Я видел там звёзды.

      Дождь стучал по окнам темной, маленькой комнаты, запах мокрого асфальта и городской пыли заставил открыть глаза. Глеб уже привык просыпаться по среди ночи от разных шорохов, воющего ветра за окном или же слишком умиротворённой тишины. Три часа, шестнадцать минут – утверждали настенные часы, что висели здесь ещё со времён СССР. Они были вырезаны из дерева, окружной формы, с римскими цифрами и каким-то русским узором, что повторялся по кругу. Даже сквозь шум дождя Глеб слышал громкое раздражающее тиканье секундной стрелки.       Глеб старался не смотреть в темный угол своей комнаты, так как фантазия заставляла дорисовывать картинку, и уже через секунду вместо темного угла казалась длинная человеческая фигура, голова которой упиралась в потолок и была чуть наклонена.       Юноша закрывает глаза. Это всего лишь тень, что падала от светящегося за окном жёлтого фонаря, свет попадал на занавески и создавал свои играющие мотивы. От прохладного ветра тюль вздымалась и опускалась, заставляя тень танцевать на стенах.       Не хватало только музыки.       Только Глеб успел допустить эту мысль, как до его ушей донеслась тихая – едва слышная – мелодия, похожая на колыбельную. Спина вдруг покрылась мурашками, а затем холодным потом. Если кто-то или что-то пробралось в комнату, то ему определенно нравилось издеваться над парнишкой. И вместо того, чтобы сразу его задушить, чтобы не мучился, оно продолжает играть тихую колыбельную под громкий тик старинных часов.       Завтра в школу. И если его убьет существо, что стоит в том углу комнаты, то Глеб будет очень даже не против, ведь алгебра за девятый класс хуже, чем если тебя сожрут какие-то существа под усыпляющую колыбельную. Однако, Глеб изо всех сил пытается не поддаваться искушению закрыть глаза, ведь иначе чье-то зловонное дыхание окажется прямо у его лица, а потом острые клыки проткнут тонкую шею...       Не закрывать глаза. Тик-так.       Колыбельная вдруг начала стихать, а ветер перестал пробираться под одеяло, теперь даже занавески обрели покой и более не шелохнулись. Тик-так.

***

      Будильник всё же прозвенел ранним осенним утром. Глеб не знал, радоваться ли тому, что его не сожрали или же наоборот, заранее быть готовым, что получит очередную двойку. Каштановые прямые пряди волос находились в беспорядке, торчали, словно рожки или оленьи ушки. Красные от недосыпа белки глаз выглядели так, будто Глеб всю ночь рыдал, как четырнадцатилетка от безответной любви. И всё же, откуда исходила та мелодия ночью? Глеб пообещал себе поискать источник нарушения его покоя после школы. Надев тёмно-синий свитер и старые джинсы, с дыркой на колене от падения, Глеб поплелся в сторону образовательного учреждения. — Воронцов! Где домашнее задание? — Не готов. — Два! Родителей в школу! — учительница по физике гневно хлопает по столу, — безобразие! Совсем уже обленились! Бессовестные! Глеб, ты думаешь, мне это это нужно? Это тебе нужно, дорогой мой! Ты без физики даже лампочку правильно вкрутить не сможешь.       Глеб под смешки одноклассников закатывает глаза и отворачивается к окну. Снова тучи затмили солнце, за окном мерзотная серость, будто мир поменял свой фильтр на чёрно-белый. — Воронцов! А ты че, правда лампочки вкручивать не умеешь? — прозвучал грубый голос одноклассника. Саша был выше Глеба на целую голову, крупнее по телосложению, а потому позволял себе хватать несчастного за шкирятник и прижимать к стене, показывая свой волчий оскал. Саша также являлся плей-боем местной школы, задирой лохов вроде Глеба и авторитетом среди младших классов. Блондин с наглыми голубыми глазами, безупречной улыбкой и скулами. — Саш, отъебись, не до тебя сейчас, — пробубнил недовольно Глеб, пытаясь оттолкнуть двухметровую тушу от себя подальше, однако эта туша тяжёлым кулаком бьёт в стену близ лица одноклассника, который вздрагивает и жмурится. — Ты мне ещё повякай тут. Деньги собой есть? — Нет у меня денег... — ложь тут же проехалась кулаком по щеке, Глеб ощутил тупую боль, что заныла с левой стороны челюсти. — Достанешь мне сиги после этого урока и я тебя не трону сегодня.       Саша не дожидается ответа, оставляет Воронцова в покое на какое-то время. Челюсть теперь вибрировала неприятной болью, к которой юноша за несколько лет издевательств одноклассника уже привык. Единственный и самый безопасный способ раздобыть сигареты — украсть у учителя ОБЖ. Как-то Глеб видел в его кабинете целый блок сигарет, который находился под столом в строенном выдвижном ящике. Кажется одного только вдоха терпкого дыма было достаточно, чтобы получить рак лёгких. Иногда одежда Глеба пропитывалась едким запахом, даже когда он просто находился рядом с учителем дольше, чем тридцать минут.       Воронцов и не думал, что это окажется настолько легко. Учителя не было на месте, а потому абсолютно новенькая пачка сигарет уже лежала в его кармане рваных джинс, покрытая блестящей полиэтиленовой плёнкой. — Слыш, — Саша делает звонкий свист, от чего даже звенит в ушах, — ты достал то, что должен был достать? — Да, вот, — без какого либо страха в голосе Глеб молча сует сигареты в карман толстовки одноклассника, делая это максимально незаметно. — А ты неплох. А ну пошли со мной, — Саша кивает в сторону, где находились гаражи, обнимает Глеба за шею и ведёт его к выходу из школы. — Отпусти... Мне нужно на урок! Ты обещал, что не тронешь больше! — Глеб начинает вырываться из хватки, но Саша грубо душит парня той же рукой, склонившись у его уха. — Ещё один писк и урок преподам тебе уже я, о том, как не стоит меня злить. Хочешь? — Не надо... Ладно, пошли, — буркнул Глеб, но тяжёлую руку с шеи всё же убрал и прошел вперёд, стараясь иногда поглядывать, чтобы не подпускать Сашу к себе слишком близко.       Уже в осенней куртке, около гаражей, Воронцов весь сжался от моросистого дождя, стоя чуть поодаль от шумной компании подростков, что прикуривали и о чем-то оживлённо болтали, добавляя порцию трёхэтажного мата в свой лексикон. — Слыш, Воронцов! Сюда поди, — Саша делает жест рукой, подзывая к себе и Глебу ничего не остаётся, как подчиниться, словно приученная дворовая псина, что ожидает похвалы от своего хозяина. Саша молча протягивает сигарету, но Глеб хмурится и отрицательно качает головой: — Я не курю.       Они встречаются глазами. Саша, смотрящий исподлобья, словно уже убил тридцать пять человек и Глеб, которому абсолютно всё, что здесь происходит не нравится. И всё же, чтобы не стать, как минимум первой жертвой Саши, что окажется через пять минут в могиле, если он не подчинится приказам, Глеб зажимает сигарету меж своих губ и прикуривает, потянувшись к огоньку, что зажёг Саша из побитой зажигалки. — Затягивайся сразу, тяни, — указывает задира и Воронцов вдыхает жгучий горький дым, тут же отворачиваясь и начиная кашлять. Юноша положил руку на грудь, согнулся в три погибели, а в его глазах вдруг засверкали маленькие капельки слез от едкого дыма. Саша с любезной улыбкой хлопает парнишку по спине, молча забирает у него сигарету и докуривает под дикий ржач других ребят. Что Глеб здесь забыл, он до сих пор не понял.

***

      Уже дома Глеб тут же снял холодные мокрые носки, а промокшие кеды поставил на батарею. Казалось, вместо ног были булыжники льда.       Квартира была двухкомнатной, в одной жили родители, в другой Глеб. Это был девятый этаж старой советской панели, в которой родители недавно сделали ремонт. У родителей не было особого дизайнерского вкуса, а потому выбирали самую простую и ненавязчивую мебель. Все обои были в светлых оттенках, линолеум теплого телесного цвета, сделанный под паркет. Кухонный гарнитур деревянный, с позолоченными ручками, но без особых излишеств, что отвлекало бы внимание. Короткие занавески на кухне несли на себе геометрические узоры, переплетающиеся между собой, изумрудные ромбы, красные кружочки и жёлтые треугольники на молочном фоне, будто воздушная вуаль превратилась в витражное стекло. И где только родители умудрились откопать такую безвкусную вещицу? Глеб уверен, находись тут интерьер-проектировщик, он бы выколол себе глаза только из-за одних лишь занавесок.       Юноша не успел подойти к плите, как одна из конфорок зажглась, та самая, на которой уже стоял чайник. Глеб удивлённо вскидывает свои брови и делает шаг назад от плиты. Как будто кто-то надел мантию-невидимку из Гарри Поттера и решил попугать девятиклассника. А может быть просто замкнуло что-то, ведь это техника, которая не всегда подчиняется людям. Однако, было ли хоть раз такое, что плита сама по себе зажигалась, словно обрела жизнь и теперь самостоятельно решала, когда ей работать? Глеб сомневался. Расскажет родителям — не поверят.       Школьник медленно обходит плиту, не спуская с нее глаз, чуть ли не по стенке крадётся к выходу и даже закрывает на кухне дверь, чтобы случайно не увидеть, кому вдруг понадобилось заняться готовкой. Пробравшись в свою комнату, юноша пропускает сквозь себя судорожный выдох. Спина вновь покрылась холодным потом, а ладони вспотели и стали липкими.       Комната девятиклассника была не шибко просторной, в теплых тонах. Обои были цвета кофе с молоком, на стенах висели его детские фотографии в деревянных рамках. Двуспальная кровать, которая стояла в углу комнаты была из светлого дерева, кажется, купленная ещё в начале нулевых годов. Когда Глебу было шесть, он у изголовья кровати, на деревянном бортике написал фиолетовым фломастером "Здесь спит Глеб". Теперь эта надпись давно выцвела и стёрлась, буквы размылись и практически расплылись по поверхности, с трудом можно было прочитать написанное.       На клетчатом пледе лежали теплые шерстяные носки. Глеб не помнил, чтобы клал их сюда, более того, мать обычно так не делает, ведь Глебу давно не десять лет, чтобы вот так о нем переживать. Уж шкаф с носками он точно нашел бы в своей комнате. Скептически посмотрев на эти носки, юноша всё же их надел, уже стараясь и не думать о странных вещах, что происходили в его квартире. Если квартира и была живой, Глеб не мог найти причин, чтобы она пыталась ухаживать за подростком в отсутствие родителей. Звучало это, как минимум, абсурдно.       До Воронцова доносится звон посуды, какие-то тяжёлые шаги по кухне, больше похожие на отцовские. А может это действительно был отец? Возможно, сегодня ему дали выходной, а Глеб уже успел придумать себе всякой детской чуши. — Пап? Ты не говорил, что сегодня отдыхаешь! — громко проговаривает Глеб, уверенно выходя из своей комнаты. Теперь было понятно, что носки он просто одолжил у сына, потому что не мог найти свои, положил их на постель. А включенная конфорка наверняка и раньше горела, просто парню показалось, что она волшебным образом зажглась самостоятельно.       Только ответа парень так и не услышал, а на кухне стояла кружка янтарного черного чая с имбирём и лимоном, какой Глеб обычно себе заваривает после школы. Что ж, если таким образом подкроватный монстр решает извиниться за сегодняшнюю бессонную ночь, то Глеб его уже простил.