Прима

      Особняк вырос словно из ниоткуда, нависнув над нами разбуженным и очень недовольным драконом. Гигантские каменные блоки кладки, похожие на легендарный трилитон Баальбека (учитывая то, что особняк буквально сросся со скалой, настолько массивная кладка более чем оправдана: она, похоже, играет роль подпорной стены, не позволяющей горе обрушиться), огромные каменные плиты крыльца, каменные чешуйки крыши… Я метнула взгляд на внутренний двор. Плотная стена тисов у ограды, каменный фонтан в виде трёхглавой змеи, пара каменных беседок, обвитых плющом с ярко-алыми листьями, отчего казалось, что эти самые беседки охвачены пламенем… Камень, камень, камень. Похоже, он тут везде! Даже дерево, что раскинуло свою царственную крону едва ли не на весь двор, звалось каменным дубом! Чем вызвана такая нездоровая одержимость моих предков камнем? Вряд ли только долговечностью: с помощью магии можно заставить даже ротанг или солому служить веками.       — Ух ты! Мам, смотри! Колонны как Герпий!       Мой наблюдательный сын оказался прав. Высоченные мраморные колонны венчали каменные головы селестриев. На крыльце же застыли изваяния василисков, которые держали в раскрытых пастях человеческие головы. Древний скульптор постарался на славу: статуи были выполнены с чудовищным натурализмом — вплоть до первобытного, хтонического ужаса на лицах жертв змей и капелек каменной крови. Казалось, будто василиски на крыльце просто увидели отражение своего же собрата и окаменели. Не удивлюсь, если внутри обнаружу точно таких же, только вполне себе живых. Воображение быстро нарисовало комично-жутковатую картинку: огромные змеи, спавшие посреди переломанной мебели и под толстым слоем пыли.        Но внутри, вопреки моим ожиданиям, не было ни спавших василисков, ни пыли, ни разрухи. Не чувствовалось даже противного затхлого душка ветхости. Мраморный пол огромного круглого холла, колонны, массивные люстры — всё было идеально чистым. Похоже, кто-то попросту поставил дом, что называется, «на паузу», вогнал в своего рода анабиоз, чтобы безжалостное время утратило над ним свою власть. Что ж, очень кстати. Иначе с капитальным ремонтом этакой дурынды гарантированно разорилась бы даже я.       Ещё раз оглядевшись, я поняла, что ошиблась. Василиски были. И селестрии. Каменные, деревянные, нарисованные, вытканные. Грозные, милые, забавные, ужасные. На колоннах, на мебели, на геральдических узорах щитов, что украшали стены, на гобеленах… Василиски, селестрии, василиски, селестрии, василестрии, селелиски… От их количества начало рябить в глазах и в мыслях.       Я тряхнула головой, прогоняя странный морок, и с остервенением потёрла виски. Судя по всему, то, что Герпий нашёл меня в огромном Лондоне, не было простым совпадением. Кем же были селестрии для Салазаров? Тотемными животными? Компаньонами-фамильярами? Чёрт его знает. Ответ на этот вопрос — далеко не основная из моих проблем. Для начала нужно хотя бы дом осмотреть.       … Когда-то, когда я была маленькой, то порой, тренируясь у станка до седьмого пота, представляла себя средневековой принцессой, которая готовится к балу. И что находилась я не в студии, а в самом настоящем замке, похожем на питерский Зимний — роскошная инкрустация потолков, дорогущая мебель, огромные помещения с гигантскими окнами… Проклятье! Прав был Воланд! «Будьте осторожны со своими желаниями — они имеют свойство сбываться»! Только булгаковский персонаж забыл уточнить одну ма-аленькую деталь: желания эти, пропади они пропадом, сбываются в точности! Стоило ещё тогда, в детстве задуматься, ведь Зимний строился во второй половине восемнадцатого столетия! Это вам не средневековье, а пышное и помпезное елизаветинское барокко! Я же угодила в форменные Средние века. Толстенная монументальная кладка, которую никто и не подумал украшать или хотя бы драпировать (пара гобеленов в холле не в счёт), простые, без изысков, свечные рожки, грубое дерево пола. В комнатах — сплошной минимализм: сундуки какие-то, длинные скамьи и столы, которые вырубили, судя по всему, прямо из цельного деревянного массива, высокие стулья — с намёком на изящество, но адски неудобные, больше походившие на орудия для пыток; высоченная кровать в алькове; кровать-в-футляре (а я, дура такая, полагала, что подобное изобретение относилось к викторианской эпохе), камины — сплошная функциональность без намёка на красоту. Кухня — отдельный вид ужаса. Кошмарных размеров печь, хлипкие на вид полочки с грубо выделанной посудой, стол, изъязвлённый тысячами ударов ножей… Мой эстетический вкус оскорбляло буквально всё! Хорошо хоть канализация с водопроводом были! Хотя… чему тут удивляться? Канализация была известна ещё в Древнем Египте, а водопровод — централизованный и массовый — это придумка римлян.       Обматерив про себя средневековье («Грубый век, грубые нравы», как говорил герой Георгия Вицина) и собственных предков (волшебники, а не смогли обустроить своё жилище с комфортом), я поплелась на кухню, наполнила водой внушительных размеров чугунный чайник, умоляюще взглянула на дона Родриго. Тот понял всё без слов и легонько щёлкнул чайник палочкой по боку, чтобы вскипятить воду. Я тут же заварила в пузатом фарфоровом заварнике чай, который благоразумно прихватила с собой из Лондона. Серьёзные разговоры лучше вести с чашкой крепкого индийского.       … Иногда в жизни бывает, что человек с головой окунается в дерьмо, но именно это дерьмо становится для него своего рода трамплином, перспективой для дальнейших успехов. А бывает просто дерьмо, без каких бы то ни было перспектив. И я вляпалась именно в последнее. От того, что я услышала от Родриго, отчаянно захотелось превратиться в змею, заползти в самую глубокую нору в мире и не вылезать оттуда лет этак десять.       Испания — что магическая, что немагическая — была на волосок от гражданской войны. Обе стороны накопили вагон и маленькую тележку претензий, что хотели предъявить друг другу. Одни хотели свободы, другие власти. Столкновение диаметрально противоположных целей грозилось вылиться в кровавый конфликт. Вот только есть проблемка: Каталония разрознена. Все воюют со всеми и не могут прийти к компромиссам.       Отдельного упоминания достойна моя семейка. Жадные до власти и силы темные колдуны, ну просто загляденье! Было бы глупо надеяться на что-то другое. От осинки не родятся апельсинки, только вот Гонты с каждым поколением становились все тупее, высокомернее и беднее. Достопочтенный предок нарисовал ноги, а нравы своей семейки в наследство забрал. Как говорится: «Терсеро из Салазаров выкинуть можно, но Салазаров из Терсеро никогда». Он был трусливым слабаком, которого презирала собственная семья. Однако все это я знаю из слов Родриго, а люди, как известно, не самые достоверные источники информации. Да и сам алькальд не особо верил во все эти россказни. Его собственная позиция была очень далека от позиции хронистов. Если мужик ухитрился выжить в той мясорубке, то он крут. И не важно, что он для этого делал.       Но самое интересное было в другом. Салазары, конечно, не были белыми и пушистыми, но умели объединять людей и вести их за собой. И все поголовно были первоклассными стратегами — хоть каждому выдавай маршальский жезл. И этот же сомнительный с моей точки зрения талант Родриго разглядел и во мне, вернее, в том воспоминании, что я ему подсунула. Не на такой эффект я рассчитывала, ей богу! Я ведь просто хотела дать понять, что могу снабдить Каталонию парой стволов, здорово опережающих своё время! Но наш мэр понял всё по-своему!              Чай в кружке давно остыл, а Родриго попрощался полчаса назад, сделав «заманчивое предложение»:              — Донья Прозерпина, прошу, подумайте над этим. Нам необходима любая ваша помощь. Из вас выйдет отличный полководец, уж поверьте старому вояке.       Меня пробило на истерический смешок. Что за рок такой? Какой из меня полководец? Я ничего не смыслю в военном деле! И чем мне воевать, пока новые типы вооружений находятся лишь в стадии разработки? Непростительными из-за угла? Нет уж, спасибо. Мои подвиги в родной Британии тянули на поцелуй дементора, повторять то же самое в Испании сродни самоубийству. Я делала ставку на то, что моя помощь Родриго, если ее можно так назвать, позволит мне получить некое покровительство, пока я буду рыться в семейных тайнах, попутно налаживая свою жизнь. Мечта открыть магазин по продаже зелий и прожить тихую жизнь накрылась медным тазом из-за родства с местной элитой. Салазары исчезли с этих земель в начале Х века, но память о них до сих пор жива. Прекрасное наследство. Ну, хоть домом обзавелась. Мрачным, немного жутковатым, очень неудобным, но домом.       Из размышлений о своей тяжелой ноше, что стали привычными, меня вывело тихое шипение селестрия:       — Госпожа, чтобы между нами не возникало недоразумений и недомолвок, я покажу вам всё, что я пережил: я отчётливо слышал ваше удивление и возмущение. Вы подумали, что я вас обманываю, и мне что-то известно о взаимоотношениях нашего племени и вашей семьи?       Мне оставалось только кивнуть и приоткрыть окклюментарный блок, который я с упорством маньяка «учила» собственный разум «носить», как вторую кожу: собственные далеко не самые безобидные секреты я предпочитала хранить в надёжном сейфе. И именно поэтому мы с Герпием придумали новый способ общения. Для него не было нужно было болтать вслух или полностью снимать блок. Для него не был нужен даже омут памяти, хотя именно он подсказал мне идею. Достаточно хорошенько спрессовать нужное воспоминание и передать. Ближайший аналог — заархивированный файл из моей прошлой жизни. И передать такой архив получалось куда быстрее, чем копаться в чужом сознании.       Именно такой архив переслал мне Герпий.              

***

             Декабрь 1926 года. Лондон, Британия.       Маленький тучный человек, прихрамывая на одну ногу, быстрым шагом шел по заснеженным улицам Лондона. Зима в этом году выдалась особенно суровой. Каждый день по радио сообщали количество людей, что замерзли до смерти на улицах безразличного Лондона. Кому важны жизни алкашей и бездомных? Уж точно не Натану.       Кутаясь сильнее в плащ, Клейдон вытер рукавом текущий ручьем нос. В очередной раз проклиная судьбу за бытие полукровкой, что автоматически закрывало вход в высший свет магической Британии, за придурка-отца, который спустил всё состояние их семьи в казино и обрёк сына на нищенское существование, Натан ускорил шаг и ухмыльнулся. Сегодня он сорвет большой куш. Сегодня всё изменится.              

***

       — Ему всего год, Лорд Малфой! — дрожащим голосом обратился Натан к мужчине перед собой. Дорогие вещи, гордая осанка, небрежные плавные движения выдавали в его собеседнике важного человека.              Ренард Малфой — аристократ, крупная шишка в Министерстве и его заказчик. Полтора года назад Клейдон переступил порог его дома, чтобы принять заказ: найти хозяину особняка одну очень редкую зверушку.       Ренард откинулся на спинку стула дешевой маггловской забегаловки, не сводя холодного взгляда с браконьера:       — Не поймите меня неправильно, мистер… Клейдон, — лицо Малфоя чуть скривилось в пренебрежении, — но, насколько мне известно, селестрии живут довольно короткую жизнь. Однако если это создание не издохнет по истечении двух лет, то его шансы прожить весьма долгую жизнь резко увеличиваются.       Что за чепуху несет этот напыщенный индюк? Он, Натан, угробил кучу времени и сил, чтобы раздобыть яйцо нужной этому надутому павлину гадины, а павлин нос воротит! Ишь ты, магизоолог выискался! Да откуда ему знать, сколько вообще живут селестрии?! Если уж даже испанский клан волшебников-мафиози Ортис, что дали Клейдону наводку на гнездо этих самых селестриев в районе Салинас де Торревьеха, ничего не знали ни о жизненном цикле реликтовых гадов, ни о способах питания-размножения (и это при том, что селестрий — испанский эндемик!), то откуда об этих змеях знает какой-то Малфой?! Скорее всего, кто-то скормил богатому бездельнику какую-то сказку, а тот и поверил!        Клейдон зло сжал кулаки:       — Лорд Малфой, если вы сейчас же не заберете селестрия, то рискуете вообще его не получить! — он тут же осекся, понимая на кого повысил голос. Он жалкий полукровка, и обязан знать свое место, — П-прошу простить, Лорд Малфой! Я…        Жалкие попытки вымолить прощение были остановлены властным жестом Ренарда:       — Слишком много слов, мистер Клейдон. Хочу дать вам дружеский совет, — Малфой с присущей ему плавностью встал из-за стола, — в ваших же интересах передать мне ЖИВОГО селестрия. Желательно, от трёх лет или старше.       За спиной Натана послышались шаги. Звякнул колокольчик над дверью, закрывшейся за спиной Лорда Малфоя.              

***

             Клейдон громко хлопнул дверью своей квартиры. Его буквально колотило от злости. Почему он должен унижаться перед этими зазнавшимися аристократами? Ответ был прост, как кнат: потому что он Натан Клейдон. Схватив вазу, что стояла на старой тумбе, он с силой швырнул ее об стену. Звук разбивающейся керамики привел его в чувства. Необходимо кровь из носу продать эту тварь Малфою, чтобы окупить свои труды. Поиски этой змеюки были той еще проблемой, а вывоз из Испании был и вовсе невозможен. Но он смог, и Малфой знал, кому поручать такое деликатное задание.       Причина его страданий не сводила с Натана жёлтых глаз, свернувшись в клубок за прозрачным стеклом террариума. Селестрии не обладали опасной магической силой, поэтому Натан поместил его в обычную маггловскую вещицу. О них мало что было известно, но на протяжении года этот гад не выказывал ни капли агрессии.              За окном стоял весёлый гомон. Немудрено, ведь сегодня было Рождество. Но Клейдону праздничная атмосфера была чужда. Какой прок веселиться, если это не приносит золотишка?       Подойдя впритык к стеклу, что разделяло его и селестрия, Натан прошипел:       — Только попробуй сдохнуть, тварь! Я выпотрошу твой труп и продам по частям! — змей лишь опустил голову. Клейдон самодовольно хмыкнул: не только он должен покоряться! Он уже был готов развернуться и уйти в ванную, как внимание привлек глухой стук. Селестрий яростно бился головой об стекло, что уже покрылось тоненькой паутиной трещин. Отмерев, Натан хотел схватиться за палочку во внутреннем кармане, но не успел. Не сосчитать, сколько ядовитых укусов нанес змей, но через несколько мгновений труп Натана Клейдона валялся на полу его собственной квартиры. Селестрий исчез, а где-то там, в одном из районов Лондона, умирала при родах нищенка.              

***

             — Я почувствовал всплеск мощной магии. Древней и настолько темной, что я совсем потерял рассудок. Движимый неизвестной мне силой, я убил этого человека. Однако эта волна исчезла также быстро, как и появилась. Но этого мне хватило, чтобы знать, — тут селестрий сделал паузу, подбирая нужные слова, — что делать. Впервые в жизни я понял, для чего живу, госпожа.       Я не могла вымолвить и слова. 31 декабря 1926 года я умерла и воскресла, подарив жизнь своему драгоценному сыну. Но я была уверена, что всё произошедшее — слепой случай! Игра судьбы, всади ей копытом кентавр! От переизбытка эмоций я силой сжала виски.       Нервно постукивая пальцами по столешнице, я судорожно раздумывала о «втором пришествии Меропы». Возможность того, что это магия каким-то образом обрела разумность и выдернула меня из лап смерти, отметалась сразу. Магия — инструмент, способность, сила — называйте как хотите, но не разумное существо. Случайность исключалась, ибо не сопровождалась бы всплеском магии. Остается одно: меня кто-то вернул. И сделал это так искусно, что комар носа не подточит: никто из магов не заметил, только селестрий. Селестрий, что является родовым существом, если верить словам Родриго. В том, что маги всплеска не почувствовали, я была уверена: они б точно прискакали выяснять причину. Однако это не исключает того, что магию могли учуять другие магические твари разной степени разумности. Добро если какие-то флоббер-черви: кто в здравом уме будет разбираться в том, что могло переполошить этих безмозглых созданий? Но если волну засёк кто-то разумный… Тогда возможны проблемы.       — Почему ты мне не рассказал? — в ответ Герпий свернулся в клубок, пряча свою треугольную голову. И только ярко желтый хохолок торчал из из колец его тела, — мне нужно знать это, Герпий! — я легонько коснулась хохолка, на что тот сверкнул синим.       Герпий медленно поднял голову, одаривая меня неуверенным взглядом; следующий момент змей тихо прошипел:       — Тогда ответьте на мой вопрос, госпожа. Что случилось в тот день, когда вы родили юного господина?       Никакие тайны нельзя хранить вечно. К тому же, мне было жизненно необходимо поделиться хоть с кем-нибудь. И поэтому я отправила Герпию свои воспоминания, даже не задумываясь. С минуту змей молчал, переваривая информацию, а потом спросил:       «Получается, вы — в обоих воплощениях — чувствовали себя не совсем… целой?»       Господи! Я едва удержалась, чтобы не хлопнуть себя по лбу! Изо всей полученной информации мой помощник счёл главным именно это?!       «Да, — отрывисто согласилась я. — Как будто у меня не хватало какого-то жизненно важного органа. Почки, там, или щитовидки. Но теперь…»       «Теперь вы определённо целы, — заключил Герпий. — Что бы ни случилось в день рождения юного господина, оно определённо пошло вам на пользу».              

***

      Спустя неделю в Барселону нагрянули какие-то жутко скучные и противные буквоеды из Мадрида — договариваться. Они сунули свои длиннющие носы чуть ли не под каждый камень (вернее, под которые позволил сеньор Альмейда), перерыли вагон документов, придираясь к каждой не так написанной закорючке, пролезли даже в мой дом! Я понимала необходимость — мол, мы ничего не скрываем и готовы к сотрудничеству, понимаем мы и то, что фамилия Салазар не могла вас, господа, не заинтересовать, но когда эти паразиты потребовали просмотреть мои записи, которые я не успела спрятать, то я сорвалась. «Сеньоры! Я же не лезу в вашу политику, так ведь?! Вот и вас я попрошу не лезть в мой будущий бизнес! Вы не могли не видеть документов на лавку зелий! Так что делиться своими профессиональными секретами я не собираюсь!» Столичные недоумки попытались было надавить и заставить меня выполнять в первую очередь заказы Мадрида, но снова напоролись на жёсткий отказ. Я им заявила прямо, что первым делом буду готовить зелья, спасающие человеческие жизни, вроде средств от той же драконьей оспы или мерцающей гангской лихорадки, то есть, заниматься чисто гражданским проектом, а со своими взрывчатками и ядами Мадрид может катиться к чёртовой матери. Не знаю, чем бы закончилось это противостояние, если бы не дон Родриго. Он, когда того требовали обстоятельства, становился блестящим оратором. И этот оратор на раз-два убедил мадридских проныр, мол, донья Прозерпина — потомок Терсеро, что ж вы хотите от патологической трусихи, уважаемые? Ей, как и её предку, противна мысль об убийстве ближнего своего, не давите на бедную женщину, тем паче, что она не представляет никакой угрозы: сражаться не умеет, только браниться, а так и мухи не обидит. Пусть себе занимается своими травками и скляночками.       Крючкотворы снисходительно поулыбались, покивали головами в знак понимания, от которого были далеки, и оставили меня в покое. Мне оставалось только с облегчением выдохнуть. Дон Родриго меня спас, ведь я со своим длинным языком наговорила бы себе на десяток лет непрерывного поедания мантикорами. К тому же, это давало мне время: отсутствие у Мадрида интереса к моей скромной персоне позволяло в кратчайшие сроки наладить производство как раз ядов и взрывчатки. И вовсе не тех ничтожных пукалок, о которых вещали столичные прохвосты, а той, что сможет запросто прилететь им прямо на головы, если они рискнут сунуться в Каталонию. Удивительно, но за какую-то ничтожную неделю эта земля стала для меня домом, каким никогда не была Британия. Я, наверное, впервые в жизни почувствовала себя нужной кому-то, кроме Тома. И вовсе не из-за наследства предков, не из-за каких-то непонятных для меня талантов, которые рассмотрел во мне дон Родриго, а потому что я интересна сама по себе. Нам с сыном не просто позволили жить в Барселоне, а приняли как равных. И даже как друзей. Поэтому защищать Каталонию я буду всеми средствами.       Теперь же у меня образовалась куча времени, чтобы спокойно войти в права наследования и организовать бизнес. К счастью, от терзаний по поводу того, где готовить опасные зелья, чтобы не навредить Тому, я оказалась избавлена: во владении моих предков было ещё и довольно мрачное здание в Старом городе. Шесть этажей над землёй (настоящий небоскрёб для своего времени!), три подземных, толстенные стены, в саму кладку которых были вплетены барьерные чары. Осталось довести всю эту радость до ума — и вуаля, можно штамповать что угодно буквально в промышленных масштабах. И я с энтузиазмом впряглась в работу, не подозревая, что уже очень скоро я начисто забуду и о бизнесе, и о зельях, и о фехтовании, на котором не пойми за каким дьяволом настоял сеньор Альмейда с Тариком вместе.              У меня в доме завёлся дуэнде. Это такие типчики, вроде домашних эльфов, но только своевольных, вздорных и очень шкодливых. Сеньор Альмейда предупреждал меня, дуру, что такой старинный дом, едва в нём снова начнёт пульсировать магия, неизбежно привлечёт дуэнде, но я тогда только легкомысленно отмахнулась. Подумаешь, домовик! Этим меня точно не испугать! И лишь столкнувшись с проблемой нос к носу, я поняла, насколько просчиталась.       Сначала пропал золотой котелок Тома: сын с энтузиазмом помогал мне готовить зелья, поэтому я, недолго думая, помчалась на магический рынок Тибидадо и накупила чаду лучшей утвари, какую смогла отыскать. И вот, котелок пропал. Мы с Томом и Герпием перерыли весь дом сверху донизу, но не нашли ровным счётом ничего. Я клятвенно заверила расстроенного сына, что мы непременно сходим на рынок и купим новый завтра, но… На следующий день у меня пропала целая десятилитровая бутыль экстракта аира! Точнее, бутыль была на месте, а вот экстракт будто кто-то выпил, не повредив при этом магической печати. Меня это здорово озадачило. Я никак не могла взять в толк, что за ерунда происходит. Не мог же котелок отрастить ноги и сбежать, а экстракт взять и испариться! Воровство и вовсе было исключено: без моего разрешения на территорию особняка не мог пройти никто, а если бы кто-то достаточно храбрый или безумный и рискнул бы, то ему пришлось бы туго. Мои предприимчивые предки нашпиговали своё жилище кучей довольно паскудных ловушек. Я их чувствовала, но не могла понять логики размещения: казалось, что их натыкали наобум, без логики и системы. Но Юджин, которому я пожаловалась на безалаберность своей семейки, сообразил мгновенно.       «Золотое сечение, — говорилось в сообщении. — Они, твои предки то бишь, использовали именно этот принцип. В наши дни — грандиозная редкость и анахронизм: никому не охота заморачиваться со всей этой хитровыгнутой математикой, но в старину его любили до судорог. И, судя по твоему описанию особняка, тебе открыта только четверть всей территории».       Предположение Юджина было логичным: особняк будто врос в седой, изъеденный ветрами, камень утёса. Что если в доме имелась какая-то потайная дверь, ведущая внутрь скалы? Чёртов умник Макнамара на основе каких-то головоломных расчётов даже посоветовал, где конкретно следует поискать проход. Он знал точно, что в математике я разбиралась, примерно, как жираф в трансфигурации. И я с упорством барана, таранящего головой железные ворота, принялась искать: обшарила нужную стену и так, и этак, и вдоль, и поперёк, с Герпием на шее, в одиночку… Даже собственной кровью помазала окаянную стену: читала ведь, что многое в древней магии было завязано именно на крови. Какое там! Результат был нулевым.       И теперь, стоя у этой самой стены, меня вдруг пронзила догадка: вдруг некто или нечто, повадившееся воровать в моём доме, пришло как раз оттуда, изнутри? Вдруг оно, это нечто, знает, как открывается проход? Меня прошиб озноб. Мне только неизвестной науке чертовщины не хватало! Стало страшно и неуютно. Бороться с врагом из плоти и крови, видимым и понятным, я худо-бедно, но могла. А что можно было противопоставить тому, чего ты не видишь и не понимаешь?..       Но сегодня страх сменился яростью. Эта поганая нечисть стащила мою любимую рапиру — с изящной плетёной чашкой, инкрустированной уникальными изумрудами, способными хранить и высвобождать магию по желанию хозяина!              — Ну, держись, сила ты египетская! — зло пригрозила в пустоту я. — Я тебя из-под земли достану, можешь не сомневаться! Достану, убью и снова в землю закопаю!       В ответ — или мне послышалось? — раздалось тоненькое зловредное хихиканье…       Не знаю, сколько бы я провозилась с поселившейся в особняке пакостью, если бы не Тарик Дилем, местный царь и бог волшебных палочек, радостно прискакавший ко мне за очередной партией зелья для обработки ядовитых пород древесины, вроде манцинеллы или церберы. Он моментально уловил моё состояние и… легко и непринуждённо выудил из меня суть проблемы.       — Драгоценная вы моя! Не нужно всё таскать в себе! А не то взорвётесь, как котёл! Вы сейчас похожи на нашего алькальда, дона Родриго, пусть живёт двести лет и все без ревматизма! Он вот точно, как вы, то таскался, как неприкаянный, то сидел и пялился в одну точку, будто там написаны все секреты мироздания, а то принимался маячить по комнате, словно его выпороли и сидеть он попросту не может! — эмоционально всплеснул руками. — А проблема, золотая вы моя, и выеденного яйца не стоила! Мамуры у него в саду завелись, видите ли, а нашему достопочтенному алькальду стыдно было признаться, что он и зелёного представления не имеет, как их, мамуров этих, выдворить! Так что излагайте, ласточка моя, суть проблемы.       Выслушав, Тарик буквально расцвёл.       — И всего-то? Дуэнде к вам нагрянул, солнце!       —Домовик? — от удивления я уронила челюсть почти до пола. — Но… почему он нас кошмарит? Домовики обычно прислуживают, а не пытаются свести хозяев дома с ума!       — Английские, может, и прислуживают, — развёл руками изготовитель палочек. — А к нашим дуэнде подход нужен! — назидательно поднял вверх указательный палец. — Им понравиться надо, договориться, подкупить…       Договориться?! С домовиком?! Подкупить?! Великий Салазар, кажется, у меня поехала крыша… Всё высокомерие истинной британки, впитанное с молоком матери, буквально вопило о том, что так не бывает, такого не должно быть! Волшебница — и вдруг лизать задницу какому-то домовику?!       Похоже, мои мысли читались на моём лице, как на магазинной вывеске, потому что Тарик поджал губы и предостерегающе покачал головой.       — Переступить через себя сложно, сеньора Салазар, — сказал он совершенно серьёзно. — Но вам точно стоит: пользу от дуэнде в доме невозможно переоценить, а вот если с ним не поладить, то ваш нахальный квартирант продолжит вас изводить. Избавиться от дуэнде крайне сложно, поэтому выбора у вас нету: вам придётся либо поладить с ним, либо сменить дом.       Сказанное Тариком меня буквально оглушило — с неотвратимостью и беспощадностью железного лома. На деревянных, негнущихся ногах я вышла в сад, где Том и его новый друг Кастор, сын живущих по соседству волшебников, играли в прятки с Геприем. Если честно, то я была рада тому, насколько быстро дети нашли общий язык. Социализация и умение общаться — навыки не менее важные, чем владение шпагой или палочкой. За сына я не опасалась: в компании Герпия и Кастора ему ничего не угрожало. Веласкесы, как я сумела выяснить, когда-то служили моим предкам. После того, как Салазары исчезли, их то и дело пытались уговорить переехать в город, но те отказывались, оставаясь рядом с домом покинувших их господ. Веласкесы верили, что кто-нибудь обязательно вернётся. Каковы были их изумление и счастье, когда в окнах старого особняка загорелся свет! Донья Изабелла, мама Кастора, побросав все свои дела, со всех ног помчалась к нам — знакомиться.              И теперь двое наших отпрысков, закусывая губы, чтобы не выдать своего местоположения непрошенным хихиканьем, нырнули под низкие ветви одного из старых тисов, чёрт знает в каком лохматом году выросших у забора. Герпий, свернувшись кольцами в траве и спрятав голову, честно отсчитал до десяти на парселтанге и только тогда приступил к поискам. Конечно, селестрий подыгрывал детям, ведь ему ничего не стоило их найти, достаточно было ощутить их эмоции и направление. Карапузы, в свою очередь, тоже это понимали. Но ведь никто не запрещал просто получать удовольствие от игры, верно?       Дав знак Геприю проследить за детьми, я юркнула за ворота. На лоб тут же упала кровавая кисточка каллистемона. Мне ещё в прошлой жизни нравились эти австралийские красавцы, похожие на алый фейерверк, но тут они, не знавшие руки садовника, разрослись до какого-то форменного непотребства. В который раз мысленно поклявшись себе взяться за сад, я решительно вышла на дорогу, что крупными кольцами змеилась к подножию горы. Мне нужна была помощь. И кто, если не донья Изабелла, мог мне подсказать, как быть с дуэнде?       Не успев сделать и пары шагов, я лоб в лоб столкнулась с той, кого искала.       — Здрась, сеньора Салазар! — весело поприветствовала меня сеньора Веласкес и отсалютовала тяжеленным горшком с молоком. — А я вот вам молочка… — женщина осеклась на полуслове, пристально всмотрелась в моё лицо и участливо спросила: — Что у вас приключилось?       — Дуэнде, — тяжело уронила я. — И я без малейшего, что с ним делать!       — Это же прекрасно! — просияла донья Изабелла. — Просто подарок небес!       — Он вещи ворует, — совсем по-детски пожаловалась я.       — Ворует! — энергично кивнула сеньора Веласкес. — Потому что так он хочет привлечь ваше внимание. Вам всего-то и надо, что поговорить с ним. Раз уж он сходу не спалил особняк, значит, вы ему приглянулись. Поздоровайтесь там, спросите, как звать вашего гостя — в общем, всё как у людей!       — Как у людей… — эхом отозвалась я.       — Ага. А ещё для верности плесните молочка в стакан. И рюмашку хереса, не повредит.       — Донья Изабелла, может, вы…       — Не могу, уж не серчайте, — женщина поняла мою даже не высказанную до конца просьбу. — Первый контакт с дуэнде — дело деликатное, даже, я б сказала, интимное, — моя безумная фантазия настолько живо изобразила степень этих самых деликатности с интимностью, что захотелось проблеваться. А потом помыться. Желательно, раз сто. — Да не переживайте вы так, всё у вас получится! — по-своему истолковала моё замешательство сеньора Веласкес. — А ежели чего, то потом вместе обмозгуем, как и почему оно могло пойти не так.       И с этими словами женщина шустро покатилась вниз по склону.       А я так и осталась торчать у ворот дома, тупо разглядывая овец, что паслись на склоне. Интересно, на что я надеялась, решив попросить помощи у сеньоры Веласкес? Что она опровергнет слова Тарика? Что наш мастер палочек, бербер по происхождению, мог чего-то не знать? Глупости. Его семья живёт в Каталонии веками. И, раз уж они оба — и донья Изабелла, и Тарик — озвучили ровно одно и то же, значит, у меня не осталось выбора. От этого понимания меня снова передёрнуло: ну как, как я буду общаться с домовиком?! Это всё равно что со стеной разговаривать! Шизофрения, настоящая шизофрения!       «Бэ-э-эзумие!» — подтвердила мои мысли одна из овец.              Безумие, согласилась я. Безумие… Безумие? Минуточку! Я всегда старалась размышлять здраво. Не всегда получалось, порой семейная горячность брала верх, но я старалась. Почему же меня так накрыло сейчас? Почему предстоящий разговор с домовиком, как равной с равным, вызываем у меня такое отторжение? Папашино воспитание? Может быть. Он ведь нам с детства с Морфином талдычил о том, что домовики — рабы, достойные внимания волшебника не более, чем муравьи под ногами. С другой стороны, он и магглов мерзостью называл. Но если вопрос о степени мерзости магглов я поставила под сомнение (к сожалению, мерзавец — не расовая или видовая принадлежность, это состояние души), то его сентенцию о домовиках приняла безоговорочно. Почему так случилось?       Машинально толкнув кованые массивные створки ворот и даже не почувствовав их привычной тяжести, я медленно, как сомнамбула, пересекла двор и опустилась на крыльцо. Дилемма о домовиках и магглах так и не отпускала. Какая для меня-ребёнка, в сущности, была разница? Отец и тех, и других обзывал в таких выражениях, что даже черти в аду покраснели бы от стыда. Может, я что-то упустила? Копание в собственной памяти дало немного: кроме злости на отца и брата (меня бесило даже воспоминание о них!), я нашла сущую малость. Едва заметное отличие. Говоря о магглах, отец буквально источал вокруг себя ненависть и презрение, такие мощные, что, казалось, их можно было разрезать ножом. Домовики же не вызывали у отца вообще никаких эмоций. Тотальное ледяное равнодушие. Интересно, это подсказка или попытка выдать желаемое за действительное? Руки помимо воли потянулись за картой Дрейка. Если и существует в этом мире человек, способный найти ответ на любой вопрос, гений, что может любой ерунде дать имя и логическое обоснование, то, кажется, я знаю оного такого.       Гений не заставил себя ждать.       «Равнодушие нашего брата к домовикам объяснимо: эти создания встраиваются в магическую архитектуру дома. Ты ведь в курсе, что в нищей хибаре домовик не заведётся? Причина как раз в том, что в хибарах отсутствует архитектура магии как класс, и встраиваться, соответственно, некуда. Но не суть. Домовые эльфы моментально попадают в своего рода колдовскую орбиту волшебника, на которого заточена архитектура, — на хозяина дома. Сам маг их воспринимает как, к примеру, собственную руку. Он её чувствует, но, в общем-то, не особо задумывается о том, есть у него рука или нет до того момента, пора не порежется. Отсюда и равнодушие».       «Не знала, — честно ответила я. — Но какой резон самим домовикам лезть в этакую каторгу?»       «Нашла магизоолога! — я даже через пергамент карты чувствовала шутливое возмущение Юджина. — Я никогда не загонялся особенностями физиологии домовиков, но, если слухи не врут, они, вроде бы, от соединения с архитектурой магии кайф ловят. Как наркоманы. А рабство воспринимают как плату за удовольствие».       «Мазохисты, — резюмировала я. — А про дуэнде ты что-нибудь знаешь?»       «Немногое. Эти ребята не просто встраиваются, они изменяют архитектуру магии. Если ты найдёшь с таким товарищем консенсус, то удивишься, как он преобразит дом — и не только в бытовом смысле. И кстати: как оказалось, о космических кораблях я почти не пошутил, — я отчётливо представила смущённую улыбку друга, находившегося за многие тысячи миль. — Только не спрашивай, что я курил, раз такое увидел. Короче, смотри».       На пергаменте начало само собой формироваться изображение. Я буквально окаменела: на форзаце карты был изображён истребитель. Лучший из всех, что производило человечество — как минимум, в моей прошлой жизни. F-22 Raptor. Или нечто, до жути на него похожее: тот же острый, как клюв, нос, те же широкие треугольные крылья. Больше ракета, чем самолёт.       «Это что вообще?» — решила поиграть в дурочку я: сложно было бы объяснить даже другу, откуда мне известно, что передо мной.       «Самолёт, конечно!»       «Самолёт?! Это больше смахивает на иллюстрацию к книге Эдгара Берроуза! Насколько эта хреновина меня разорит, а?! И ты уверен, что эта штука вообще взлетит, умник?!» — немного начальственного рыка, замешанного на недоверии и скупердяйстве, тоже не повредит. Нет, я говорила про карт-бланш, не спорю, но кто бы мог подумать, что этот псих Макнамара додумается до сверхзвуковой авиации?!       «Уверен. Но тебе вряд ли будет интересно, что такое турбореактивный двигатель, правда? И что такое композитные материалы, над которыми мы сейчас работаем, так что давай мы тебе продемонстрируем уже конечный результат, идёт? И да, «мы» — потому что я нанял пару башковитых ребят. Стоить она, конечно, будет до хрена и ещё немного, но результат превзойдёт даже самые смелые ожидания».       «Ладно, допустим, эта хреновина и правда взлетит, — я решила спустить на тормозах реплику друга про новых сотрудников: осторожный Макнамара всех раз по сто перепроверил, прежде чем допускать до новых разработок. Равно как и стоимость проекта: если Юджин в нём уверен, то и мне переедаться не стоит. — Но… это не просто прыжок выше головы, это вылет в стратосферу. Как пилотов учить без риска для жизни и техники? И как проводить испытания, чтобы появление такого рода вооружений оставалось сюрпризом для… ну, пусть будет «соседей по карте»? Такая разработка точно заинтересует их разведку!»       «Вот только не надо держать меня за идиота! — не выдержал Юджин. — Над тренажёром мы тоже работаем. Гитлер и его прихвостни и правда могут стать проблемой, но не сейчас. Их этот Абвер пока не представляет угрозы: слишком мал штат. Над ракетной программой Германии будет работать действительно гениальный мужик, но он даже не начал работу над своей диссертацией, так что до того, как появится реальный риск, что по нашим аэродромам что-то прилетит, ещё где-то лет восемь-десять».       Я мрачно усмехнулась. Значит, и тут над ракетами нацистов будет работать Вернер фон Браун. Может, попытаться переманить? Посулить гигантский оклад, защиту или что он там ещё может попросить?       «А его имени ты, случаем, не знаешь?»       «Знаю, но тебе даже под угрозой Убивающего не скажу: ты ведь сразу туда сунешься! — Макнамара абсолютно точно понял причину моего интереса. — Вот кто из нас двоих на голову ушибленный, а?! Ракеты — чёрт бы с ними! Я что-нибудь придумаю. Проблема в другом: волшебники. Я не знаю их точного количества в политической верхушке Германии, маги появились в моих видениях всего неделю назад. Но то, что они всё держат под контролем и что именно они дёргают за все ниточки, лично у меня не вызывает сомнений».       Мне оставалось только разводить руками и шипеть проклятия. Если в прошлой жизни наличие на службе у Рейха всяких шарлатанов, косивших под магов, оправдывалось ушибленностью немецкой верхушки мистицизмом, то тут дело и правда принимало угрожающий оборот. Надвигавшаяся война пугала меня до чёртиков, но что могла сделать молодая волшебница, пусть хоть сто раз богатая, но без связей и боевого опыта? И с ребёнком на руках. В случае же моей кончины — из-за собственного, стоит отметить, скудоумия — Тома ждала очень незавидная судьба: его наверняка сплавили бы в детский дом. Едва ли местным властям он хоть сколько-нибудь интересен. Мою же смерть сын неизбежно воспринял бы как предательство. Итог — замкнутый, озлобившийся на весь мир волшебник. Ужас!       Странно, но отвлечённый трёп о самолётах и Вернере фон Брауне пошёл мне на пользу: напряжение испарилось, вернулась способность мыслить трезво и чётко. Я даже смогла себя убедить, что в особняке хозяйничает не домовик, а какой-то родственник наших гоблинов. Забавно, но гоблина мой рассудок шустро встроил в общую картину: как-никак, эти создания никогда не были особо дружелюбными с людьми, даже воевали с волшебниками. Так с чего бы моему квартиранту быть паинькой?       Потянувшись до хруста в суставах, я поднялась и прошла в дом. Так, и где же начинать общаться с поселившимся у меня чудом-юдом? В холле, больше похожем на легендарный Колизей — как размерами, так и дизайном? Нет, не годится. Мой личный кабинет? Тоже отпадает: в этом помещении я автоматически буду чувствовать себя в более выгодном положении и вести себя соответственно. Ни о каком равноправии и речи быть не могло. В итоге я, решив не ломать себе голову, прошла в гостиную и, приманив бутыль хереса в компании изящных бокалов, на мгновение застыла без движения. Как начать разговор? Что мне вообще говорить?       — Эмм… Привет. Думаю… мы не так начали знакомство, поэтому предлагаю закопать куда подальше топор войны и начать с чистого листа, — я и не заметила, как мой голос зазвучал уверенно, а слова потекли плавно и непринуждённо. — Как зовут меня, вы, полагаю, знаете, но лучше представлюсь ещё раз. Меня зовут Прозерпина Салазар. Надеюсь, мы найдём с вами общий язык и взаимопонимание и начнём обоюдовыгодное сотрудничество. И простите, что назвала «силой египетской»!       — Откуда ты знаешь, bonita, вдруг я и правда египетский? — хихикнули откуда-то сверху.       Я подняла голову. На одном из цветков золочёной люстры-венка сидел… человечек. Маленький, росточком не больше пикси, с тёмными курчавыми волосами и роскошной бородой, одетый в алый кафтан, чёрные штаны и ботфорты, сделавшие бы честь любому ковбою, он внимательно изучал меня хитрыми чёрными глазами-бусинками, подбрасывая вверх шляпу с пером. Ничего общего с привычным мне домовиком человечек не имел.       — А чего ты притащила эти напёрстки? — дуэнде кивнул головой на бокалы. — Тут нужна нормальная тара, а не эти финтифлюшки.       Миг — и человечек испарился, чтобы тут же появиться вновь. С собой он тащил здоровенный пивной кубок и… чашу Пуффендуй.       — Я знаю, что умеет эта штучка, bonita. И готов к сотрудничеству и дружбе. Вопрос в том, готова ли ты.       … К моему удивлению, Том быстро поладил с дуэнде, который, несмотря на восхитительный характер сварливого деда и замашки заправского гангстера, носил жизнеутверждающее имя Сальвадор. Он щелчком пальцев создал потрясающий брауни, любимое лакомство моего ребёнка, чем сразу расположил к себе Тома. А затем буквально из воздуха выудил золотой котелок сына вместе с другим котлом. Каменным, с выщербленным боком, очень серым и очень неказистым. Но странное клеймо под самым горлышком говорило о том, что у этой штуки долгая история.       — Видишь ли, ниньо, этот котёл очень и очень древний, — подтвердил мою догадку дуэнде, загадочно понизивший голос специально для расстроенного Тома. — Им владел один очень могущественный волшебник. Говорят, будто котелок предназначен для того, чтобы создать Панацею — зелье от всех болезней.       — Вот это да! — у Тома загорелись глаза. — А почему никто не смог? Потому что если бы смог, то люди бы ни болели, правда?       — Думается мне, для этого нужен недюжинный дар зельевара, — пожал плечами Сальвадор. — Предыдущие хозяева этой вещички ничем таким похвастаться не могли. А вот ваша семейка — это другое дело!       Я задумчиво поджала губы. В то, что эта штука способна выдать Панацею, я не поверила. Но то, что в котле клокотала древняя магия, у меня сомнений не вызывало: я кожей чувствовала исходившую от каменных стенок мощь. Конечно, можно было выяснить всё напрямую у Сальвадора — вернее, у его разума, — но я решила отложить диалог на потом. Во-первых, лезть в мозги к друзьям — это низко даже для такой мерзавки, как я, во-вторых, даже один бокал хереса (от пивной кружки я благоразумно отказалась) повлиял бы на точность работы, которая в легиллименции крайне важна. А в-третьих, я точно знала: дуэнде не подсунул бы Тому что-то опасное. Чем бы этот котелок ни был, с ним можно было иметь дело.       Лишь поздно вечером, когда уставший Том, упрямо продолжавший сидеть на диване в гостиной, всё же отключился, слушая очередной рассказ Сальвадора, по части которых наш дуэнде оказался большим мастером, я решила его расспросить поподробнее. О котелке, о доме… обо всём.       — Что до котелка, хозяйка, то я и правда не знаю, что он может на самом деле. Единственное, что известно доподлинно — это то, то первым документально зафиксированным владельцем этого артефакта был барон Жиль де Рэ. Может, он сам и распространил легенду о Панацее.       Услышав имя легендарного соратника Жанны Д’Арк, я расслабилась. Та чушь, которая закрепилась в маггловских россказнях, не имела никакого отношения к действительности. Да, барон был тёмным магом, но никогда — врагом себе. Осторожный господин де Рэ не создал бы ничего, что могло бы навредить ему или его близким. По одним данным, барон сбежал из Франции в Испанию и умер где-то в Галисии в возрасте ста сорока лет. По другим — Синяя Борода до сих пор жив. В общем, слухи о его смерти оказались сильно преувеличены, как написал когда-то Марк Твен. Почему же тогда барон, если верно второе предположение, расстался с котелком? Да кто ж его разберёт. Проиграл, потерял, подарил наследнику! В любом случае, расстался Жиль де Рэ с артефактом легко и, скорее всего, по своей воле. Значит, им можно пользоваться, а со скрытыми свойствами я разберусь на досуге.       — А вот с домом история поинтереснее, — продолжил между тем Сальвадор. — Пойдём, хозяйка, покажу чего. И чудика своего чешуйчатого прихвати — не помешает.       Герпий в ответ шикнул пару ругательств в адрес дуэнде — не хотел оставаться в долгу за «чешуйчатого чудика».       … Да, наверное, уже очень скоро я вообще разучусь удивляться: Сальвадор притащил нас как раз к той самой стене, над которой я столько времени шаманила, хоть и без особого толку. Не удивило меня и то, что с нас с дуэнде потребовалась кровь, а с Герпия — яд, чтобы открыть проход. Но то, что оказалось по ту сторону стены… Я ожидала увидеть что угодно: заброшенную алхимическую лабораторию, склад с зельями, да хоть пыточную, в конце концов! А что? Самое то для жестоких, если слухи не врали, тёмных магов! Но, когда старинная каменная кладка пошла рябью, словно состояла из воды, и разъехалась, как дверь на фотоэлементах из моей прошлой жизни, и вспыхнул мягкий свет, по ту сторону оказался огромный… туннель. Исполинские стеллажи, битком набитые книгами, неподвижными часовыми застыли в безмолвном напряжении. Казалось, сделай я всего один шаг, который не понравится этим исполинам, как они встрепенутся, восстанут от многовековой летаргии и уничтожат незваную гостю. Я сделала шаг вперёд, взглянула вниз и едва не упала: у моих ног буквально разверзлась бездна. Те же идеально ровные ряды стеллажей, вершины которых терялись в непроглядной темноте. И те же полчища книг, притаившиеся на бесконечных полках. Словно зеркальный лабиринт. Но, присмотревшись, я поняла: не отражение. Разные корешки книг, разные инкрустации длинных поездов стеллажей, даже дерево, из которого те были изготовлены, кажется, отличалось. Я сделала ещё один шаг, опасливо косясь на прозрачный… пол? Дорогу? Чёрт его знает, как это назвать. Да и из чего эта самая дорога сделана, тоже не совсем понятно. Точно не стекло: я проверила. На ощупь — ничего общего. Скорее, материал — это что-то вроде абсолютно прозрачной резины. Снова глянув вниз, я содрогнулась: в шаге от меня дорога заканчивалась и начиналась пропасть. Осторожно, словно пытаясь войти в ледяную воду — далеко выбросив ногу и носком пробуя поверхность — я сделала полшага. Удивительно: «резина» шустро устремилась за моей стопой. Ага, значит, упасть мне эта штука не позволит, даже если очень постараться.       Прищурив глаза, я уставилась вглубь туннеля. Интересно, как далеко он тянется? Может, превратиться в птицу и проверить? Нет, глупость. Ещё заблужусь — вот будет умора. Поэтому, не придумав ничего лучше, я просто поплелась вперёд по живой дорожке.       — Я смотрю, хозяйка, у тебя куча времени! — хихикнул оккупировавший моё правое плечо Сальвадор. — Ты такими темпами будешь топать ещё месяц!       — А что ты предлагаешь? — пожала плечами я. — Я, конечно, могу сделаться птицей, но тогда, боюсь, вы меня будете искать вдвое дольше!       — Так ты прикажи этой штуке, — дуэнде выразительно мотнул головой в сторону дорожки, — шевелиться в темпе сарабанды! А то ползёт, как пьяная змеюка!       — Госпожа, — взмолился Герпий. — Спросите у этого бандита, что ему такого плохого сделали змеи? Чуть что — сразу змеи виноваты!       Хохолок селестрия словно выцвел, приобрёл пепельно-серый оттенок. Змей явно был расстроен.       — Сожрать меня попыталась одна гадина ползучая! — выслушав мой перевод, эмоционально всплеснул руками дуэнде. — Здоровая такая, метра три будет! И глазища эти немигающие! И узор зигзагом во всю спину! Тьфу, мерзость! Как вспомню, так вздрогну!       — Ну он даёт! Не все змеи одинаковы! — возмутился Герпий. — Я, вообще-то, селестрий! И я разумен на уровне людей! А ему не повезло встретиться с какой-то безмозглой степной гадюкой!       — Я ж откуда знал, как звалась та змеюка и чем от кого она отличалась! Она, знаешь, как-то не представилась, а просто пасть свою разинула и — хвать! Я чуть увернулся!       Пытаясь помирить своих помощников, я не заметила, как остановилась. Меня прострелила очень противная догадка.       — Госпожа? — насторожился Герпий?       — Хозяйка? — это уже Сальвадор. — Чего стряслось?       — Я только сейчас поняла, что, если прикажу дорожке шевелиться, то потом неделю не смогу встать, — тяжело вздохнула я. — Это же чёртов транспорт!       — И правда, транспорт, — согласился дуэнде. — А тебе принципиально тащиться в самый конец библиотеки? — Я только кивнула. — На кой чёрт оно тебе спёрлось?       — Чтобы иметь представление хотя бы о размерах и площади.       — Пф! Всего-то? Так я тебе мигом всё организую!        С этими словами дуэнде выставил перед собой ладони и сделал какое-то странное движение — будто попытался толкнуть воздух. С кончиков его длинных пальцев сорвалась упругая бледно-голубая дуга, мигнула, рассыпалась мириадами сверкающих искорок и исчезла. Но почти тут же искорки начали возвращаться, втягиваясь в ладони Сальвадора, как пылинки в мощный промышленный пылесос. Сальвадор звонко щёлкнул пальцами — и буквально в шаге от меня начало формироваться трёхмерное изображение, похожее на знакомую мне по прошлой жизни голограмму. Через мгновение перед моим изумлённым взглядом раскинулась копия библиотеки в миниатюре.       — Ну вот! — в голосе дуэнде сквозило могучее самодовольство. — Пять квадратных километров площадь; количество томов я тебе не назову, но…       — Погоди-ка, — перебила я Сальвадора. — Это ещё что за чертовщина?       Я спешно ткнула пальцем в «голограмму», туда, где за библиотекой мерцал странный куполообразный пузырь. Абсолютно пустой… или непроницаемый для «эхолокации» дуэнде? Будь я одна, то едва ли бы насторожилась от наличия в доме скрытой комнаты: таких помещений хватало в каждом жилище магов, даже в нашей жалкой лачуге. Но у меня сын! Вдруг Том попадёт туда? Вдруг заблудится, а я и знать не буду, как его искать! Тем более, что, если верить «голограмме», помещение за библиотекой превосходило последнюю в размерах раз в двадцать!       — Не волнуйтесь, госпожа, — прошелестел Герпий. — Что бы там не находилось, оно вполне безопасно: я не чувствую исходящей оттуда опасной магии, только стандартные для нашего дома охранные чары.       — Там ничего нет, хозяйка, — отозвался и Сальвадор. — Я ещё раз проверил: пространство за библиотекой пустое. Уж не в курсе, чего такого планировали туда засунуть ваши предки, но, видать, не успели.       Я с облегчением выдохнула, свернула в одну из секций и остолбенела. На полках лежали какие-то разноцветные свёртки. Осторожно сняв один из них, я развернула ткань… и едва не выронила содержимое. Внутри оказался довольно толстый свиток из тонко выделанной кожи, написанный на санскрите! Проклятье! Как я об этом не подумала! Тут же всё будет на древних языках, которых не знает никто из ныне живущих! Я провела кончиками пальцев по заглавию, начертанному на коже свитка, когда почувствовала, что нечто буквально проломило мой ментальный блок, как танк картонную стену. В глазах потемнело, в ушах возник высокий комариный писк. А когда всё закончилось… «Махабхарата», — прочла я заголовок и присвистнула. Вот это ничего себе! Получается, кто-то из моих предков не поленился обработать всю эту кучу томов магией, чтобы новые поколения имели возможность их прочесть! Теперь многое встало на свои места — даже то, почему библиотеку спрятали настолько надёжно. Я держала в руках настоящее сокровище. Полагаю, таковым оно было даже в те древние времена, когда Пиренейский полуостров захватили арабы, которые были настоящими варварами, в отличие от моих просвещённых предков: махать мечом или из лука стрелять завоеватели умели, но они совершенно не представляли себе ценности той же «Махабхараты» или поэм Овидия.       — Кажется, я и правда нашла пещеру Али-Бабы, — не обращаясь ни к кому конкретно, выдохнула я.       — Чего говоришь, хозяйка? — удивился Сальвадор. — Я ни хрена не понял!       — Я клад нашла, — повторила я по-испански и задумалась.       Значит, я могу не просто читать книги на давно мёртвых языках. Неизвестная магия позволяла автоматически выучить тот или иной язык, но, если не вернуть читавшего «в реальность», он продолжит говорить и думать на языке условного «Эпоса о Гильгамеше». Интересный побочный эффект. Я точно найду ему применение, но пока…       Я вприпрыжку понеслась вдоль рядов, хватая книги и свитки наобум, и остановилась лишь тогда, когда перестала видеть, куда иду.       — Госпожа, не жадничайте, успеете вы всё прочитать, — посоветовал Герпий.       Я согласно кивнула и направилась к выходу, попутно вчитываясь в латинское заглавие лежавшего сверху свитка. «Каэтана Салазар-и-Оливейра», — гласила надпись. Интересненько. Думается, я нашла либо дневник, либо ещё какие-то записи одной из моих пращуров. Значит, решено. С этого свитка я и начну.       

      

***

      

      — Тысяча чертей! Чтоб вас дракон отымел, сеньор Линарес!              Донья Прозерпина растянулась на мокром газоне внутреннего сада родового имения Салазаров. Стройная, гибкая, с зажатыми в руках парными рапирами, она походила, по мнению Родриго, на богомола, которого энтомолог пришпилил к сукну своей коллекции. На самку богомола, если быть точным. Ту самую, что после спаривания неизбежно оторвёт самцу голову. Или после спарринга и только вербально. Чем, собственно, сеньора Салазар успешно занималась, костеря беднягу Мигеля на чём свет стоит. Подняться на ноги ей не позволяло её же собственное изобретение. Неуёмная жажда знаний и могучее желание стать сильнее закономерно привели молодую волшебницу в библиотеку её родового имения, где эта энергичная сеньора раскопала какой-то то ли трактат, то ли сборник, битком набитый нереализованными разработками и гипотезами её предков. Среди прочего в руки доньи Серпины, как удачно сократил её имя Тарик («А что такого, любезные мои? На «serpiente» ведь похоже! — воскликнул тогда мастер палочек и, не найдя поддержки ни у Мигеля, ни у Родриго, обратился к самой сеньоре Салазар. — Донья Прозерпина, бриллиант души моей, скажите вы этим чурбанам, лишённым чувства прекрасного! Я же вижу, что вам понравилось. Я прав или я прав?»), попало зелье, на котором кто-то из предыдущих поколений Салазаров поставил крест. В теории этот состав должен был создавать вокруг принявшего его мага непроницаемый щит, которому нипочём любые атаки —как магические, так и физические. Но, видимо, он чего-то не учёл и получил в итоге непонятную и крайне стойкую чертовщину, блокирующую не только атаки, но и действия самого волшебника. Тот не мог в принципе ничего — даже есть, пить или спать! По истечении некоторого времени маг, отважившийся принять это варево, неизбежно умирал — медленно и мучительно. Донью Серпину новая разработка страшно увлекла: эта женщина вообще получала почти чувственное удовольствие от сложных задач. И плевать она хотела с колокольни Саграда Фамилия (если этого монументального монстра хоть когда-нибудь достроят), что не зря её предки похоронили проект зелья под сукном. Сеньора Салазар долго возилась с этим зельем, наплевав на все попытки себя отговорить, и спустя полгода её поистине чудовищное терпение было вознаграждено. «Я, черепаха такая, могла бы и побыстрее разобраться — рвала на себе волосы донья Серпина, когда у неё наконец-то всё получилось. — Всего лишь надо было заменить пару каталонских ингредиентов британскими эндемиками, нарезать их иначе и сменить алгоритм помешивания!» Но на щите сеньора Салазар не остановилась. С помощью чар она смогла заставить щит добавлять вес за каждый порез, который ей наносил Мигель во время занятий. Мелкая царапина — сто граммов, смертельный укол — почти сотня кило. И теперь именно эта сотня висела на животе доньи Серпины, которая, пока Родриго «обнулял» чары и устанавливал новые, могла только лежать на траве и изрыгать проклятия.       — Не бранитесь, — пожурил её Мигель, разминая плечи: несмотря на всё его мастерство владения шпагой, сеньора Салазар умудрилась наградить своего наставника парой десятков лишних килограммов.       — Миллион чертей! И чтоб вас дракон сначала пожевал, выплюнул и только потом отымел! — улучшила ругательство молодая волшебница. — С чего вдруг?       — Не пристало даме сквернословить, — отрезал алькальд.       — А сами? — не унималась донья Серпина. — Да от ваших бесов, чертей и шлюх уши свернутся в трубочку даже у портового грузчика!       — Оба не бранитесь, — вмешался в спор Родриго и взглянул на часы. — Тем более, что с минуты на минуту к нам пожалует гость.       — Гость? — удивилась донья Серпина, с остервенением разминавшая плечи.       — Вы говорили, что занимаетесь разработкой средства от ликантропии…       — Говорила! Но разработка заглохла! — всплеснула руками сеньора Салазар. — Для дальнейших исследований мне нужен живой вервольф!       — Именно поэтому я имел наглость пригласить одного местного гранда. Полагаю, он сам введёт вас в курс дела.       В ту же секунду со стороны ворот послышался перезвон колокольчиков, складывавшийся в мелодию, показавшуюся Родриго знакомой. Но мысль исчезла, так и не успев принять хоть какие-то понятные очертания: донья Серпина открыла ворота.       — Добрый день. Сеньора Прозерпина Салазар, если я не ошибаюсь? Меня зовут Хайме Альварес. Не знаю, удосужился ли мой добрый друг, сеньор Альмейда, сообщить вам о моём визите, но…       — Вам нужна моя помощь, — закончила за визитёра донья Серпина и сделала шаг в сторону. — Проходите. Я постараюсь сделать всё, что в моих силах.       … За то время, что они не виделись, старина Хайме сильно сдал. В тёмных волосах густо проступал серебристый иней седины, морщины сделались резче, под глазами залегли тёмные тени. От некогда горделивой осанки — предмета зависти всех местных танцовщиц — не осталось и следа: Хайме сутулился, как гриф-стервятник. К тому же, он носил исключительно чёрное, что лишь усиливало сходство с грифом.       Донья Серпина, разместив визитёров в гостиной, зачем-то умчалась на кухню. В ответ на полный недоумения взгляд Хайме Родриго лишь пожал плечами и помотал головой — мол, даже не спрашивай. И правда, что этой взбалмошной сеньоре понадобилось на кухне, раз есть дуэнде? К слову сказать, помощник доньи Серпины не дремал: на низеньких столиках появились сначала изящные тарелочки в форме листьев, затем возникла целая батарея пузатых графинов, потом как из рога изобилия посыпались блюда с закусками: тапас, бандерильи, альмогроте, пинчос, начос… Да этим всем великолепием можно не то, что троих мужчин — целый полк легко накормить!       Сама гостиная претерпела радикальные изменения. Сеньора Салазар без малейшего сожаления избавилась от древней — громоздкой и неудобной — мебели, старый пол заменила наборным паркетом всех оттенков красного, седой камень стен скрывала изящная отделка, что сделала бы честь любому королю. Донья Серпина даже картинами разжилась! Правда, кто на них обитал, оставалось пока загадкой: жители полотен не спешили показываться. На смену той жуткой пародии на мебель пришла современная, хотя и с налётом старосветской роскоши: широкие оттоманки, кресла, в которые можно с комфортом усадить не одного, а минимум троих человек, широкие, тяжёлые, но изящные каменные столики на львиных лапах, которые молодая волшебница заколдовала так, чтобы те бегали за гостями!       — Прошу прощения за задержку, господа, — в комнату неслышно вошла донья Серпина, перед которой плыл поднос с четырьмя чашечками, источавшими душераздирающий аромат кофе с восточными специями. — Но без кофе, особенно для вас, дон Хайме, разговор превратился бы в мучения: ваш хронический ларингит вряд ли обрадуется длительному напряжению связок.        Чашки, взвившись со своего насеста, важно покружили в воздухе и мягко приземлились на столики.       — Святые мантикоры! — сипло выдохнул Хайме. — Вы добавили огненный рамбутан?       — Добавила, но только вам: этот фрукт входит в состав лекарства. Простите за прямоту, но ваше горло и сутулость — звенья одной цепи. Последствия болезни Сингха-Дженнера, если я не ошибаюсь, которую вы наплевательски оставили без лечения?       — Кого болезнь? — удивился молчавший до этого Мигель.       — Сингха-Дженнера, — повторила сеньора Салазар. — Это что-то вроде полиомиелита, но более агрессивного, не делающего скидок на возраст и… в общем, эта зараза предпочитает магов.       — Но… как же Анхель? — с ужасом в голосе спросил Мигель.       — А, дон Анхель, как я понимаю, и есть наш пациент? — уточнила сеньора Салазар. Родриго отметил, что женщина тактично не стала называть сына Хайме оборотнем или ликантропом. — Всё объяснимо: таких, как он, болезнь Сингха-Дженнера не берёт. Только не спрашивайте, почему: у меня слишком мало данных. Дон Анхель — единственный живой пример, остальные описаны в хрониках или поэмах, — донья Серпина презрительно поморщилась. — Уйма метафор и никакой полезной информации!       … Сеньора Салазар ещё около часа выпытывала у Хайме все подробности течения болезни, умело обходя историю заражения. То ли щадила чувства сеньора Альвареса, то ли ей это было не интересно, ведь подобные истории похожи, как близнецы: атака оборотня, инфицирование, жизнь по откос.       — Испытывать непроверенный препарат непосредственно на доне Анхеле я не имею права: я не изверг, — услышав всё, что её интересовало, заключила донья Серпина. — Поэтому предлагаю следующий вариант: испытания in vitro. Но для этого мне понадобится кровь вашего сына, дон Хайме. Точнее, три пробы: примерно за сутки о трансформации, через сутки по окончании криза и непосредственно в процессе. И без Волчьей отравы: мне нужна чистая клиническая картина, во всей её кошмарной естественности, если можно так выразиться.       … — Хайме, если донья Прозерпина сможет вылечить Анхеля, ты вернёшься в Барселону? — много позже, уже сидя в мэрии, уточнил Родриго. — Каталонским волшебникам нужен связующий центр, ядро, способное их сплотить. Я смогу какое-то время отвлекать Мадрид, но существует высокая вероятность того, что в скором времени кто-то воспользуется смутой. Вероятнее всего, военный. И тогда мы получим совершенно бесчеловечного людоеда, одержимого властью: из военных получаются хреновые политики.       — Не если, а когда, — с расслабленной улыбкой откликнулся Хайме. — Завтра мы возвращаемся: донья Прозерпина точно справится, я в этом уверен.              

***

      

      Резким движением руки поправив торчащий локон, который так и норовил попасть в глаза, Винда задержала дыхание, дабы уловить каждое слово, что произносит мужчина за этой тяжелой дверью. Праздное любопытство — не её порок, и приказы Геллерта были для нее были неоспоримы. Но… сейчас она не могла совладать с собой. Когда Господин посреди ночи вызвал её, велев привести к нему ботаника, она была в замешательстве. Что же приключилось такого, раз потребовался специалист по растениям? Проглотив все вопросы, что так хотелось задать, Розье немедля исполнила желание своего хозяина. Он ведь расскажет ей позже, верно? Винда — его вернейшая последовательница, он никогда не хранил от неё секретов. Она была доверенным лицом. Единственной, кто был настолько близок к Геллерту.               Притащив пухлого и неуклюжего мужичка, Винда уже собиралась расположиться в одном из кресел, как её попросили выйти. Причём, попросили весьма резко. По сути, вытолкали взашей. И так продолжалось из раза в раз. Бесполезные ботаники сменяли один другого, покидая дом с виртуозно подчищенной памятью. Если первый раз Винда стоический держалась, борясь с соблазном подслушать, сейчас же внаглую грела уши. Мать избила бы её розгами за такое поведение, но сейчас она тихо лежит себе в могилке.       Винда ненавидела эту женщину. Назвать это существо матерью не поворачивался язык. Детство проходило в ожидании новой порции ударов плетью или розгами. Эта травма оставила настолько глубокий шрам, что любая картина воркующих матери и ребенка вызывали приступ тошноты. Розье никогда не хотела семьи. Она бы не стала хорошей матерью. Не смогла бы.       Аристократическое и деспотичное воспитание родителей оставило на сердце ноющие раны, что время от времени давали о себе знать. И только рядом с одним человеком она обретала покой.       Геллерт.       Мудрый и сильный лидер. Он видел в людях ту самую «искру» и умело манипулировал ею. А что? Для того, чтобы вести за собой стадо, нужно его увлечь.       Каждое его движение вызывало в ее душе чуть ли не щенячий восторг. Он делился с ней планами на будущее и мыслями. Он видел в ней то, что не разглядели её собственные родители. Но в данный момент он закрыл дверь прямо под носом Розье, скрывая свои переживания и намерения. Да, именно переживания. В ту ночь, когда Господин призвал её, он был возбужден. Его взгляд метался с одного угла в другой, а рядом плавала чаша омута памяти. Но Винда никогда не была дурой, она все поняла: её повелитель увидел будущее.       Она сильнее прильнула к двери. Слов толком было не разобрать, всё какие-то обрывки: цветок, Испания, Тейде. Что это всё значит?       За дверью послышались звуки, и Розье скользнула в сторону. В коридор на подкашивающихся ногах вышел долговязый мужчина с пустым взглядом, что был больше похож на зомби. Ему тоже подчистили память. На этого человека Винде было плевать, сейчас её интересовало другое.       Геллерт стоял возле окна, задумчиво глядя куда-то вдаль. Вся его фигура излучала гордость, ей казалось, что он был королем, не меньше! Розье стояла тише мыши, не нарушая покой своего Господина. Она не знала, сколько прошло времени, как вдруг Геллерт обратился к ней:       — Моя дорогая, у нас есть доверенные люди в разных странах необъятной Европы? — мужчина обогнул стол, взяв руки серый пергамент. — Например, в Испании?       Винда замерла, а в её глазах читался немой вопрос.       Зачем ему Испания?