивая по коленке. Сидел и раздумывал. В голове варианты сами по себе по полкам разложились, но из нали было ещё разобрать и уложить весь этот бардак. Какучё терпеть не мог бардак в голове. Но тогда не удобно было разбираться с ворохом мыслей, а вместе с тем и чувств, что теплились в душе. Они тогда приехали домой к ним. Риндо всё не давался спать его уложить, а потом и вовсе начал нести что-то про то, что ему надо увидеться с Мадараме и извиниться, а потом тут же и говорил, что он хочет въебать ему, да так, чтобы искры из глаз посыпались, во второй раз челюсть ему свернуть, чтобы не говорил больше таких вещей. Наверное где-то пол часа у Какуче и Рана ушло на то, чтобы успокоить его, уложить и проследить, чтобы тот не дергался в попытках своих встать и пойти куда нибудь. Ран предложил ему чай. Что-ж, Хитто, вообще-то, был голодным, поэтому не отказался, а потом разговор завернул в русло снова темы о Ясухиро, а после и о Санзу. — Ты вроде общаешься с тем странным парнем? — Да, с тем «Странным парнем» Какучё общался ещё как, этому странному парню он позволял многое, даже если и раздражающее самого его, даже если и мешающее. Делал он это из одного лишь желание увидеть искренность в глазах чужих, которая блестела иногда, прыгая по волнам лазурного моря, темнеющего в бурях. А теперь он сидит дома. И хочется спать. Дома всё-таки не так плохо, хотя куда лучше было тогда, когда сюда приходил Изана. Пальцами своими перебирал волосы белоснежные, когда взглядом одаривал его не Королевским, когда вспоминали они о том, что не только "Слуга и Король" они друг для друга, но и что-то более важное, трепетом дрожащим в душе отзывавшееся. Но это уже давно мертво. Всё было мертво, а мечта горящая ярким пламенем в душе потухла столь же быстро, сколь звёзды на небе, стоило солнцу подняться. Манджиро сравним с солнцем, глаза выжигающий, он убивает всё, что окажется близко слишком. Кажется, единственный кто не умер подле него — это Харучиё, но и тот отравлен давно всем существом его. И своим. Какучё, пальцами своими постукивая по столу, смотрит куда-то в окно. На этом подоконнике любил Изана сидеть, читать. Рваный вдох. Вспоминает внезапно как-то о мысли, а куда делся Ясухиро? И вопрос ведь правда важный. Первым, — ярким самым, — вариантом в голове горело то, что что-то там Харучиё начудил, но до убийства может и не дошло. Всё таки Мучо редко доверялся кому-то, — уж это Хитто помнил, — а тут мало того что принес с собой, так и слово за него дал, поклялся жизнью собственной о том, что он проблем не доставит и поможет Курокаве в деле его. Но вариант этот в голове мялся, потому лишь, что Харучиё терпеть предателей не мог, потому лишь, что Майки он предан беспросветно, да и в то время был. Неосознанно думает, а убил бы Санзу Изану, если бы тот победил тогда? Ответ на языке вертится сам и выплюнуть его хочется, лишь бы горечью назойливой не лежал на языке. Да. Второй вариант был вероятен где-то пятьдесят на пятьдесят. Ясухиро просто решил сделать вид, что он пропал в никуда, исчезнуть, не возвращаясь к жизни прошлой, но тут же в голове всплывает момент о том, что он уехал с кем-то, у кого были розовые волосы. Догадаться, что Харучиё это был — несложно. Догадаться что было потом — задача посложнее. Третий вариант нелицеприятным казался абсолютно, но не менее возможным. Санзу мог просто убить Мучо. Почему-то это на сознание ложилось легко даже как-то, будто бы смерть его была бы нормальным чем-то, в порядке вещей и точно странного и неправильного чего-то в этом нет, точно он и должен умереть за предательство Короля Харучиё, точно по другому и невозможно. Хитто выдыхает рвано. Делает последний глоток чая и с шумом ставит кружку на стол. Хочется отрубиться прямо за этим столом. Но в голове внезапно как-то всплывает момент, он ведь еще и Хаджиме позвонить хотел, да узнать, как тот и все подобного рода, как глупости житейские. Узнать на счёт того, жив ли Харучиё вообще, тоже хотел. Но Хитто понимает, сил у него нет абсолютно, а потому вздыхает тяжело, но встать не получается, а веки, свинцом наливаясь, смыкаются. Какучё засыпает, уронив голову на сложенные руки. Прямо за столом.