Прима

      Из кухни доносился дивный аромат жаренного мяса, восточных специй и овощей. Том был бы рад считать, что никогда в жизни не чувствовал подобного, но в памяти сам собой всплыло то время, когда они с мамой проходили возле индийских забегаловок в Лондоне, которые росли как грибы после дождя. В общем, эти забегаловки не отличались ни изысканным интерьером, ни соблюдением гигиены. Однажды Том увидел, как тамошний официант, то ли брат, то ли сын хозяина данного заведения, вытирал столики тряпкой, больше подходящей для уборки сортиров. Тома едва не вывернуло наружу. В животе тут же возник тугой узел тревожности: подобные картины неизбежно убирали внутренний железный занавес, за которым мальчик пытался скрыть ужасные моменты своей жизни.       Воспитательницы в приюте были такими же: грязная посуда, белье, снующие по кухне крысы размером с откормленных кошек, наглые вездесущие тараканы — тогда всё это казалось вполне себе разумеющимся. Тем, что не изменится никогда. От одного вида приютской еды Тома воротило нещадно: вкус кислой капусты сопровождал его с рождения. Грязь, нищета, голод. Но было ли ему из чего выбирать?       Мальчик тряхнул головой. Нет, теперь все позади. Мама не бросит его, он был в этом уверен.       Мама.       Она была прекрасной. Именно такой, которую малыш Том представлял перед сном, когда выдавался особенно паршивый день. Такой, которая защитит, научит всему и скажет, что Том самый славный мальчик на свете. Да, он любил похвалу. Впрочем, как и многие люди. Понял он это со всей отчётливостью только сегодня.       Кастор, его новый друг, коллекционировал деревянных солдатиков, что были обмундированы на лад солдат Первой Мировой войны. Он был помешан на всём, что касалось маггловских войн и оружия, чего очень не одобряла его матушка. Странно, почему? Именно по этой причине Кастор хранил своё «сокровище» в одной из кладовых, спрятав под чарами. В душе Тома кольнула зависть, ведь он тоже хотел колдовать. Мама запрещала, ибо считала его слишком маленьким для волшебства. Но Том чувствовал, что уже может ее контролировать. Тот щенячий восторг, что он испытал, когда сдвинул чашку с чаем, не прикасаясь к ней, он не забудет никогда. Теплая волна магии, что плескалась на кончиках пальцев, вырвалась по направлению столовой утвари, заставив подчиниться воле Тома. Ему это очень понравилось. Мальчик не обижался на маму, потому что она была права. Она ведь опытнее и мудрее Тома, и её нужно слушаться.       Так как вся семья Кастора ничего и слышать не хотела об войнах, учинённых магглами, мальчик оказался одинок в своём страстном увлечении. Не сказать, что Тому это было хоть немного интересно, но мама говорила, что людей надо слушать, чтобы больше о них знать. Больше слушать и меньше говорить. Кастор мог часами болтать о битвах, оружии или тактиках ведения боя. Том мало понимал, чем его болтовня может помочь Тому, но он продолжал слушать. Ведь Том — хороший друг, верно?       Кастор настолько дорожил своей армией солдатиков, что даже не позволял трогать их руками. Тома это удивляло донельзя и даже немного раздражало. Зачем иметь десятки этих фигурок, если их даже тронуть нельзя? Хотелось просто взять их, наплевав на запреты Кастора, но так нельзя. Нужно держать эмоции в узде, да, мама? Том дорожит своим другом, а значит и тем, что любит его друг. Так поступают друзья. Но он очень хотел ощутить в руках холодную поверхность лакированного дерева. Для чего? Да он и сам этого не знал. Возможно, потому что так будет ощущаться в руках и палочка?       — Кастор, у тебя великолепная коллекция! — широко улыбнулся наследник Салазаров. — Я уверен, что ты станешь прекрасным полководцем или оружейным… — тут мальчик осекся, не зная, как правильно подобрать слово на испанском, — оружейным… оружьеделателем!       Веласкес поднял на Тома ошарашенный взгляд. Тому казалось, что его друг только что увидел самого Мерлина в добром здравии. На уголках глаз мальчика собрались бусинки слёз, и Том было испугался, что ненароком обидел Кастора, как тот сорвался с места, сжав худое тельце Тома в железных объятьях:       — Ты и вправду так думаешь? Спасибо! Спасибо тебе, Том! Я так рад, что ты меня понимаешь!       В тот день мальчонка одарил Тома не только самой широкой улыбкой, которую видел Том, но и одним штурмовиком из своей коллекции. Именно в тот момент Том понял, что он действительно поступил правильно. А потом Тома осенило.       — Слушай, Кастор! У мамы есть друг — дядя Юджин! Он как раз оружием и занимается! У нас же завод оружейный в Англии есть! Я поговорю с мамой — пусть тебя с ним познакомит! Кастор перевёл на Том вконец обалдевший взгляд.       — Правда? — наследник Салазаров уверенно закивал. — Вот здорово! А у вас дома оружие есть? В смысле, настоящее? Том озадаченно потёр подбородок.       — Вообще, есть, я сам видел. Но только я не знаю, что это такое.       — Так ты опиши, — предложил Кастор.       — Выглядит эта штука, как пистолет-переросток с длинным-предлинным стволом, у неё вытянутая... Вот как морда у питомца твоего папы, рукоять; на носу такая железная ерундовина, похожая на бородавку... и... кажется, она очень тяжёлая: мама, когда из неё стреляла, ставила на такие вот ножки, — Том пальцами изобразил перевёрнутую букву V. Друг деловито постучал пальцем по столу и задумчиво нахмурился. Том думал, что Кастор ничего не понял из его путанных объяснений, но вдруг тот улыбнулся.       — Очень похоже на странную винтовку какой-то новой конструкции. А как далеко она бьёт?       — Дон Родриго замерял, он сказал, что на пять километров. Кастор буквально подпрыгнул от удивления.       — Ничего себе! Ваш оружейник и правда настоящий гений! Эх, вот бы из неё пострелять, — мечтательно протянул он, но тут же сделался серьёзным: — Но пока нельзя.       Том кивнул. Он знал, почему. Пару месяцев назад мама показала ему огромное пространство за их семейной библиотекой, которое она назвала "бункером". Мальчика очень удивило, что этот самый бункер был разделён на своего рода секции. В одной из них — судя по всему, самой защищённой — были расставлены кровати, столы, шкафы со всевозможными зельями. Даже склад продуктов был! Мама, которая никогда не врала Тому, честно сказала, что грядёт война. Но когда она наступит, не знала даже она сама. Всё, что можно было сделать, — подготовиться. Вот мама и готовилась. Именно поэтому она, поручив управление лавкой зелий маме Кастора, уехала, чтобы поискать какого-то волшебника, который, вроде, был гением военного дела. Дома же над бункером шаманил Сальвадор, поэтому мама отправила и Тома, и Кастора к Тарику. Мальчик улыбнулся: она всё сделала верно, ведь они с Кастором точно бы сунули свои носы к дуэнде — посмотреть, чем он таким занят. И почти наверняка застряли бы головами в стене! А что? Так бывает! Том сам видел! И страшно, и смешно до икоты! И именно поэтому мама использовала оружие только в бункере: она была абсолютно уверена, что в городе куча шпионов. Нельзя позволить им подготовиться.       — А раз нельзя, — вернул мальчика в реальность голос Кастора, — то предлагаю пойти и поторопить Тарика: у меня от голода скоро желудок в узел завяжется!       В эту самую секунду откуда-то послышался грохот. Как пить дать Тарик уронил половник! Мальчики прислушались и прыснули: судя по ругани, эта тарикова то ли сурпа, толи шорба — по рецепту его бабули — готовиться нормально не очень-то и желала.       Тарик — местный мастер по изготовлению волшебных палочек, с помощью которых маги колдуют. А еще он юморной и добрый парень, что видел в Томе своего младшего брата. Том задумчиво почесал нос. Мама ведь не будет сильно ругаться, если он немного «нарушит правила»? Том ужасно хотел свою волшебную палочку, а люди…       Людям очень нравится, когда их хвалят.       «Сынок, я научу тебя играть на сцене».       В голове мальчика давно созрел план. А Кастор согласился помочь.       

***

      Тарик смахнул со лба каплю пота, что так и норовила попасть ему в глаз. Работа шла со скрипом: то пробковый слой не хотел отходить, угрожая испортить драгоценную древесину, то отверстие для сердцевины палочки окажется недостаточно широким. Одно мучение. Юноша встал во весь свой исполинский рост, чуть было не задев висящие под потолком кузнечные клещи. А вы думали, чтобы палочки делать, нужно лишь по дереву уметь резать? Ха! Наивно!       От неподвижной позы спина противно захрустела, принеся Тарику некоторое облегчение. Сидеть часами в одном положении — настоящая пытка. От предельного сосредоточения на мелких деталях глаза слезились и горели, давая недвусмысленные намеки о том, что пора сделать передышку. Создание палочек — ювелирное мастерство, требующее от искусника выдержки, художественного вкуса и внушительного багажа знаний за спиной. Тарик в шутку даже называл себя художником. А донья Серпина — всерьёз. Она пришла в неописуемый восторг от своей новой волшебной палочки. А сам Тарик едва не поседел — столько было возни. С сердцевиной проблем не было: Герпий настоял на том, чтобы было взято перо с его головы. Но древесина — форменный геморрой! Сколько всего парень извёл впустую! Ни один вид не мог удержать магию селестрия! Дерево крошилось, вспыхивало — в общем, происходила натуральная чертовщина! Замучившись и задолбавшись изобретать новые проклятия, Тарик предположил, что может подойти редкий и очень твёрдый батаут. И — о, чудо! — дело пошло на лад! Никаких вам, господа хорошие, долбаных фейерверков, никакого погрома в мастерской, никаких выбитых стёкол!       Мелодично звякнули сигнальные чары. Тарик широко улыбнулся: кажется, шорба готова. Можно звать маленьких гостей к столу. После переезда сюда доньи Серпины, малыш Томми у него практически окопался. Они пили лимонад, играли в карты (в тайне от сеньоры Салазар, конечно же! Правда, Тарик не без оснований считал, что мама Томми всё знала, но по каким-то причинам не вмешивалась...), в общем, весело проводят время. В последнее время малыш совсем зачастил, ни дня не проходило без его радостных возгласов и крепких объятий. Не, ну точно от фирменной шорбы его бабули! Она никого не оставит равнодушным!       Юноша широко улыбнулся, давно ему не было так приятно от чьей-то компании. Возможно, до отъезда бабули в Алжир. Нет, Тарик вовсе не страдал от одиночества, его профессия это попросту исключала. Но это всё не то. Родриго и Мигель заняты распутыванием клубка интриг, что наплели эти красные гниды из Мадрида, донья Серпина пропадает в библиотеке своего семейства, а другие родственники уже отдали свои души Смерти. До приезда Салазаров, будни Тарика скрашивали Родриго и Мигель, изредка пропускающие с ним по стаканчику хереса. И ещё Кастор. Этот малец буквально вытряхнул из мастера палочек душу по поводу сортов древесины и способов её обработки! Сигнальные чары звякнули ещё раз. И снова. И опять. А вот это уже скверно. Как пить дать пацаны планируют какую-то пакость! По одиночке что Томми, что Кастор — золото, а не дети. Но вместе — синоним катастрофы. Как-то эти двое сообразили пугало для ворон: пернатые воровки повадились таскать кровавую шелковицу из сада доньи Серпины. Редкое лекарственное растение, свойства которого сложно переоценить! Негоже, чтоб такое сокровище пошло на корм воронам! Вот детишки и постарались. Точнее, перестарались. Это их пугало, стоило его активировать, завопило так, что оглохли не только вороны, но и все жители Барселоны в радиусе километра!       — Так, парни! — крикнул Тарик. — Дуйте-ка сюда, я тут древесину обрабатываю! С верхнего этажа раздались быстрые шаги. Не прошло и пяти секунд, как дверь в мастерскую с грохотом распахнулась, впуская внутрь маленький ураган. — Ну что, всю библиотеку мне разгромили? — напустив на себя серьёзный вид, поинтересовался мастер палочек. Вот только мальчишки не купились. — Ой, вот прямо разгромили! — изобразив праведное негодование, парировал Кастор. — Не надо из нас монстров делать! — Мы только лестницу уронили! — невинно хлопнул глазками Томми. — Но мы всё вернули как было, честное слово! — и, уставившись на древесину на столе, с прямолинейной грацией железнодорожного полотна перевёл тему разговора. — Это ты то дерево из Африки обтачиваешь? Как там оно называется? — мальчик задумчиво почесал висок. — Циссус! — Ух ты! А это разве не анчар? — удивлённо воскликнул Кастор, указывая на расставленные у стены сероватые доски, накрытые щитовыми чарами. — Точно! — поддержал друга Томми. — И они... почти сырые! Видишь вот это молочко? — мальчик указал на тягучие белые капли, что, словно жемчугом, покрывали дерево. — Оно страшно ядовитое! Но мама говорит, что всё яд и всё — лекарство. Важны пропорции.       Тарик искренне засмеялся. Том впитывал все, как губка, не упуская ни малейшей детали. Мастер волшебных палочек был уверен, что малыш — гений! Пока последний с живым интересом осматривал брусок древесины, что в скором будущем станет полноценной волшебной палочкой, взгляд Тарика зацепился за продолговатую коробочку, неумело завязанную красным помятым бантом. Видимо, получилось у мальчика не с первого раза.       — Эй, Томми, неужели ты ко мне с подарком пожаловал? — игриво подмигнул мальчику Тарик. Том резко отскочил от стола, нервно пряча за спиной коробку. Лицо мальчика густо покраснело, что был похож на маленький помидор.       — Эй, не смейся! Это, вообще-то, сюрприз! — начал было возмущаться мальчик, отчего стал похож на маленького воробушка. Злобного такого, взъерошенного.       Парень потрепал "воробушка" за темную макушку:       — Ну, раз сюрприз, тогда давай всё заново. Я ничего не видел, мамой клянусь!       — Ага, клянешься, всё видел ведь! — мальчик протянул ему эту самую коробку с кривым бантом, опустив взгляд в пол, чтобы скрыть подлый румянец.       К коробке лежала палочка. Не волшебная, нет. Кривая, несимметричная, но от этого не менее прекрасная, похожая на те, что делают мастера из Японии. Тарику казалось, что не получал подарка милее этого. Видит Бог, сколько сил ему стоило не заплакать, как маленький ребенок.       — Это прекрасно, Томми! Самая лучшая палочка, которую я видел! — подхватив мальца за руки, но посадил его к себе на шею, — что ж, на добро нужно отвечать добром! Надеюсь, донья Серпина не надерёт мне уши за подобную выходку. С другой стороны, именно она является инициаторшей законопроекта о том, что палочку стоит получать не в одиннадцать, а по возрасту. И что учить волшебников надо начинать раньше. Если его примут, то будем открывать свою школу. Мальчишки переглянулись и стукнулись кулаками.       Нужная палочка никак находиться не желала. Они испытали уже добрую сотню, но результат был нулевым. Разве что лавка Тарика теперь выглядела так, словно по ней прокатился смерч. Неужели нет ничего подходящего? "Стоп, — одёрнул себя парень, — если у доньи Серпины сердцевина палочки "змеиная", то почему у её сына должно быть иначе?" — Давай-ка попробуем вот эту! — Тарик протянул готовому расплакаться Томми палочку, сделанную ещё его дедом. Едва пальцы мальчика сомкнулись на рукояти палочки, как его окружило синеватое свечение, а над головой появилась оскаленная змеиная морда. — Что это за жуть?! — ахнул Кастор. — Так и должно быть! — успокоил его Тарик. — Просто палочка далеко не самая обычная. Древесина — да, вполне прозаичный олеандр, но сердцевина — ус китайского змея яцзы. Это вам не жук чихнул! — Вот это да! — только и смог выдавить из себя Том, а затем расплакался: — Спа... спасибо! Спасибо большущее! — А разве яцзы — это не змей-убийца? — нахмурившись, уточнил Кастор. — Я читал, что такие палочки выбирают только тёмных магов... — Не совсем так. Эти палочки выбирают полководцев и дипломатов, для которых магия — это просто инструмент... Тарика прервал пронзительный металлический звон исходивший из мастерской, затем к нему подключились сигнальные чары. Последним громыхнул взрыв. — Чтоб вас этот самый яцзы сожрал, дон Родриго! Нашли же время!

***

      Набив свою неизменную трубку крепким яблочным табаком, старик Гильермо уселся в плетёное садовое кресло под раскидистой плюмерией, которую он когда-то давно вывез из Сиама в виде семечки, и закурил. В ответ дерево возмущённо сбросило старику на макушку целую охапку жёстких кожистых листьев вперемешку с огромными белыми цветами, источавшими одуряющий аромат. Гильермо только усмехнулся: сиамская красотка, которую как сами сиамцы, так и индийцы считали деревом жизни, терпеть не могла табак. Как пить дать чувствовала его губительное воздействие на организм.       Гильермо плеснул из чайника своего любимого жемчужного чая, вдохнул удивительный аромат и сделал маленький глоток из фарфоровой чашки с китайским водяным драконом, которую когда-то очень давно привёз ему в подарок приятель-дипломат. Строго говоря, старик больше уважал кофе, но в последнее время его мучила бессонница. Пришлось пересесть на чай, к которому Гильермо относился крайне осторожно. Он отлично помнил, как рискнул заварить себе той страшного отравы из лианы, название которой даже не пытался запомнить, что сын прислал из Перу. О, так ужасно старик не чувствовал себя очень давно! Добро бы дело закончилось головокружением, тошнотой и обострившимися зрением и слухом, так нет же! После одной чашки беднягу Гильермо где-то с неделю преследовали очень странные и очень жуткие видения: то тут, то там ему мерещились не то какие-то призрачные арки, не то ворота.       Большая часть из них была плотно заперта: как минимум, что-то похожее на кучу замков, он разглядел. Но некоторые были приоткрыты, и из образовавшихся угольных провалов сочилось сизое нечто… или ничто, от которого остро разило могилой. И Гильермо был бесконечно счастлив, когда всё наконец-то закончилось. От такого недолго было и рассудком повредиться.       Солнце раскалённой монетой стремительно катилось за горизонт, щедро заливая расплавленным золотом побережье, которое, видно, именно поэтому и называлось Коста-Дорада. Старик Гильермо очень любил закаты, когда миллионы охристых рапир, прошивая насквозь дрожащий густой воздух, словно изнутри подсвечивали окружающее пространство — прочные каменные стены старого дома, плотный зелёный полог густых крон деревьев, ржавую черепицу крыши, багровые зарницы тропических цветов в горшках, притаившихся в нишах в стене дома. В каталонских закатах жила какая-то величественная, королевская красота. Она и успокаивала, и заставляла находить в себе силы двигаться вперёд, ведь что толку в бесконечно долгой жизни, если ты сидишь сиднем дома и предаёшься ностальгии? Хоть мемуары напиши, что ли. Но Гильермо полагал, что для мемуаров пока не время. Он буквально кожей чувствовал надвигавшуюся бурю. Снаружи, оттуда, где дорога к его дому сливалась с трассой на Таррагон, раздался громкий хлопок. Старик взвился на ноги с удивительной для его возраста скоростью и, нащупав в кармане волшебную палочку, бросился через дом к калитке. Звук трансгрессии он не перепутал бы ни с чем. Неужели кто-то узнал, кто он такой на самом деле? Но как? Гильермо много лет жил под личиной обычного учителя фехтования, лишённого каких бы то ни было магических талантов. Единственными, кто знал о нём правду, был мелкий засранец Родриго, учившийся у нег фехтованию, и его матушка, донья Мануэла. Ух, какая женщина! Землетрясение, инфаркт во плоти! Едва ли они стали бы болтать: скорее, сеньора Альмейда завязала бы морским узлом любого, рискнувшего задавать вопросы! Мануэла — само обаяние, шарм и россыпь юмора, но если она чувствовала угрозу тем, кого считала своими близкими, то мгновенно превращалась в разъярённую тигрицу.       У ограды Гильермо обнаружил священника. Вроде бы, ничего необычного, священник как священник: чёрная дзимарра с кроваво-красной окантовкой, алая кардинальская моццетта на плечах. Старик замедлил шаг, внимательно следя за визитёром. Гильермо нисколько не удивился тому, что волшебник носит сутану: для их братии двойные стандарты — это естественно; за свою жизнь насмотрелся. Святоши, когда речь заходит о власти, деньгах или собственном комфорте, готовы хоть с самим Люцифером поцеловаться. С магией двуличные церковники поступали очень просто: всё, что у них — это дар божий, зато у всех остальных — происки дьявола. Куда большее недоумение вызвал сан священника: что ж случилось такого, раз направили целого кардинала? Физиономия кардинала Гильермо и вовсе не понравилась. Чья-нибудь менее чуткая задница при виде этого служителя культа ринулась бы выбалтывать все свои секреты: благообразная седина, сеть лучиков-морщинок в уголках глаз, сдержанная, но располагающая полуулыбка. Добрый дедушка, да и только! Святой, готовый выслушать и помочь! Но глаза священнослужителя не могли обмануть Гильермо: холодный, цепкий и мёртвый взгляд готовой к броску змеи.       — Приветствую, святой отец! Что привело служителя Господа в скромную обитель простого учителя фехтования?       Лицо кардинала тронула благодушная и всепрощающая улыбка — как у фресок на стене любого храма.       — Добрейшего вечера, дон Гильермо. Не так уж вы и просты: среди ваших учеников можно встретить весьма именитых и известных.       Внешне старик сохранял расслабленное спокойствие, но насторожился пуще прежнего. Визитёр не представился. Либо он мнил себя выше какого-то презренного мирского червя, либо — что более вероятно — не считал необходимым. Скорее всего, этот святоша полагает, что после разговора подчистит убогому другому память — и дело в шляпе. Что ж, посмотрим, кто кого!       — Когда они были моими учениками, то были никем. Просто сопливыми детишками, которые представления не имели, с какой стороны подойти к шпаге! Но вы явились в такую глушь вовсе не для того, чтобы поболтать о делах давно минувших дней, не так ли?       Кардинал раскрыл ладони, которые держал сложенными на уровне груди в молитвенном жесте, и развернул в сторону Гильермо. Там обнаружился обычный — не волшебный — портрет, с которого смотрела молодая женщина изумительной красоты: молочно-белая кожа, идеальные черты лица, которое словно было выточено скульптором из каррарского мрамора, огромные тёмные глазищи, способные разжечь костёр, роскошная копна вьющихся каштановых волос… В общем, красотка, способная совратить даже святого. Только зачем, спрашивается, она потребовалась чёртовым святошам?       — Дон Гильермо, среди ваших учеников не было похожей дамы?       — Определённо нет. Уж я бы такую красавицу точно запомнил!       — Вы уверены?       — Как в том, что меня зовут Гильермо! На склероз я пока на жалуюсь, в маразм, если верить докторам, впадать не собираюсь!       — И вы никогда прежде её не видели?       — Никогда, мантикора вас раздери! — начал терять терпение Гильермо и осёкся: только что он выдал себя с головой! Другие на его месте упоминали чертей всех мастей!       — Мантикора, говорите? — священник неприятно усмехнулся. — Кажется, нам придётся поговорить иначе. И в другом месте.       С кардинала моментально слетела вся напускная благообразность: поджатые узкие губы превратили рот в безобразный шрам, сузившиеся глаза сделались бойницами на башне замка, в руку змеёй скользнула волшебная палочка. На месте пожилого обманчиво-безобидного священника стоял закалённый боец.       Церковник хлестнул палочкой: коротко, с едва заметным вращением. Гильермо качнулся в сторону — Инкарцеро прошло в сантиметре от его виска. «Неплохо для святоши», — оценил опытный фехтовальщик, перенося вес тела на левую ногу и опуская вниз собственную палочку на манер кинжала. Прицелился.       «Гиро», — мысленно приказал Гильермо.       Удар пришёлся точно кардиналу под подбородок. Священнослужитель качнулся и мешком рухнул на дорожку, лишённый способности ориентироваться в пространстве. Гильермо ещё не успел придумать, как быть с недоделанным боевым магом, свалившимся за каким-то чёртом на его голову, как за его спиной раздался ещё один хлопок.       — Сомниум! — зло прошипел Гильермо: убивать служителя культа, да ещё и при свидетелях, было бы верхом идиотизма.       Первого «пришельца» старик узнал сразу: фотографии Геллерта Гриндевальда красовались на передовицах едва ли не всех магических газет. Сопровождал знаменитого тёмного мага какой-то неказистый и нескладный сопляк, от которого остро разило безумием. И это само по себе было странным: на кой чёрт настолько мощному волшебнику какой-то псих? Неужто не нашлось никого более достойного?       — Нижайше просим прощения за вторжение! — не дал Гильермо опомниться Гриндевальд. — Раз вы оказались нашим, — старик услышал отчётливый нажим на последнем слове, — то объяснить моё появление будет и проще, и сложнее. Вы можете счесть меня безумцем, но я здесь по причине видений.       — Продолжайте, — Гильермо оценил приём, который он называл «с места в карьер»: огорошь собеседника самыми невероятными аргументами (не важно, насколько правдивыми они окажутся), прежде чем просить о помощи. Собеседник как минимум заинтересуется. Главное — говорить уверенно. — Я в курсе ваших визионерских способностей.       — Надо же! — Гриндевальд обезоруживающе улыбнулся. Похоже, когда того требовала ситуация, он умел быть исключительно убедительным и обаятельным — у такого даже чёрт бы перекрестился! — Не думал, что слухи о моём проклятии разнесутся так далеко!       — У слухов ноги длиннее, чем у моей бывшей, — отмахнулся Гильермо. — Так чем я могу вам помочь?       Гриндевальд выдержал мощную театральную паузу, скользнул заинтересованным взглядом по сражённому кардиналу и вновь улыбнулся.       — Скажите, что вы собираетесь делать с этим? — тёмный маг кивнул на спавшего священнослужителя. — Вы не подумайте, у меня начисто отсутствует пиетет перед церковью, но кардинал — это не обычный священник. Его могут хватиться. Это может создать определённые проблемы, сеньор… — ещё одна улыбка. На этот раз смущённая и немного виноватая. — Простите, мне ужасно неловко, но никто не удосужился сообщить мне вашу фамилию! Вопиющее отсутствие этикета!       Гильермо мысленно цокнул языком. Этот Гриндевальд был отличным манипулятором. Теперь он пытался подкупить старого мастера шпаги, практически неприкрыто предлагая уже свою помощь. За каких-то пару минут он сумел определить, каким образом можно склонить старика Гильермо к сотрудничеству. Но старый вояка был от природы недоверчивым, на манипуляции вёлся плохо и всегда был готов всадить шпагу или заклятие промеж глаз.       — Имени более чем достаточно, — отрезал старик. — Я защищался и совершенно не думал о последствиях. Но давайте уже ближе к делу, со своими проблемами я привык разбираться сам.       — Понимаю, — кивнул Гриндевальд. — Сеньор Гильермо, вы обучаете женщин? Ответить старику не позволил очередной хлопок.       — Да чтоб вам пусто было! — взорвался Гильермо. — Устроили тут проходной двор!       — Так-то вы встречаете гостей, маэстро!

***

      За свою жизнь Геллерт привык манипулировать людьми. Он с самых ранних лет умел выискивать в броне окружающих бреши, нащупывать в их душах тончайшие струны и играть на их слабостях, добиваясь своего. Многим позже половину работы делала его репутация: волшебники его либо панически боялись и ненавидели, либо боготворили. Собственно, именно на свою репутацию Гриндевальд сделал ставку при разговоре с каталонскими магами, но просчитался. Да ещё как! Он чувствовал себя, будто сел играть в шахматы, имея на руках лишь пешки. Добро бы ещё старый циник Гильермо, строивший из себя маггла невесть сколько десятилетий подряд, или глава магической Барселоны, Родриго Альмейда, на которого многочисленные соратники и помощники кропотливо собирали информацию — таким сам господь бог не авторитет! Так нет же! Молодая женщина, появившаяся вместе с мэром, также не демонстрировала ни ужаса, ни обожания. Только цепкий интерес — и ничего более. Геллерт сквозь зубы выругался. Каким же он был наивным, полагая, что умеет очаровывать дамочек! И наивным вдвойне, когда счёл Прозерпину Салазар красивой, но недалёкой богачкой, способной помочь в реализации планов, ведь его видения никогда конкретикой не отличались.       И теперь женщина, не обращавшая ни малейшего внимания на Геллерта, придирчиво изучала Криденса. Зачем нужно было брать его с собой? Гриндевальд даже под Веритасерумом не дал бы точного ответа на этот вопрос. Просто предчувствие? Как фактор страха?       Госпожа Салазар, изобразив в воздухе палочкой фигуру, похожую на хвостатый трибар, что-то отрывисто бросила на каталанском.       — Сеньор Гриндевальд, зачем вы приволокли к нам обскура? — обманчиво-спокойным тоном осведомился господин мэр. — И к чему держать при себе столь опасное существо?       Геллерт дружелюбно улыбнулся и хотел было уже скормить местному начальству хорошо продуманную сказку, но…       «Können Sie durch Null teilen?» — насмешливо прозвучал в его голове женский голос.       Геллерт, стараясь ничем не выдать собственного удивления, граничившего с шоком, осторожно перевёл взгляд на молодую волшебницу. Но фройляйн Салазар даже бровью не повела. Она продолжала деловито осматривать Криденса, о чём-то советуясь с мэром по-каталански. Шок окрасился восхищением. Эта женщина не просто сумела вытащить из его сознания родной язык, на котором общаться было проще всего, она преспокойно, не испытывая ни малейшего дискомфорта, держала два плана действительности: реальный, в котором она общалась с мэром Барселоны, и ментальный — Геллерт чётко ощущал в своём сознании чужое присутствие, властное, но не агрессивное. Выходило, что красавица Прозерпина — легиллимент, как и Куинни, но значительно сильнее.       «Ich bin zu mehr fähig», — промурлыкала волшебница в его голове.       В сознании словно взорвалась бомба. Плотный, тяжёлый «шар» спрессованной информации вломился в разум, как слон в кукольный домик.       В ушах зазвенело, на глаза навернулись слёзы. Всё закончилось только когда информация «обжилась» в чужом рассудке, стала для него своей…       … Обскуры. Один уничтожил какой-то африканский городок. Другой превратил в кровавое месиво магов, пытавшихся его сдержать. Третий. Четвёртый. Двадцать девятый. Каждая история — некролог. Каждая попытка контролировать обскура — приговор.       «Die Ziege muss grasen, wo sie angebunden ist», — резюмировала госпожа Салазар.       А информация продолжила раскрываться с неумолимостью механизма. Перед внутренним взором возник Криденс — живой, здоровый, без свинцовой обречённости в глазах. Картинка, дрогнув, раскололась калейдоскопом — мозаикой версий будущего парня.       «Haben Sie etwas dagegen?» — в мысленном голосе Прозерпины Салазар мелькнула довольная ухмылка.       А Геллерту осталось только признать собственное поражение. Эта женщина разгромила его вчистую. Всё верно. Он и правда возомнил, что «способен делить на ноль», как сказала сама фройляйн Салазар, решил, что сумеет управлять обскуром до конца, но не учёл одного: на пороге смерти обскур превращается в чистую силу без контроля рассудка, которая крушит всё на своём пути. Но волшебница уверенно показала, что всё можно исправить…       «И ещё: полагаю, нам стоит перейти на английский, — в голосе доньи Прозерпины сквозила ирония — отчётливая, но беззлобная. — Языком Шекспира здесь владеют все, ваш же испанский, как говорят у вас на родине, unter aller Sau».       — Насколько всё плохо? — Гриндевальд не сразу осознал, что задал вопрос вслух и по-английски. Когда же до него дошло… волшебнику ничего не оставалось, как свести всё к дешёвому театру: он состроил максимально жалобную мину и максимально глупо улыбнулся. Вопрос был более чем риторическим, Геллерт сам всё отлично понимал.       К его удивлению, молодая волшебница снизошла до ответа.       — Очень плохо, — безжалостно заключила она и вновь переключилась на мэра. — Дон Родриго, объясните, пожалуйста, нашим гостям суть лечения пациента, а я пока прозондирую сознание вот этого, — небрежно мотнула головой в сторону мирно спавшего кардинала. — Что-то с ним не так…       — Снова? — нахмурился алькальд. Похоже, он из слов фройляйн Салазар понял куда больше, чем сказала женщина.       — Да. Но не только. Правда, пока я не понимаю, с чем имею дело. С этими словами донья Прозерпина опустилась на землю и, скрестив ноги по-турецки, пристально уставилась в безмятежное лицо священнослужителя.       Только теперь Геллерт смог рассмотреть молодую волшебницу как следует, ведь изначально, заметив чёрный браслет-татуировку, что обхватывал запястье фройляйн Салазар, он понял, что нашёл ту, которую искал. И, в общем-то, Гриндевальна особо не волновало, как эта женщина будет выглядеть. То, что каталонская колдунья оказалась прекрасной, как богиня, — просто очередной плюс: если перетащить такую на свою сторону, то договариваться станет куда проще, ведь любой вменяемый мужчина будет поедать красавицу глазами, а не вникать в суть разговора и предложений. Собственно, Геллерт не рассматривал донью Прозерпину всерьёз: на фоне тех же Гильермо и Родриго женщина выглядела беззащитно и безобидно. Как сардина рядом с акулами. Но сейчас волшебник понимал со всей отчётливостью: он ошибся. И ошибся очень здорово. Рядом с акулами плавала вовсе не сардина, а невероятно красивая и смертельно опасная крылатка: один укол ядовитыми иглами — и любой хищник может прощаться с жизнью. Фройляйн Салазар была не просто умной и сильной. Она являла собой воплощённый вызов. Не жалкую «пощёчину общественному вкусу», как заявляли какие-то русские поэты-экспериментаторы, а страшный, разящий наповал хук. Да, в отличие от магглов, женщины-волшебницы работали наравне с мужчинами испокон веков, ведь магов мало, а значит, что вкалывать должны все. Но во всём, что касалось норм приличия, даже волшебницы были жутко консервативны. Грубое выражение в обществе? Нет, что вы, господа, исключено! Надеть брюки? Да лучше повесьте! Вот только донья Прозерпина, похоже, плевать хотела на все нормы и правила. Женщина носила тяжёлую кожаную куртку с кучей металлических вставок, от которых исходила мощная магия, джинсы, как у американских ковбоев, и такие же ботинки и какой-то странный предмет одежды с очень смелым декольте. И одевалась волшебница так вовсе не из-за протеста. Просто ей так удобнее. Добавить к этому её напор и некоторую беспардонность, присущие больше генералу-артиллеристу, чем женщине… Наивно было полагать, что такая дама на переговорах будет просто украшением. Скорее, она сама проведёт любые переговоры, не позволив Геллерту и рта раскрыть.       Заставить её делать что-то невозможно, только уговорить, предоставив железные аргументы. Но, учитывая недоверчивость каталонских магов, которые и слушать не станут какого-то выскочку-немца, выход оставался лишь один: нужно заслужить их доверие.       Пока же о доверии не могло быть и речи: волшебники Каталонии, совершенно игнорируя и самого Геллерта, и Криденса, который в полном недоумении хлопал глазами, общались по-каталански. Затем мэр вытащил откуда-то небольшой продолговатый предмет, похожий на экстравагантное зеркало, щёлкнул по нему палочкой и, что-то быстро проговорив, вновь убрал. Спустя мгновение послышался глухой хлопок, и в паре шагов от их небольшой компании возник очень высокий темноволосый молодой человек.       — Чтоб вы сто лет жили, сеньор Альмейда, и все с ревматизмом! — вместо приветствия рявкнул прибывший по-английски. — Вы б меня, изверг вы этакий, ещё с сортира дёрнули! Эти коммуникаторы, что породили начисто извращённые мозги доньи Серпины и её чокнутого гения-приятеля, орут так, что подпрыгнет и мумия фараона Хуфу! А у меня составы чувствительные! Теперь моя мастерская выглядит, словно её разгромил взбесившийся дракон! И кто, скажите мне, золотой вы мой, компенсирует всё это непотребство? — метнув заинтересованный взгляд на Криденса, парень тут же сменил гнев на милость. — О, так значит, ты и есть наш пациент? Лихо! Ты, приятель, прямо-таки чудо природы! Если я не ошибаюсь, то ты, дружище, мой ровесник, а всё ещё жив, несмотря на свою маленькую проблемку! Потрясающе!       — Выходит, вы не сможете ничем помочь? — не удержался от издевательской ремарки Гриндевальд. Парень ему совершенно не внушал доверия: трепач, каких поискать, явный авантюрист…       — Дражайший сеньор Гриндевальд, я думал, что вы поумнее будете! — хитро усмехнулся. — Я сказал «чудо природы», а не «уникум» или «феномен», — и, словно забыв о существовании Геллерта, снова переключился на Криденса. — Тебе, друг мой, почти ничего и делать не придётся — только дать согласие мне, а потом — в точности следовать инструкциям моей бабули. Она у меня, конечно, тот ещё деспот и тиран — и наорать, и поленом приголубить горазда. Но в целом она добрая. А уж готовит как — пальчики оближешь! И это, чтоб ты понимал, очень важный аспект лечения: после первого же сеанса тебя такая голодуха накроет — верблюда сгрызёшь!       — Верблюда? — Геллерт вновь бесцеремонно прервал парня: этот разговор нравился ему всё меньше. — Верблюды в Испании не водятся. А вывезти Криденса за пределы страны я не позволю.       Молодой человек поднял на Гриндевальда глаза. Вот только теперь в них не было ни грамма веселья, лишь пробирающий до костей арктический холод.       — Не позволите? Он вам не раб, так что можете засунуть своё позволение себе же в задницу! А если вздумаете мне мешать, — в руке парня оказалась волшебная палочка, да так быстро, что Геллерт не сумел понять, как и откуда он её вытащил, — то вы труп.       — Значит так, молодёжь! — прикрикнул на готовых вцепиться друг в друга волшебников молчавший до сих пор дон Гильермо. — Тарик, обо всех нюансах лечения и транспортировки будете трепаться во внутреннем саду, — молодой человек коротко кивнул и потащил Криденса куда-то в дом. — А вы, — резко мотнул головой, подзывая оставшихся к себе, — прошу сюда.       Старый волшебник взмахнул палочкой. Под высоченным платаном с исполинской кроной возникли плетёные стол и кресла. Ещё один взмах — и на столе появился вычурный белый чайник с длинным, как у журавля, горлышком и стайка изящных чашечек.       Геллерт бросил недоверчивый взгляд на дом, затем на донью Прозерпину, так и сидевшую без движения рядом с бесчувственным кардиналом.       — Присаживайся, сынок, — обманчиво-ласковым голосом посоветовал дон Гильермо и опустил на плечо Гриндевальда неожиданно тяжёлую, будто выкованную из чистого свинца, ладонь. — В ногах правды нет. Уверяю, все разговоры лучше вести в хотя бы подобии дружеской обстановки и за чашечкой чая.       — Простите за наглость, — вновь дежурно улыбнулся Геллерт, — но не найдётся ли у вас кофе? — сокрушённо покачал головой. — Устал как собака.       — Не обессудь, но не держу, — отзеркалил улыбку старый волшебник. — Бессонница, будь она неладна — извечная спутница старости, — и, внезапно сделавшись серьёзным, как судебный приговор, сменил тему: — Не нужно быть гением, чтобы понять: и тебе, дружище Геллерт, и этому вурдалаку в сутане нужна донья Прозерпина. Даже не пытайся врать: ты себя с головой выдал, когда только её увидел! Зачем она нужна святошам, полагаю, сеньора Салазар узнает сама. Ты же поведай, на кой чёрт она сдалась тебе?       — Предотвратить войну, — не задумываясь, выпалил Гриндевальд. Он сказал правду, пусть и отчасти. Его планы заходили куда дальше, но он не мог просто закрыть глаза на то, что Германия во вполне обозримом будущем утопит всю Европу в крови. И от этого волшебнику было заранее стыдно. Ведь замешана не какая-то условная и очень далёкая Австралия, до которой Геллерту не было никакого дела — как минимум, пока. Главным людоедом Старого Света станет его страна. Его родина. Было невыносимо видеть её такой — агрессивной, уничтожающей как чужих, так и своих; одержимой совершенно безумными, едва ли не средневековыми идеями; объединённой не созиданием, а разрушением, принимающей банальный пещерный захват территорий за истинное величие. Если Германия — не дай бог, конечно! — выиграет войну, то превратит полмира в тюрьму. И тогда сбудется мрачное пророчество одного из немногих друзей Гриндевальда, Маттиаса Ламма: «Одна половина сидит, а другая сторожит. В таких условиях не будет никакого развития, что, в свою очередь, приведёт человечество к деградации». Именно тогда Геллерт довольно круто изменил собственные взгляды. Он изначально тоже думал, что ключом к объединению Европы может быть лишь война, но благодаря Маттиасу понял: после этой самой войны он станет королём либо тюрьмы, либо кладбища.       —  Война, — сухо проговорил Родриго Альмейда. Похоже, мэр Барселоны вовсе не был удивлён: он не спрашивал, а констатировал факт. — Вы меня не удивили. Меня больше интересует другое: какая конкретно война и когда она произойдёт?       — Вообще в моих видениях войн несколько, — охотно пустился в разъяснения Гриндевальд. Судя по всему, алькальд далеко не впервые слышал подобные пророчества. — Непосредственно Испании касаются две. До той, что станет реальной мясорубкой, ещё лет семь-восемь, если я всё верно понял из своих видений. Что до второй, — волшебник сокрушённо покачал головой, — то там не видение, а какая-то каша. Картинки менялись со страшной скоростью — как во взбесившемся фильме. То я видел репрессии, да такие, что это с уверенностью можно назвать войной против собственного народа; то грызню за власть над страной между двумя группировками. И… — Геллерт запнулся: слишком ужасным были те видения.       — Продолжайте, — спокойно, но властно велел сеньор Альмейда.       — Бомбардировка Барселоны. Её попытаются провести при любом раскладе. Видимо, Каталония не встанет на колени и не станет лизать сапоги тиранам — не важно, под какими знамёнами и с какими лозунгами они придут.       — Строго говоря, мы уже несколько раз высказывали свою нелояльность, — тускло усмехнулся Альмейда. — Первый раз — когда не позволили Мадриду усадить в наш Женералитат своих людей, и второй — когда глава этого самого Женералитата дал отмашку гонять всех, кто симпатизирует красным. Но это не имеет значения. Вы сказали «попытаются». Значит ли это, что бомбардировка не состоится?       — Честно говоря, мне сложно сказать, что конкретно произойдёт. Просто в какой-то момент сразу две эскадрильи превратились фейерверк расплавленного металла, — Геллерт восхищённо цокнул языком. — Меткие у вас маги, однако! Одного не могу понять: как можно попасть заклинанием настолько высоко? Неизвестно, что бы ответил мэр, если ответил бы хоть что-то, но в это время фройляйн       Салазар встрепенулась, взвилась на ноги и, одним прыжком оказавшись у стола, что-то судорожно выдохнула по-каталански. Сути всей фразы Геллерт не понял, но одно слово было понятно даже ему. Слово, звучащее похожим образом во всех романских языках. «Guerra».       — Сколько у нас времени? — по-деловому осведомился мэр.       — Неделя, — дёрнула головой женщина. — Максимум две, — и, внезапно переменившись в лице, заорала: — Какого чёрта вы не сказали, что донья Мануэла сломала ногу?! Почему сразу не послали за мной?! Костерост?! Вы сдурели?! Когда человеку на ногу падает бетонный блок, он дробит кости! Прежде чем принимать Костерост, следовало удалить все осколки! Всё, я больше не доверю ни одному из ваших коновалов ни одного пациента! — моментально успокоившись, перевела насмешливый и заинтересованный взгляд на Геллерта. — Объединение Европы по принципу конфедерации? Интересная идея, мне нравится. Только насчёт тотального верховенства волшебников я бы поспорила: вы сильно переоцениваете нашего брата.       — Разве? — Гриндевальд подарил молодой волшебнице самую обаятельную из своих улыбок, но та осталась равнодушна.       — Переоцениваете. Вы до сих пор недоумеваете, чего могут бояться маги в боевом столкновении с другими, почему Каталония настолько серьёзно воспринимает грядущую войну, раз наши волшебники являются сильнейшими в стране. Что ж, я объясню. Волшебники давно остановились в своём развитии. Вы в курсе, что даже самые мощные щитовые чары создавались, кроме нейтрализации магических атак, для противостояния стрелам, копьям и катапультам? Самая большая скорость как раз у ядер катапульт — сорок метров в секунду. Скорость пули в современном оружии других, хоть в том же «Парабеллуме», — почти в десять раз больше. Такая пуля прошивает наши щиты, как раскалённый нож масло. Единственное, на что они способны, — слегка замедлить пулю, но не более того. Да, вы правы, бомбу, планирующую со скоростью катапультного ядра, щит остановить может. Но не существует щита, способного накрыть всю Барселону: нужна колоссальная энергия. Даже если мы подключим всех каталонских магов, их сил едва ли хватит на пару кварталов, — умолкнув на мгновение, фройляйн Салазар невесело улыбнулась. — Несмотря на всё, сказанное мной, вы хотите остаться и помочь? Немного неожиданно. Но вы в своём праве. Я не могу вам запретить. Вот только обскура назад вы получите после того, как его снова сделают… ну, пусть будет целым.       — Понимаю. Положа руку на сердце, я бы и сам не хотел, чтобы по улицам моего родного Эссена ходило такое создание.       Молодая волшебница улыбнулась, кивнула и удивлённо уставилась на старика Гильермо. А затем что-то неуверенно спросила по-каталански. Волшебник смерил её нечитаемым взглядом и ответил… по-французски:       — Знаю! Ишь, как народная молва меня прославила! Бороду я сбрил, когда Жанну сожгли, жена у меня была только одна, а они насочиняли! Обвинили во всех смертных грехах! И чихать они хотели, что мой замок перерыли сверху донизу, но ни захоронений, ни следов жертвоприношений там не нашли! Лишь бы языками почесать! И, по-моему, фольклорный персонаж куда больше похож на Генриха Восьмого!       Фройляйн Салазар развела руками, но тут же побелела, как альпийские снега, и потеряла сознание. Геллерт сам до конца не понял, как он успел подхватить женщину на руки и почему это сделал. Просто почему-то он не мог поступить иначе. И осторожно, со смесью ужаса и восторга, покосился на старого мастера шпаги, мысленно поблагодарив все известные ему силы за осторожность. Ни один из его шпионов не узнал, кем на самом деле был этот человек. А если бы выяснили, Геллерт бы тысячу раз подумал, стоит ли соваться в Каталонию. Он сумел сложить всё сказанное: и Жанну, и одну жену, и жертвоприношения, и даже Генриха. Проклятье, этот маг — со всем его боевым и жизненным опытом — мог всех присутствующих прикончить хоть оптом, хоть в розницу. Гриндевальд с убийственной определённостью смертного приговора это понимал. Равно как и то, кто перед ним. Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ.