На старт, внимание, лето!

      Промозглый ветер забрался под тёплый пуховик, заставляя Хёнджина вздрогнуть и вжать голову посильнее в плечи, закутываясь в пушистый шарф по самые уши — зима в Сеуле в этом году выдалась очень холодной. Снег большими белоснежными сугробами лежал на обочинах и газонах, на которых ещё совсем недавно переливалась всеми оттенками зелёного трава; небо уныло серело, обещая новый снегопад к вечеру. Хёнджин поправил лямку большой папки, которая неприятно давила на плечо, и, засунув обледеневшие руки, пальцы которых уже сильно покраснели, в карманы, двинулся в поток замерзших, сонных и голодных студентов, которые выходили из университета. Кто-то неловко отдавил парню ногу, и он недовольно шикнул на несчастного, окидывая его тяжёлым взглядом — настроение у Хёнджина было отвратительным, но в десять часов зимнего, холодного утра оно и не могло быть другим.       Кое-как выбравшись из кучи толпящихся людей, которые сплошным потоком лились по направлению к входу в метро, он завернул в один из ближних дворов, громко шлёпая ботинками по остаткам перемешанного с грязью снега. Желудок протяжно буркнул, напоминая хозяину о том, что в нём не было еды со вчерашнего вечера, и Хёнджин недовольно вздохнул, подходя к знакомой двери подъезда и дёргая её на себя: она редко когда была закрыта — в старых многоэтажных домах об этом не особо заботились. В подъезде было гораздо теплее, и он, довольно улыбнувшись, — мысли о еде немного улучшили настроение, — и высунув руки из карманов, быстро вбежал на самый последний этаж, совсем позабыв о лифте. Тёмная дубовая дверь неприветливо смотрела на него, но он, не обращая на это внимание, протянул руку и несколько раз нажал на звонок — так, чтобы жильцы квартиры точно услышали.       За дверью послышались тяжёлые шаги, а после тихие копошения, и она открылась — за ней весь растрёпанный, в огромном полосатом свитере и с недовольным заспанным лицом стоял Минхо; в руках он держал дотлевающую сигарету, от которой нестерпимо воняло, и Хёнджин поспешил замахать перед собой руками, отгоняя противный дым. Старший уставился на него злобным взглядом, осматривая с ног до головы непутёвого друга: ботинки грязные, настолько, что с них едва не капает мутная вода, руки краснющие, как и щёки, которые едва видно из-под слоёв светлого шарфа, намотанного на лицо по самые глаза, с одного плеча свисает огромная папка, которую младший всё время поправляет, тихо ругаясь себе под нос. Ли затянулся новой порцией дыма и, выпустив серые клубы прямо в лицо Хёнджину, скептично вскинул бровь.       — Чего ты припёрся? — ворчливо спросил Минхо, сжимая ручку двери — так, словно был готов захлопнуть её прямо сейчас.       — Ну хён! — воскликнул Хёнджин, делая шаг и протискиваясь внутрь тёплой квартиры. — Не вредничай! Мне до дома ужасно далеко, я умру от голода и холода раньше, чем доберусь до туда!       — Терпеть вас, нахлебников, не могу, — злобно прошипел старший, закрывая дверь за наглым гостем. — Вы с Джисоном постоянно нас объедаете…       — Да ладно тебе, Хо! — из кухни, совмещённой с маленькой гостиной, высунулась кудрявая голова Чана; он лучисто улыбался, и его улыбка была маленьким солнцем в этой атмосфере холодной зимы. — Ты себя в конце первого курса вспомни — едва не умирал каждый день!       — Готов поспорить, что на первом курсе Минхо-хён был тем ещё нытиком, — щёлкнув пальцами, с усмешкой заметил Хан, распластавшийся на диване в уютной, небольшой гостиной.       — О, это правда, — с лукавой улыбкой согласился Чан, тут же получая от Минхо раздражённый и обиженный взгляд.       Хёнджин ярко улыбнулся, — теперь, в тёплой квартире, наполненной друзьями, его настроение стало в разы лучше, — и стянул с себя ботинки, ставя их к огромной куче обуви хозяев, и куртку, которая отправилась на небольшую банкетку, заваленную всяким хламом; он быстро проскользнул мимо Минхо, который злостно тушил сигарету в одну из пепельниц, расставленных по всей квартирке, — Чан терпеть не мог привычку Ли оставлять бычки где попало и накупил пепельниц, приучая соседа не разбрасывать мусор, — и, отпихнув ногу Джисона, который до прихода друга, кажется, спал (судя по заспанному лицу), плюхнулся на край дивана, забираясь на него с ногами. На небольшом телевизоре, который стоял напротив дивана, шёл какой-то сериал, — один из тех, которые так любил Минхо, — а во всей квартире стоял приятный запах готовящейся еды — Чан наверняка был на кухне не просто так. Хёнджин подбился под бок Джисона, который уткнулся в свой телефон, быстро набирая пальцами текст очередного сообщения, и положил голову на плечо друга, пытаясь прижаться к нему как можно сильнее, чтобы согреться после морозной улицы.       — Я думал, ты сдал последний экзамен ещё две недели назад, — заметил Минхо, усаживаясь в старенькое кресло, которое стояло рядом с диваном. Он нацепил на нос очки с большой оправой и недовольно пихнул ногой Джисона, который начал громко хихикать из-за чего-то, что увидел в телефоне.       — Да, — кивнул Хёнджин, складывая руки на животе и окидывая усталым взглядом старшего, — но нас попросили прийти, чтобы раздать темы для курсовых. Не знаю, почему это нельзя было сделать онлайн…       — О, вам уже раздали темы! — громко воскликнул Хан, быстро откладывая телефон в сторону. — Круто! — он тут же обречённо вздохнул и обиженно надул губы. — А нас всё завтраками кормят… Ребята со второго курса говорят, что нам всегда задерживают темы!       — Это правда, — послышалось тихое хихиканье Чана, который хозяйничал у плиты.       — И какую тему ты выбрал? — спросил Минхо и достал из тонкой пачки одну сигарету — но одного укоризненного взгляда Бана хватило, чтобы он со вздохом убрал её обратно.       — «Счастье в мимолётности момента», — чуть нахмурив брови, будто это помогло бы ему вспомнить нужное, ответил Хёнджин. — Нужно отобразить фразу в рисунке… Но название самой темы я не помню — она такая длинная…       — Пиздец. Ты на художника учишься или на философа?       — Художник — тоже своеобразный философ, — с умным видом заявил Джисон, поднимая палец вверх; он тут же изменился в лице, повернувшись к Хёнджину, и растянул губы в улыбке. — А мне нравится тема. Уже думал над тем, что будешь отображать?       — Преподаватель посоветовал обратиться к собственным чувствам…       — Ты же такой романтик, Хёнджин, — протянул Чан с тёплой улыбкой. — Уверен, ты найдёшь, что изобразить. Думаю, тебе просто стоит подумать над тем, что является счастьем для тебя самого.       Хёнджин лишь согласно угукнул, поглубже зарываясь в свой большой и тёплый кардиган. Не мог же он сказать, что своё счастье он потерял в том самом летнем лагере, о котором сейчас они всегда вспоминали как о чём-то далёком.       С того дня прошло уже полтора года — несоизмеримо большое количество времени, но Хёнджину всё время казалось, что только вчера он сидел на берегу моря рядом с Чонином. Тем не менее, с каждым днём близилось начало второго курса, — Хёнджин, как и хотел, поступил на факультет изобразительных искусств, и теперь у него с собой всегда был огромный ватман, десяток акварелей, масляные краски, кисточки и прочие принадлежности, — а время летело неумолимо быстро: Чан перешёл на последний курс и уже утопал в работе по самые уши, Минхо стал ворчливее, — Джисон всё время подшучивал о том, что это наступает старость, — Хан переехал в Сеул, поступив в тот же университет, что и Хёнджин, но на другое направление, и наконец смог признаться в чувствах Феликсу, который со словами «А я думал, что умру быстрее, чем получу признание» согласился с ним встречаться; Сынмин стал увереннее в себе, и теперь они день и ночь слушали жестокие саркастичные шутки, на которые, однако, никто не обижался, а Юна, Йеджи и Рюджин расцвели ещё больше, и к их ногам штабелями падали парни. Все его друзья выросли, хотя почти не изменились — по крайней мере, так считал сам Хван.       Один лишь Чонин оставался в воспоминаниях Хёнджина весёлым язвительным подростком, которого он до сих пор любил всем своим сердцем.       О Чонине он почти ничего не знал, даже несмотря на то, что тот, вроде как, продолжал общаться с Феликсом и Сынмином; единственным источником информации о младшем для Хёнджина были его социальные сети, которые, однако, обновлялись очень редко, и на фото, которые иногда появлялись в ленте подписок Хвана, почти не было видно лица. Это, если говорить совсем уж честно, огорчало Хёнджина: он не мог просто взять и написать Яну или спросить о нём у друзей, но ему ужасно хотелось знать хотя бы чуточку больше о младшем, личность которого теперь окуталась для него сплошной загадкой.       Он часто думал о Чонине: по ночам, когда сон упрямо отказывался приходить, каким-нибудь особо тёплым утром или когда видел море. Ещё вспоминал, когда надевал тот самый браслет из бисера с маленькими цветочками — он носил его постоянно: это была единственная вещь, которая хоть как-то связывала его с младшим. Иногда он открывал их давнюю переписку, — там ещё виднелись проникновенные сообщения, которыми они иногда обменивались перед отбоем в лагере, — долго глядел на смазанную фотку Чонина, которая стояла у него на аватарке, но пересилить себя и написать хоть что-то он не смог до сих пор — да и что он мог написать? После всего, что он наговорил младшему полтора года назад, было бы просто странно поздороваться как ни в чём не бывало и спросить у него, как дела, или поинтересоваться о планах на будущее («Слушай, ты не собираешься, случаем, приехать в Сеул? Я просто очень надеюсь однажды столкнуться с тобой на улице и вернуть всё обратно»).       Порой он думал о том, что, если бы они и правда встретились сейчас, и Чонин смог бы дать ему шанс, то, возможно, всё было бы хорошо: Хёнджин поменялся за это время, отбросив все свои прежние устои, которые на деле были лишь строгими рамками, не дающими ему дышать полной грудью. Спустя где-то полгода после отъезда из лагеря он принял, — не смирился, а принял, — тот факт, что парни нравятся ему тоже (вообще-то, до этого самого времени и дальше это был исключительно Чонин, но тем не менее), а через год, набравшись смелости, кое-как, криво, косо и с дрожащими руками рассказал об этом всем близким друзьям. Никто не удивился, правда: Минхо и Феликс отмахнулись и сказали, что поняли это ещё в лагере, заметив, как Хёнджин смотрел на Чонина (об их отношениях они, как оказалось, догадывались), Джисон, услышав полную историю отношений своих друзей, сначала страшно обиделся, а потом оттаял через час, Сынмин сказал, что ему, в целом, вообще всё равно, Чанбин лишь повёл плечами и ответил, что он принимает своих друзей такими, какие они есть, Йеджи и Рюджин наконец завершили свой спор, который они заключили ещё в лагере (это жутко возмутило Хёнджина, но они над этим лишь посмеялись), а Юна тепло улыбнулась и заметила, что она рада тому, что он наконец перестал бегать от самого себя.       Родителям признаться было сложнее — но он смог сделать даже это, и его ожидания оказались гораздо хуже, чем настоящая реакция: да, родители были ошарашены, а отец ходил отстранённым и задумчивым около недели, — это была едва ли не худшая неделя в жизни Хёнджина, хотя его мать, быстро принявшая его, всё время успокаивающе улыбалась ему, — но в итоге всё сложилось на удивление хорошо. После признания Хёнджин почувствовал, как огромный груз упал с его плеч, а когда за этим признанием не последовало ожидаемого им и такого пугающего осуждения, он ощутил, как у него за спиной выросли крылья — оказалось, что быть собой и ничего не скрывать было настолько чудесно, что он впервые почувствовал себя по-настоящему живым.       В жизни Хёнджина не хватало только Чонина. Сердце старшего всё ещё было предано ему, не давая обрести спокойствие и счастье, о котором тогда, разрывая отношения, мечтал Хван — но теперь он и не желал ничего другого, как быть счастливым рядом с младшим. К сожалению, это было невозможно.       Может быть, было глупо держаться за лагерную влюблённость полуторагодовалой давности, — он ведь даже не знал, какой Чонин сейчас человек — что, если он изменился до неузнаваемости? — но Хёнджин упорно продолжал лелеять свои тщетные мечты о том, как он мог бы всё исправить, если бы подвернулась возможность, — ну, или хотя бы попытаться.       Он никому об этом не говорил: делал вид, будто ему все равно на младшего, и он уже давно забыл о нём, не признавался даже Джисону в том, что каждую ночь лежит в своей кровати и думает о том, как там живёт Чонин. Очень хотелось получить хотя бы малюсенькую новость о младшем, чтобы утолить свой интерес, навеянный непрошедшей влюблённостью. Ещё лучше — получить эту новость от самого младшего.       — Садитесь за стол, господа голодающие, — послышался голос Чана, который вырвал Хёнджина из вороха мыслей, крутившегося у него в голове.       За маленьким столиком, который был рассчитан, пожалуй, на трёх человек (и то, с очень большой натяжкой), вчетвером было тесновато, но всех всё устраивало: Минхо сел поближе к окну, которое было открыто на проветривание, потому что Чан начал ворчать о том, что от него ужасно несёт сигаретами, сам Бан суетливо расставлял перед младшими тарелки с лапшой, от которой вверх тянулся пар, Хёнджин забрался на свой стул с ногами, хватая в руки ложку, а Джисон вновь уткнулся в телефон, глупо улыбаясь экрану — Хван был готов поспорить, что другу вновь написал Феликс. На кухне стоял вкусный запах еды, который смешивался с морозным запахом улицы, тянущимся из форточки; батареи во всю грели, и на них уютно устроились пушистые коты Минхо, которых тот понабрал с улиц и приютов ещё пару лет назад (Чан долго ворчал, но смирился).       Хёнджин тихо вздохнул, рассматривая свою тарелку и, зачерпнув ложкой бульон, попробовал еду. В голове вновь закрутились ураганом мысли, и он, слишком погрузившись в себя, неожиданно решил озвучить одну из них.       — Что, если я напишу Чонину? — тихо сказал он, поднимая взгляд на друзей.       Джисон, всё ещё имеющий привычку запихивать полный рот еды, подавился и закашлялся, Чан замер с тарелкой в руках, так и не заняв своё место, а Минхо оторвался от созерцания замерзшей улицы и окинул Хёнджина удивлённым взглядом. Впрочем, они все были удивлены, если не пребывали в шоке: каждый в этой комнате во всех подробностях знал историю любви двух идиотов и в не меньших подробностях был осведомлён о том, как именно произошло расставание. Просто однажды они все вместе вспоминали то лето, Джисон неожиданно спросил «А почему ты больше не общаешься с Чонином?», и Хёнджина, который всё это время не имел возможности выплеснуть свои чувства, мысли и эмоции, прорвало — и он, пускай и с отстранённым выражением лица и спокойным тоном, высказал всё, что было у него на душе. Они, конечно, всей компанией окрестили его придурком, но его придури всё же посочувствовали.       — Хочешь стать тем самым мудаком-бывшим, который напоминает о себе в самый неожиданный момент? — хмыкнув, спросил Минхо, который отошёл от шока первым. Чан метнул на соседа укоризненный взгляд, но тот ничего не заметил.       — Нет, наверное, — понуро ответил Хёнджин, признавая, что в словах старшего есть доля правды.       — И чего тебе вдруг в голову такая идея пришла? — уточнил Чан, всё же садясь за стол и складывая руки на груди — когда дело касалось чьих-то взаимоотношений, он становился ужасно серьёзным. — Спокойно же полтора года жил, и тут на тебе.       — Я все полтора года об этом думаю, — прошептал Хван, вжимая голову в плечи — почему-то признаться в этом оказалось очень тяжело.       На кухне воцарилась тишина, и было слышно, как за окном завывал холодный ветер. Минхо тихо цыкнул, вставая изо стола и закрывая окно, — очевидно, он просто не знал, что сказать, — Джисон взволнованно смотрел на друга, иногда бросая растерянные взгляды на старших, а Чан сидел с непроницаемым лицом, разглядывая Хёнджина, который под его взглядом становился всё меньше и меньше, вжимая голову в плечи и подтягивая ноги к груди. Хотелось спрятаться и не слышать рассуждений его друзей, которые наверняка укорят его в таком решении и, быть может, случайно напомнят о том, каким он тогда был мудаком.       — Ты что, серьёзно до сих пор влюблён в него? — спросил Минхо, садясь поближе к Хёнджину и смотря на него своим внимательным взглядом.       — Да, — кивнул Хван, утыкаясь лицом в свои колени: он чувствовал, как кончики его ушей загорелись от смущения.       — Хван Хёнджин, ты — пиздец, — выдохнул Ли, скрещивая руки на груди. Чан, метнувший раздражённый взгляд на соседа, пнул его ногой под столом. — Ай! Ты чего дерёшься? Я же правду говорю!       — Поддерживать ты не умеешь, — справедливо заметил Бан, складывая руки на столе. Он ещё раз укоряюще посмотрел на обиженного Минхо и перевёл резко смягчившийся взгляд на Хёнджина. — Ты знаешь… Если сильно хочешь, то напиши — попытаться стоит. Но будь готов к тому, что он может тебя послать.       — Не пошлёт он его, — уверенно сказал Джисон, впервые подавая голос после своего многозначительного молчания. Хёнджин удивлённо похлопал глазами, смотря на друга; Хан неловко повёл плечами и отвёл взгляд. — Я не часто с Чонином общаюсь, но иногда он мне пишет — или я ему. Он каждый раз о Хёнджине спрашивает, — Джисон чуть нахмурил брови. — Конечно, пытается сделать это очень случайно, о других тоже интересуется… Но, честно говоря, всё и так понятно.       Чан и Минхо выглядели удивлёнными — они с Чонином не общались и, очевидно, не ожидали такого разворота событий. А у Хёнджина в груди так сильно вспыхнула надежда, что, того и гляди, его бы поглотило её огнём — надо же, младший, оказывается, не забыл про него! Он чувствовал себя так, словно наконец вдохнул глоток свежего воздуха после полутора лет пребывания под толщей воды: хотелось сразу же схватить телефон и настрочить Чонину огромное-преогромное сообщение со всеми своими чувствами, обязательно извиниться и отправить всю эту поэму с счастливым ожиданием ответа. Может, у него и правда есть какой-то шанс?       — Только ты так сильно не надейся, — осадил его Минхо, во взгляде которого проскочило сожаление — а старший был очень скуп на подобного рода эмоции. — Ты знаешь, существует ситуации… После которых люди не прощают. Даже если сильно любят.       — Ты говоришь про измены? — обиженно уточнил Хёнджин, не давая Ли разрушить его карточный домик надежды. — Причём тут это?       — Измена — это предательство. И ты тоже предал его, пусть и не таким образом.       Иногда слова Минхо угнетали, иногда от них хотелось выйти прямо в окно, желательно головой вниз — чтобы уж наверняка. Ли был слишком прямолинеен для хрупкой душевной организации Хёнджина, и все всё время гадали, как они до сих пор умудряются продолжать своё общение: младший всё всегда принимал слишком близко к сердцу, а старший порой не понимал, когда стоит замолчать и не отпускать неуместных, хоть и правдивых комментариев. Минхо делал это не специально — Хёнджин прекрасно понимал, что он просто выражал свои мысли. Но почему его мысли всегда были такими объективными — словно он всегда смотрел в саму суть ситуации, опуская ненужные детали? Иногда слова Минхо били прямо под дых, и Хёнджин не мог отрицать, что старший прав.       — Минхо-хён, перестань, — одёрнул Ли Джисон, забавно хмуря брови и поджимая губы. — Не будь таким пессимистом. Они ещё даже не разговаривали.       — Я просто не хочу, чтобы он, — Минхо кивнул в сторону поникшего Хёнджина, — в случае чего впал в депрессию. А ты за ним следом. Я вас знаю, попугайчики-неразлучники.       — Это всё равно жестоко, Хо, — с тихим вздохом отозвался Чан, прикрывая глаза. — Не стоит так говорить.       Минхо потупил взгляд, повёл плечами, пожевал нижнюю губу и, тихо ругнувшись себе под нос, виновато посмотрел на Хвана.       — Прости, — пробурчал Ли, дуя губы.       — Женатики, — с лукавой усмешкой, которая неожиданно появилась на прежне грустном лице, сказал Хёнджин.       Только у Чана получалось осадить Минхо: в глазах Ли Бан очевидно имел какой-то авторитет, и он не смел подвергать мнение самого старшего сильным сомнениям. Они не встречались (ну, вроде), но Хёнджин всё равно считал их связь милой.       Минхо демонстративно закатил глаза на слова Хвана, отворачиваясь обратно к окну, а уши Чана едва заметно порозовели.       — Так ты напишешь ему? — поинтересовался Джисон, вновь напихивая в рот кучу еды.       — Позже. Мне ещё надо набраться смелости.       Но в голове Хёнджин уже тщательно выстраивал текст сообщения, которое он собирался написать Чонину.

***

      Хёнджин быстро зашёл внутрь тёплого помещения, впуская за собой морозный ветер с улицы вместе с мелкими хлопьями снега — пока он сидел у друзей, на улице начался настоящий снегопад. Он передёрнул плечами, — уличный холод ещё фантомно касался его кожи, — и полной грудью вдохнул запах кофе, который тянулся по всей небольшой кофейне. Хёнджин это место любил, — маленькая кофейня на нелюдной улице недалеко от университета, с уютным, тёплым интерьером, приятными работниками, которые расплывались в искренних улыбках, когда парень заходил сюда, и вкусными напитками, — и частенько бывал здесь, особенно если на улице была такая же холодрыга, как сегодня. Тут было спокойно, нешумно и можно было полностью окунуться в свои мысли, наслаждаясь сладковато-терпким запахом кофе и его вкусом (а ещё можно было купить кусочек какого-нибудь тортика, и тогда всё окрасится в самые яркие цвета). Парень быстро юркнул к стойке, приветливо улыбаясь миловидной девушке, которая постоянно работала здесь бариста, и пробежался глазами по сезонному меню, благодаря которому появились новые напитки.       — Ну что, как дела, Хёнджин-и? — проворковала бариста, пробивая ему кофе, в название которого Хёнджин тыкнул с сияющими глазами.       — Неплохо, — отозвался он, бросая короткий взгляд на витрину, за которым красовались пирожные, печенья и торты. — Сегодня получил тему для курсовой. Бредятина такая, но, думаю, справлюсь.       Девушка кивнула, мягко улыбаясь ему; колокольчик над дверью тихонько зазвенел, и она, натянув дежурную приветливую улыбку, громко поздоровалась с новым посетителем. Хёнджин ещё пару секунд рассматривал симпатичное пирожное, но решил его не покупать — он наелся лапшой у друзей дома, так ещё и потаскал у них сладости, так что он не был голоден. Оплатив свой заказ, он ещё раз улыбнулся бариста, и развернулся, чтобы пройти к отдалённому столику, который стал его излюбленным местом здесь, но едва не столкнулся с посетителем, стоявшим за ним в этой маленькой очереди из двух человек.       — Ох, из… — Хёнджин тут же замолчал, распахивая глаза и неверящим взглядом смотря на удивлённое лицо напротив.       Чонин. В длинном тёмном пальто, обмотанный серым мягким шарфом с прилипшими к ткани снежинками, в очках с тёмной оправой, стёкла которых слегка запотели от резкой перемены температуры. Такой же, как и полтора года назад — совсем не изменился: те же высокие скулы, тёмные прямые волосы, в кончиках которых запутались белые снежные хлопья, узкие лисьи глаза, отражающие падающий свет, тонкие обветрившиеся губы, едва тронутые розовым оттенком, покрасневшие щёки, — но не от смущения, а от холода на улице, — разве что немного вытянулся и в плечах чуть шире стал. С таким удивлённым взглядом, уставившимся на Хёнджина. Красивый.       У Хёнджина в груди всё затрепетало, и стало жарко в этом огромном пуховике, в который он замотался по самые уши. Он едва мог поверить своим глазам — он же только про младшего думал, мечтал, чтобы они встретились, но считал, что это вряд ли возможно — они же в разных городах живут, Пусан от Сеула далековато находится, в него просто так по вечерам после рабочего дня не смотаешься. А Чонин стоял перед ним такой реальный, словно и не было этих километров между их родными городами — Хёнджин даже руку протянуть и коснуться младшего мог, но, конечно, не стал этого делать, хотя очень хотелось. На самом деле, он итак сейчас счастлив был: ему хватило просто увидеть Чонина вживую спустя полтора года, которые прошли для него в тяжёлом неведении.       — Нини, — опомнившись, радостно прошептал Хёнджин, но тут же осёкся, ожидая увидеть на лице напротив неодобрение — раньше так называть Чонина могли только близкие ему люди.       Хёнджин ему близким человеком не был. Когда-то был, теперь — нет.       Но Чонин не выглядел возмущённым; его лицо изменилось, и розоватые губы расплылись в тёплой дружелюбной улыбке — такой родной, навевающей воспоминания. Хёнджин задержал взгляд на чужих губах, — интересно, их также приятно целовать сейчас, как и полтора года назад, — и едва мотнул головой, отгоняя смущающие мысли — он же только что боялся, что его осудят за сокращение имени, как он мог думать о чём-то подобном теперь? Чонин словно залез ему в голову и узнал, о чём он думает — и тихо хихикнул, совсем отходя от шока.       — Привет, — поздоровался младший — его голос был спокойным, размеренным и не сильно громким, но таким, что Хёнджин его хорошо слышал. — Давно не виделись.       — Что ты тут делаешь? — гонимый внутренними волнениями, спросил старший, не глядя принимая у бариста свой кофе. — Ты же жил в Пусане!       — Я поступил сюда, — мягко улыбнулся Чонин, проходя мимо Хёнджина к стойке и говоря свой заказ девушке, которая кидала на посетителей неоднозначные взгляды и улыбалась — конечно, она не знала, что между ними произошло когда-то, но, видимо, догадывалась, что эта встреча была долгожданной. — Совсем недавно переехал — неделю назад в общежитие заселился.       — А куда поступил? — не сдерживая своего любопытства, уточнил старший и вновь осёкся, браня себя за излишнюю навязчивость. — Ой, ну… Извини…       — Всё в порядке, — отмахнулся Ян, оплачивая свой заказ. — В Корейский национальный университет искусств. На вокальное искусство.       Это было либо жестокой шуткой, либо протянутой рукой помощи судьбы — Хёнджин, на самом деле, ещё не понял. У него едва получилось осознать, что Чонин, который все полтора года казался таким далёким и недосягаемым, окутанным тайной и неизвестностью, теперь учился в его университете и был настолько близко. Свои чувства Хёнджин вряд ли бы когда-то смог описать, — в конце концов, он не обладал такой красноречивостью, как Джисон, который вплетал в свои песни удивительные речевые обороты и сравнения, — но они точно были яркими, светлыми и ужасно приятными, а ощущались как лучи тёплого солнца посреди промозглого серого неба.       — Я тоже там учусь, — пролепетал Хёнджин, всё ещё силясь поверить в это удивительное совпадение (совпадение же?).       — Я не удивлён, — улыбнулся Чонин, прищуривая свои лисьи глаза. — Ты ещё полтора года назад говорил, что хочешь на художественное направление поступать.       — Ты помнишь? — как-то слишком удивлённо спросил старший, вновь распахивая глаза — ему до сих пор казался невероятным тот факт, что младший в целом помнил о нём что-то, помимо его имени. Разве после ситуаций, подобных той, что случилась между ними, люди не пытаются всеми силами забыть о тех, кто причинил им боль? Но Чонин, вроде как, не только не пытался забыть, он ещё и старался узнать новое — даже Джисону писал и спрашивал о нём, о Хёнджине.       Чонин не ответил — он лишь кивнул, не смотря в глаза старшему, забрал свой кофе у баристы и, развернувшись на пятках, направился к небольшому столику на двоих, который стоял у окна в самом дальнем углу — именно то самое излюбленное место, которое всегда занимал Хёнджин. Хван похлопал глазами, провожая взглядом младшего, и опустил голову, судорожно перебирая варианты своего дальнейшего поведения — он, откровенно говоря, вообще не представлял, что ему делать. Сесть за столик к Чонину и продолжить болтать с ним, как ни в чём не бывало? А хотел ли младший в целом с ним разговаривать — может, он отвечал на его вопросы и поддержал диалог только из вежливости? Уйти казалось тоже странным, сесть за другой столик — и вовсе верх глупости, потому что это действие неизбежно привело бы к ужасной неловкости. Вообще-то, Хёнджин уже сейчас от этой самой неловкости готов был под землю провалиться — он чувствовал, как от смущения у него начинают гореть уши.       — Хён, ты чего завис? — спросил его Чонин, садясь в кресло и кидая на старшего ожидающий взгляд. Его пальто уже висело на вешалке, и на нём был самый обычный свитер, в котором он выглядел таким уютным, что у Хёнджина действительно отказали мозги. — Хё-ё-ён?       — А, да, — спохватился Хёнджин, срываясь с места, и подошёл к небольшому столику, поставив на него свой стакан с кофе. — Извини, задумался.       Он повесил свой пуховик к пальто младшего и сел напротив него, тут же уводя взгляд в окно, за которым то и дело семенили уставшие студенты, неуклюже ступая по заледеневшему тротуару. На город уже опустились сумерки, и высокие фонари начали постепенно зажигаться, озаряя дороги желтоватым светом. Хлопья снега не переставали падать с неба, прилипая к стёклам машин, волосам людей и их курткам, и опускаясь на землю; тёмные деревья выглядывали из-под мягких подушек снега, лежавших на их раскинувшихся в разные стороны ветвях. Внутри кофейни было тепло, а снаружи — ужасно холодно, и было так уютно разглядывать улицу через окно, на котором иней вырисовывал красивые узоры. Хёнджин обхватил ладонями стакан кофе, грея их о него, и поджал губы, пытаясь выудить из своих мыслей хоть какую-то тему для разговора — хотя он, пожалуй, и помолчать вот так был бы не против. Вместе с Чонином он готов был просто сидеть и наслаждаться морозным зимнем вечером, не произнося ни слова. Но это, наверное, было бы странно — они ведь не виделись столько времени, и тот комфорт между ними должен был уже давно пропасть.       Хёнджин тихо вздохнул и кинул на младшего короткий взгляд, тут же опуская глаза вниз, на свой стакан — Чонин сидел напротив, поудобнее устроившись в кресле, неспешно пил кофе и внимательно разглядывал старшего. Это было немного неловко — под проницательным взглядом Яна хотелось сжаться, чтобы стать как можно меньше и незаметнее. Что вообще младший так старательно пытался в нём увидеть?       — Ты не изменился, — заметил Чонин, поставив свой стакан обратно на стол.       — В плане? — уточнил Хёнджин, хотя тут уточнять было нечего — вот если бы младший наоборот сказал, что он изменился — тогда да.       — Не знаю. Я думал, для поступления на художественное направление обязательно надо выкрасить волосы в ядерный цвет или проколоть всё, что только можно, — хихикнул Чонин — его явно забавляла эта нескрываемая заинтересованность старшего во всём, что он говорил. А ещё он откровенно издевался — это Хван понял после того, как младший сказал следующее: — Ну, и ещё быть нетрадиционной ориентации, наверное.       — Из этих трёх пунктов у меня имеется только один, — хмыкнул Хёнджин, принимая правила своеобразной игры, в которую играть с бывшим, вообще-то, было немного странно.       — Ты выкрасил в ядерный цвет волосы на лобке? Или проколол что-то не на лице?       — Хочешь узнать?       В ответ на это Чонин заливисто рассмеялся — тем самым своим негромким переливающимся смехом, который так любил Хёнджин. Сам Хван только едва улыбнулся, стараясь не выдать своими эмоциями тот факт, что он очень бы хотел услышать положительный ответ на свой последний вопрос. Впрочем, этот короткий диалог, в котором ненавязчиво проскользнули элементы флирта, казался очень странным, учитывая то, как они разошлись, и то, что не виделись они уже полтора года. Хёнджин чувствовал себя немного неправильно, потому что они общались так, словно ничего между ними не произошло — а произошло между ними, вообще-то, очень многое, и вряд ли Чонин имел настолько плохую память, чтобы забыть об этом: он либо не хотел ворошить прошлое и вспоминать неприятное, либо не собирался продолжать общение с Хёнджином, ограничив его этой встречей. В любом случае, и та, и другая перспектива не сулила старшему никакого второго шанса, о котором он так мечтал. Это расстраивало.       Чонин быстро перевёл разговор в другое русло, начиная расспрашивать Хёнджина о том, что произошло у него в жизни за эти полтора года — а у Хёнджина ничего толком-то и не произошло: он без происшествий закончил школу, также без каких-либо волнений поступил в университет, отучился один год и теперь перешёл на второй курс. Полтора года в его жизни протекли довольно посредственно: да, он завёл новых знакомых, которые, однако, друзьями ему так и не стали, да, сменил место, в которое нужно было идти по утрам с паршивым настроением, и, да, он съехал от родителей, выклянчив у них проживание в квартире, которая принадлежала его семье, но стояла пустой. Он, конечно, побывал на нескольких вечеринках, пофлиртовал с парочкой девушек (но дальше ничего не пошло, потому что сразу после такого «флирта» ему становилось тошно от самого себя — он же тут, вроде как, в Чонина влюблён), поучаствовал в каких-то университетских мероприятиях и всё — на этом его «бурная» жизнь закончилась, не успев начаться. Роль самого популярного парня его уже не прельщала, да и в университете стать известной личностью можно было либо через позор, либо через выдающиеся заслуги — на красивую мордашку и очаровательную улыбку здесь обращали меньше внимания. В общем-то, рассказать Хёнджину толком было нечего, поэтому он, пораспинавшись перед младшим минут пятнадцать, сместил фокус со своей личности на личность Чонина.       Вообще, он помнил, что младший никогда особо не любил рассказывать о себе — может, поэтому из его социальных сетей ничего узнать было нельзя. Но, тем не менее, Чонин без ужимок начал вспоминать о прошедшем времени с момента их последней встречи, заранее предупредив, что его история будет ещё менее красочной, чем история старшего. Ну, это было правдой — жизнь младшего тоже не кишела яркими событиями и была довольно обыденной, хотя переезд в столицу произвёл на него впечатление. О личной жизни ни он, ни сам Хёнджин ничего не рассказывали, и это мучило старшего больше всего: Чонин был красивым, умным, интересным, и было бы странно, если за эти полтора года он бы ни с кем не встречался. Хёнджин, конечно, эгоистично мечтал о том, чтобы хотя бы в данный момент младший не имел отношений, но выудить из него информацию об этом казалось невозможным — любой вопрос, касающийся чего-то подобного, мог бы с лёгкостью указать на нелепые чувства Хёнджина, которые он старательно хранил всё это время.       Чонину-то, судя по всему, он больше не нравился: младший вёл себя с ним так раскованно и повседневно, будто не было в нём этого трепета, который испытывал сам Хёнджин после долгой разлуки. Если бы он его всё ещё любил — реагировал бы по-другому: наверняка бы не шутил про выкрашивание лобковых волос, не улыбался хитро каждый раз, когда во время своего рассказа Хёнджин упоминал имя девушки, — а имя той же Юны мелькало в его речи очень часто — они и правда сблизились, и она занимала немалую часть его жизни, но с того самого лета Хёнджин не видел в Юне никого, кроме подруги, — и, может быть, хотя бы раз покраснел под взглядом старшего. Конечно, Чонину и тогда, полтора года назад, было несвойственно ярко выражать свои эмоции, и прочитать его чувства всегда было нелегко, но у Хёнджина ведь получалось… Или младший просто позволял тогда ему думать, что он и правда может угадать его чувства.       — Как тебе город? — спросил Хёнджин, допивая свой уже остывший кофе.       — Ну, я особо ничего не видел, — пожал плечами Чонин, разглядывая улицу за окном. — Разве что в окрестностях побродил. Дальше уходить как-то… Не знаю, страшно, что ли.       — Думаешь, тебя тут кто-то съест? — хихикнул старший, щуря глаза.       — Нет. У меня просто топографический кретинизм — я заблужусь, а потом умру в какой-нибудь канаве, — показательно испугавшись, ответил Ян.       — Хочешь, я покажу тебе город? — неожиданно для младшего и для самого себя предложил Хёнджин.       — Что, прям весь? Каждый переулок?       — Ой, не язви. Не весь, конечно. Но хотя бы центр и интересные места. Хочешь или нет?       Как бы уверенно и непринуждённо не говорил последнюю фразу Хёнджин, внутри у него всё трепетало — что, если Чонин сейчас возьмёт и откажется? Они просидели в кофейне добрые три часа, и старшего всё ещё не отпускало чувство, будто Чонину просто неловко было уйти, хотя, наверное, если бы он не хотел сидеть здесь с ним, то с лёгкостью мог сослаться на домашние дела. К тому же, выглядело это как спонтанное приглашение на свидание: вечерняя прогулка вдвоём допоздна, когда вы бывшие, как будто бы не казалось чисто дружеской. Хёнджин ждал неловкого, извиняющегося взгляда и какого-нибудь оправдания, но Чонин растянул губы в лёгкой улыбке и ответил:       — Хочу.

***

      Снег уже давно перестал идти, и теперь новые белоснежные сугробы тихо скрипели под ногами, прерывая ночную тишину. Издалека доносились звуки мимо проезжающих машин и работающих заведений, но они были слишком тихие, чтобы нарушить спокойствие, царившие в парке, усыпанном снегом. Извилистые дорожки были очищены от сугробов, но Хёнджин всё равно наступал на снег, слушая его тихий скрип. Тут не было сильного ветра, и он совсем не мёрз, идя рядом с Чонином, который старательно лепил снежок — его руки покраснели от холода, но младший не обращал на это внимание. Хёнджину очень хотелось попросить его выкинуть этот несчастный кусок снега, обхватить покрасневшие пальцы своими и согреть их, причитая о безалаберности младшего: завтра у него наверняка потрескается кожа на костяшках и будет неприятно болеть.       Они обошли, кажется, почти весь район Каннам и в итоге пришли в парк — тут было спокойнее, чем в остальных местах оживлённых улиц. Людей уже почти не было — на город опустилась ночь, и сегодня был вечер понедельника: у них пока были каникулы, а вот большинству жителей мегаполиса завтра надо было вставать на работу. У Хёнджина уже устали ноги от долгой ходьбы, и он чувствовал, как стягивает кожу на его губах, — он, как назло, забыл гигиеничку дома, — но об этом он ни разу не упомянул, не желая заканчивать их прогулку — когда ещё он сможет вот так наедине провести время с Чонином?       В спину Хёнджину прилетело чем-то несильно тяжелым, и он обернулся, окидывая удивлённым взглядом довольного младшего, в руках у которого уже не было никакого снежка. Старший тихо цыкнул и демонстративно закатил глаза, делая вид, что он осуждает эти детские замашки — но, на самом деле, если бы он не устал, то уже бы закопал Чонина в ближайшем сугробе. Так что младшему просто сказочно повезло.       — Я уже устал ходить, — капризно заявил Чонин, и Хёнджин немного расстроился, понимая, что их прогулка близится к завершению. — Сколько времени?       — Почти двенадцать, — ответил старший, посмотрев на экран телефона, который всё это время был у него в руках. — До скольки в общежитие пускают?       — До десяти, — ровным голосом ответил младший, потирая переносицу. — Я забыл.       — Где ночевать будешь? В канаве? — с усмешкой спросил Хёнджин, щуря глаза.       — Обижаешь. Ты посмотри, сколько здесь уютных лавочек, — Чонин демонстративно обвёл рукой весь парк, а после выудил из кармана свой телефон. — Ладно. Какая тут ближайшая гостиница?       — Ты богатый, что ли, сильно?       — Предлагаешь мне реально на лавочке спать?       Сегодня в целом был очень странный день: случайная встреча с Чонином после того, как Хёнджин говорил о нём со своими друзьями, их длинный разговор, такой, словно они старые друзья, согласие младшего на прогулку с Хваном — терять старшему уже было нечего: одним странным случаем больше, одним меньше — разницы уже не было. К тому же, отправить Чонина ночевать в гостинице было бы немного грубо — он сам позвал его гулять и, если говорить совсем уж по-хорошему, помнил, что у общежития комендантский час начинался точно не в двенадцать.       — Можешь переночевать у меня, — предложил Хёнджин, стараясь максимально контролировать лицо и не выдать того факта, что он сильно волнуется.       — Будем спать в обнимку? — усмехнувшись, уточнил Чонин, наклоняясь в сторону старшего.       — У меня есть диван.       Младший повёл плечами и согласился, а Хёнджин шумно вдохнул, потому что вопрос Чонина выбил весь воздух у него из лёгких — это же надо так бесстыдно флиртовать со своим бывшим! Ну, в том, что в вопросе явно были отголоски флирта, Хёнджин не сомневался — скорее, он не понимал, зачем младший вообще так делает. Это ужасно смущало старшего, и он чувствовал, как его щёки жёг румянец — благо, на улице было холодно, и Чонин вряд ли обратил внимание на его алеющее лицо.       До квартиры они добрались быстро и даже успели на метро, которое закрывалось только через час. Хёнджин жил в тихом спальном районе, в одной из многочисленных многоэтажек — это был не ужасно дорогой и современный комплекс, но парень о лучшем и мечтать не мог (ну, может, если бы этот дом стоял прямо напротив университета, то цены бы ему точно не было). В половину первого ночи на улице тут уже никого не было, и даже машины проезжали редко, в отличие от оживлённого по ночам Каннама, и они шли в тишине, иногда перекидываясь забавными комментариями и шутками — в какой-то момент Хёнджин указал на небольшую канаву у дороги и посмотрел многозначительным взглядом на младшего после того, как тот начал ныть о том, что устал; Чонина это очень рассмешило — а Хёнджина порадовал его смех.       — У меня тут немного неубрано, прости, — сказал старший, открывая дверь перед гостем и впуская его в свою небольшую квартиру.       На самом деле, у него было убрано — ну, в его видении, по крайней мере. Однажды к нему пришла мама, увидела его квартиру и смиренно сказала сыну, чтобы своих потенциальных возлюбленных он сюда не водил — иначе они убегут, не смирившись с таким беспорядком. Хёнджин её выслушал, покивал, как болванчик, но тщательнее убираться не стал (всё равно никаких любовей у него на горизонте не намечалось, а его самая главная влюблённость тогда сидела где-то за триста с чем-то километров от него в своём Пусане). Теперь, если к нему кто-то и заходил, он просто извинялся и говорил, что не ожидал гостей — всегда срабатывало, на самом деле: даже любящий чистоту Чан ничего ему не сказал, хотя Минхо, любящего разбрасывать везде свои вещи, он шпынял ежедневно, даже если тот кидал какой-нибудь несчастный фантик от конфеты не где-то в их квартире.       Но перед Чонином было правда неловко. На диване у него валялась смятая одежда, в которой он вчера ходил гулять с Джисоном, на кухонном столе лежал забытый скетчбук и акварельные краски с карандашами, а на столешнице царил бардак после приготовления пирога, который, кстати, не удался, и его пришлось выкинуть. Хёнджин отправил младшего в ванную комнату мыть руки, а сам наспех навёл относительный порядок, надеясь, что он не забыл ничего убрать.       — У тебя тут мило, — заметил Чонин, заходя на кухню и осматривая интерьер.       — Спасибо, — тихо вздохнув, ответил Хёнджин, убирая в холодильник продукты, оставшиеся после готовки. — Не хочешь вина?       — Я только пришёл, а ты уже собрался меня спаивать? Хочу.       — А ты, я смотрю, ни от каких предложений отказываться не привык.       — Поправочка: от твоих предложений.       Хёнджин не стал это никак комментировать. Он достал вино, которое когда-то привезли ему родители, и пару бокалов. Вообще, дома он не пил, и эта бутылка у него была одной-единственной, а бокалы он купил для того, чтобы красиво пить газировку; напивался он обычно в каких-то клубах вместо со своими сокурсниками, а потом еле доползал до дома. Насчёт Чонина он вообще не знал, пил ли тот когда-то, — хотя у старшего было стойкое ощущение, что точно пил, — и было ли это «питье» хоть немного близко к хорошему вину (потому что сам Хёнджин обычно пил отвратительное пойло, а не нормальный алкоголь).       Они сидели так около часа: без умолку болтали, ударяясь в какие-то совсем уж далёкие темы, — но тему их отношений они всё также не поднимали, — пили вино, каждый раз доливая в бокалы напиток, объем которого в бутылке стремительно уменьшался. В любом случае, завтра никуда не надо было — и поэтому Хёнджин позволил себе выпить достаточно для того, чтобы алкоголь ударил в голову и развязал язык. Чонина, судя по всему, уносило не так сильно, но он тоже уже был подшофе: глупо хихикал с идиотских шуток, — причём как своих собственных, так и чужих, — сверкал расфокусированным взглядом и по-хитрому улыбался, разглядывая лицо Хёнджина, пока тот упрямо рассуждал на какую-то очень высокодуховную тему. Хёнджин любил вот так сидеть с кем-то на кухне ночью и рассуждать о чём-то не очень бытовом, но обычно компанию в этом ему составляли друзья.       Но с Чонином было даже лучше. Он внимательно слушал, несмотря на опьянение, высказывал своё мнение, даже начал вспоминать какие-то книги, которые подходили под тематику рассуждений. И ещё был красивым и вызывал замирание сердца — на друзей у Хёнджина такой реакции, понятное дело, не было. Чонин, оказывается, очень очаровательно смеялся, когда был пьяным, — громче, заливистей, откидывая голову назад или сгибаясь напополам, потому что пьяному всё всегда кажется смешнее, — и щурил глаза, в которых отражался приглушенный свет ламп; он даже начал касаться Хёнджина после того, как выпил — до этого они оба держали дистанцию. Холодные пальцы легко пробегались по предплечью старшего, когда Чонин смеялся, или сжимали его ладонь, если младший начинал свой монолог на какую-то тему, которая, очевидно, волновала его больше остальных. Хёнджин таял от этих прикосновений и глупо улыбался, подпирая щёку рукой и разглядывая Чонина: красивого, пьяного, с растрёпанными после улицы волосами и едва порозовевшими щеками от количества выпитого алкоголя.       Самого лучшего. Любимого.       Боже, как он вообще смог тогда сказать, что им надо расстаться?       — Я так скучал по тебе, — тихо произнёс Хёнджин, положив голову на сложенные на столе руки и рассматривая восхищённым, пьяным взглядом Чонина, который только что закончил высказывать своё мнение на одну из миллиона тем, о которых они сегодня говорили, — ты даже представить себе не можешь, насколько сильно.       Чонин, подперев голову, слушал старшего; его растерянный взгляд уткнулся в лицо Хёнджина, который тут же смутился, поняв, что озвучил свои мысли вслух — но младший вдруг улыбнулся и, наклонившись, прижался своими губами к его губам. Хван едва вздрогнул, чувствуя, как по его телу словно прошелся разряд, и, положив руку на щёку Яна, прикрыл глаза, позволяя младшему неспешно целовать его. На языке ощущался сладковато-терпкий привкус вина, и каждое движение чужих губ растекалось внутри старшего обжигающим желанием — хотелось, чтобы Чонин вновь назвал его своим, чтобы бесконечно целовал, держал за руку. Хёнджин чувствовал лёгкий запах парфюма, который исходил от младшего, — его можно было почувствовать, только если находиться рядом с ним близко-близко, как сейчас, — чувствовал мягкость кожи под своими пальцами, чувствовал, как он пьянел ещё сильнее от вина на чужих губах.       Целоваться с Чонином было также приятно, как и полтора года назад.       Младший отстранился, оставляя между ними несколько сантиметров, и пьяно усмехнулся, обдавая щёку Хёнджина тёплым дыханием. Чужой взгляд обжигал: в нём плясали искры и черти, но он был таким знакомым — Хёнджину нравилось, когда Чонин смотрел на него так. От этого взгляда его сердце взволнованно билось, совершая кульбиты, лёгкие работали через раз, а мозг полностью отключался, позволяя телу двигаться с помощью рефлексов. У Хёнджина главными рефлексами, видимо, были поцелуи с Чонином и прикосновения к нему — поэтому он вновь потянулся к младшему, утягивая его в глубокий поцелуй, от которого внутри всё начинало пылать. Чонин позволял вести, позволял прикасаться к своему лицу, зарываться длинными пальцами в свои волосы, сжимать плечо цепкой хваткой — Хёнджина от этого вело, и в его голове постепенно становилось пусто.       Хёнджин даже не заметил, как в процессе поцелуев он успел сползти со стула и, встав, склониться к младшему, упираясь руками в спинку его стула. Руки Чонина гуляли по его телу, обжигая прохладными прикосновениями — даже спустя полтора года у младшего были такие же холодные пальцы. Старший едва соображал: голова кружилась от алкоголя и пьянящих поцелуев, низ живота тянуло желанием, растекающимся по всему телу, кончики пальцев словно било током от прикосновений к чужой коже — но даже всего этого казалось ужасно мало. Хёнджину хотелось быть ближе к Чонину, хотелось раствориться в нём, прижаться разгорячённым телом к другому такому же (и одежда тут была совершенно необязательна), чувствовать поцелуи чужих губ везде. Он скучал, — душой и телом, — все эти долгие полтора года, и сейчас ему было просто необходимо восполнить всё то, что он упустил благодаря своей дурости и трусости, которые руководили им в последнюю ночь в лагере.       Чонин встал со стула, оттесняя Хёнджина назад и заставляя его упереться поясницей в край стола. Бурная фантазия старшего, которая сейчас работала на топливе из алкоголя, быстро подкинула ему картинки, где младший раскладывает его на столе… Или на этом же столе седлает его бёдра. Или наоборот. По большому счёту, Хёнджину вообще неважно было «как» — главное, чтобы это был Чонин. Он хотел увидеть, как младший нависает над ним, втрахивая его в твёрдую поверхность, — у него же может быть такой тяжёлый, обезоруживающий взгляд, — хотел увидеть, как он скачет на его члене, задыхаясь в слезах и громких стонах, — потому что Хёнджин даже спустя полтора года помнил поплывший и расфокусированный взгляд и помнил, как младший выпрашивал у него поцелуй перед тем, как кончить, — хотел сам седлать узкие бедра парня и хотел, чтобы тот заливался под ним стонами. Хёнджину просто хотелось почувствовать Чонина, прикоснуться к нему вновь, позволить своим рукам изучать чужое разгоряченное тело, оставить на нежной коже сотню поцелуев.       — Ты сверху или снизу? — сквозь поцелуи спросил Чонин, зарываясь пальцами в волосы старшего.       — Всё равно, — ответил Хёнджин, крепче сжимая в руках талию Яна; чужое возбуждение упиралось ему в бедро, и от этого он распалялся ещё больше. — Как ты хочешь?       — Хочу, чтобы сначала ты оттрахал меня прямо на этом столе, — прижавшись губами к уху старшего, зашептал Чонин, — а потом скакал на моём члене. Что думаешь?       — Думаю, ты читаешь мои мысли, — заполошно вздохнул Хван, чувствуя, как каждая клеточка его тела возбуждается от слов младшего.       Это и правда было очень грязно — он, наверное, ни с кем никогда не вёл таких развязных разговоров во время секса, кроме как с Чонином. И, на самом деле, ему это ужасно нравилось: его развитое воображение рисовало такие картины, что возбуждение полностью застилало разум, а где-то на задворках сознания мелькала судорожная мысль о том, что младший, изо рта которого вылетают такие грязные слова, просто непростительно горяч. Его, такого сексуального, с хриплым от возбуждения голосом и тёмнеющим взглядом, надо было запретить на законодательном уровне, иначе слабое сердце Хёнджина точно однажды не выдержит.       Он запустил руки под свитер младшего, касаясь пальцами оголённой кожи, которая казалась раскалённой — Чонин на прикосновения отозвался судорожным вздохом. Хёнджин почти смаковал на языке это наслаждение, эту нетерпеливость, которая исходила от Чонина и заражала старшего. Он снял с Яна мешающий свитер, отправляя его на пол, и оставил на тонкой коже вытянутой шеи поцелуй, за которым последовал лёгкий укус — младший едва вздрогнул и усмехнулся. Хёнджин хотел оставить хотя бы парочку меток, кричащих о том, что его Чонин занят, а мысль о том, чтобы получить такие же на своём теле заставила возбуждение разлиться по сосудам вместо крови — теперь он не боялся осуждающих взглядов, не боялся, что близкие отвернутся от него. Теперь он мог чуть ли не кричать каждому в лицо, что любит Чонина.       Младший дёрнул вверх его футболку, вынуждая его поднять руки и разорвать поцелуй, чтобы снять её; Хёнджин раздражённо фыркнул — ему никогда не нравился процесс раздевания в прелюдиях, потому что обычно это означало секундное, но прерывание этих самых прелюдий. От Чонина ему отрываться не хотелось. Никогда.       Тихо звякнула бляшка ремня на штанах Чонина, и Хёнджин, уведя младшего обратно в поцелуй, стянул с него штаны вместе с нижним бельем, слушая его тихий вздох. Чужие руки быстро забрались ему за пояс, и опустившаяся на пах ладонь заставила его крупно вздрогнуть. У него не было секса целых полтора года, и теперь ему казалось, что готов кончить от одного прикосновения или неровного вздоха над его ухом — и Чонин лучше ситуацию не делал. Хёнджин знал, что младший был самым настоящим Дьяволом, и, упомяни он о том, что сейчас его до предела возбуждает любая мелочь, тот не преминул бы поиздеваться над ним — и словами, и действиями. Но это распаляло — Чонин мог умело вести в разных играх, и даже в чём-то подобном он бы обязательно добился своего.       — У тебя есть смазка? — выдохнув, уточнил младший, стягивая с Хёнджина джинсы. — Или ты любитель острых ощущений?       — У тебя язык, как помело, — фыркнул старший, протягивая руку и доставая из ящика под столом тюбик смазки. Нераспакованный, потому что не с кем было их использовать. А всю эту лабудень по его квартире распихал Джисон на пару с Феликсом, когда пришли к нему в гости, потому что они были теми ещё чертями и, наверное, сбежали из Ада следом за Чонином. Им тогда было жуть как смешно, а Хёнджин сейчас думал о том, что его друзья как в воду глядели. — Ты совсем не изменился. Такие же фразочки из дешёвой порнухи.       — Ты тоже не изменился. Тебя всё также возбуждают эти фразочки, — довольно усмехнувшись, парировал младший, забирая смазку и распаковывая её. Он щёлкнул крышкой и, взяв руку Хёнджина за запястье, выдавил ему на пальцы большую порцию геля. — Ну что, растянешь меня или займёшься своей задницей?       — Какой ты романтик, — бросил язвительное замечание старший, растирая между пальцами смазку; признавать вслух этого не хотелось, но варианты растянуть Яна самому или смотреть, как он трахает себя пальцами, были равноценно соблазнительными в голове Хёнджина. — Я растяну себя.       — Тогда наслаждайся видом, — подмигнув, сказал Чонин. Вот же чертила — ни стыда, ни совести. Комплексами тут и не пахнет.       Но вид того, как младший, тяжело дыша и кусая губы, растягивает себя сам и правда был горячим. Хёнджин завёл руку за спину, упираясь другой рукой в стол позади Чонина, и коснулся влажными пальцами своего прохода, проталкивая внутрь один палец. Вообще, растягивать себя в такой позе ему было неудобно, но ради вида Чонина, тихо постанывающего и ритмично двигающего пальцами в своей заднице, можно было и потерпеть. Младший и вовсе словно играл на публику (публикой был, собственно, сам Хёнджин): он томно дышал, прикрывая глаза, кусал покрасневшие от долгих поцелуев губы, подмахивал бёдрами в такт движений своих пальцев и в целом выглядел, как воплощение греха похоти в самом чистом виде. Хёнджин непроизвольно подстраивал движения своей руки под ритм движений младшего и судорожно хватал воздух ртом, не отрывая взгляда от Яна, который, видимо, наслаждался таким вниманием. Чонин вновь вогнал пальцы внутрь и, запрокинув голову назад, простонал, вздрагивая всем телом; Хёнджин, которого данная картина доводила едва ли не до пика, тихо всхлипнул в ответ на оглушающий стон, утыкаясь лбом в плечо младшего.       У него ещё никогда не было настолько грязной и развязной прелюдии. Чонин успешно бил все рекорды в его жизни.       Младший положил руку на затылок Хёнджину, массируя пальцами кожу его головы и путаясь ими в тёмных прядях его волос, и, оставив мягкий поцелуй на виске, провёл языком по его ушной раковине. Хёнджин сдавленно промычал, поднимая голову и впечатываясь губами в чужие губы, тут же приоткрывая рот и позволяя младшему углубить поцелуй. Он почувствовал, как струйка слюны медленно стекла по его подбородку, капая вниз на живот Чонина, и в его голове промелькнула мысль, что с каждой секундой рядом с младшим он постепенно теряет рассудок. Но он не считал это чем-то плохим.       Чонин разорвал поцелуй, соприкасаясь лбами со старшим, и с тихим мычанием вытащил пальцы; кольцо мышц сжалось вокруг пустоты, и Хёнджин едва не задохнулся, когда капля смазки стекла по внутренней части бедра младшего. Это было ужасно пошло, грязно, и Хёнджину даже было немного стыдно за то, насколько бесстыдно они окунались в друг друга со всем развратом, на который были способны — но это не могло не нравится ему: то, как усмехался Чонин, как он стонал и кусал свои губы, а потом целовался развязно и вульгарно; то, как сам Хёнджин выгибался в пояснице, чтобы быть ближе к младшему, и как хлюпала смазка, когда он доставал пальцы из себя — словно они старались показать друг другу свои самые непристойные стороны. Хвана это пьянило похлеще алкоголя и обжигало сильнее пламени — Чонин и правда имел большое влияние на всё его сознание.       Младший достал упаковку презервативов, которая валялась в том же ящике, где была смазка, и тихо хмыкнул, кидая многозначительный взгляд на старшего. Он вытряхнул один серебристый квадрат себе на ладонь и, разорвав его, достал презерватив; Хёнджин почувствовал, как его накрыло волной стыда, когда Чонин утянул его в ещё один поцелуй, параллельно с этим раскатывая презерватив по его члену. Он дрожал от чужих прикосновений, внизу живота тянуло. Младший отстранился от него, голодным взглядом проходясь по его телу, осматривая его лицо, и, облизнув губы, довольно улыбнулся, откидываясь назад на поверхность стола и разводя свои великолепные, — по скромному мнению Хёнджина, — ноги.       Такого откровенного приглашения старший ещё не получал.       Он плавно провёл кончиками пальцев по бедру младшего, опуская голову вниз и оставляя лёгкие поцелуи на нежной коже вслед за прикосновениями; Чонин задышал чуть чаще, наблюдая за тем, как старший оставлял дорожку из поцелуев, которая переходила с бедра на живот, прерывалась и продолжалась в районе ключиц. Хёнджин гладил чужую талию и бёдра, вдыхая запах тела любимого человека, и мягко касался губами кожи, чувствуя, как под ними бьётся пульс. Чонин с каждым прикосновением отзывался всё красноречивей: сначала заполошно глотал воздух, потом тихо мычал и теперь едва слышно всхлипывал, кусая губы и не сводя взгляда со старшего. Хёнджин приподнял чужие бёдра, прижимаясь головкой к сжимающемуся проходу, оставил на распухших губах Яна долгий поцелуй, который, однако, не перешёл в развязный, как прежние, и аккуратно вошёл внутрь, чувствуя, как тугие стенки обхватывают его со всех сторон — это кружило ему голову, а частое дыхание младшего, срывавшееся на тихие стоны, и вовсе выбивало землю из-под ног.       — Можешь двигаться, — тихо прошептал ему Чонин, опаляя горячим дыханием щёку старшего.       — Да подожди ты, блять, я кончу, если сейчас буду двигаться, — раздражённо ответил Хёнджин, жмуря глаза.       — В этом и смысл, — справедливо заметил младший, обхватывая руками шею Хвана и зарываясь пальцами в его волосы.       — Правда? Додрачивать сам себе будешь?       — Нет, просто трахну тебя после.       Наверное, эти язвительные комментарии не должны были возбуждать так сильно, но Хёнджина ужасно вело от дерзости, которую позволял себе младший — за эти полтора года в нём будто бы прибавилось наглости, но даже так старший безвозвратно падал в свою влюблённость. Чонину, откровенно говоря, можно было всё в отношении Хёнджина: как тогда, в летнем лагере, так и сейчас.       Он уткнулся лбом в плечо младшего, — его сводило с ума судорожное дыхание Чонина, и он был готов слушать его вечность, — и неспешно двинул бёдрами, чувствуя, как парень под ним вздрогнул от этого движения и шумно вдохнул воздух, который казался раскалённым. Господи, Хёнджин обычно ненавидел зимой сидеть на кухне, потому что это была самая холодная часть его квартиры, но сейчас — сейчас, он был готов поклясться, тут было жарче, чем в самом пекле Ада, и всё только из-за них двоих: их разгорячённые тела, сплетённые друг с другом, словно подогревали температуру вокруг. Хёнджин чувствовал, как вместе с кипящей кровью по его организму разливается возбуждение.       Прямо сейчас для него существовал только Чонин, смотрящий на него тёмным взглядом, в котором плескалась похоть вперемешку с чем-то тёплым, таким желанным для старшего.       Хёнджин надеялся, что это была любовь.       Он подхватил парня под бёдра, начиная двигаться быстрее, и прижался губами к месту на шее младшего, где чувствовался пульс, оставляя на нежной коже мокрые поцелуи. Чонин тихо простонал, цепляясь пальцами за плечи Хёнджина, и прикрыл глаза, вздрагивая от каждого толчка всем телом. На чётких скулах выступил ярких румянец, губы распухли от поцелуев, из лисьих глаз, расфокусированный взгляд которых то и дело приковывался к лицу старшего, текли редкие слезинки, скатываясь вниз и оставляя после себя мокрые дорожки; чужое тело, такое податливое и удивительно красивое, сводило старшего с ума: хотелось ещё больше касаться упругих бедёр, целовать впалый живот, кусать выпирающие ключицы — Чонин был ужасно соблазнительным, божественным, и Хёнджин мог бы пасть к его ногам без лишних раздумий. Он страшно скучал по нему всё это время: скучал по поцелуям, — по лёгким, невинным, по долгим, преданным, по развязным, пошлым — по всем, — по касаниям, по взглядам — и сейчас ему всего этого было непростительно мало.       С каждым движением его накрывало новой волной возбуждения, которое стекалось вниз живота, мигая на задворках сознания приближающимся оргазмом. Чужие стенки туго сжимали его, стимулируя по всей длине, а звонкие стоны, касающиеся его ушей, подстёгивали двигаться быстрее — он рвано вбивался бёдрами в тело младшего, не сводя взгляда с его лица. Он уже почти не соображал: хотелось кончить, сжимая в объятиях Чонина; в его голове было пусто, и ни одна мысль не тревожила его сознание сейчас. Ян крепко сцепил ноги позади его спины, ограничивая амплитуду движений, и довольно усмехнулся, слушая сдавленный стон, сорвавшийся с губ старшего, чьи толчки стали резкими, неритмичными. Ему хватило пары движений, томного стона младшего и его проникновенного взгляда, чтобы он крупно вздрогнул, почувствовав, как его накрывает сногсшибательным оргазмом — долгим, ужасно приятным.       Хёнджин тяжело дышал, распластавшись на теле Чонина, и пытался собрать мозги в кучу — они превратились в бесформенное желе, и парень едва мог пошевелиться. Всё тело накрыло приятной негой, и последнее, что он хотел — это начинать функционировать нормально и возвращаться к своим спутавшимся мыслям. Младший под ним тихо вздохнул, проводя рукой по его животу до груди; прохладные пальцы плавно огладили его ключицы, пробежались по шее и вновь зарылись в волосы. Хёнджин судорожно вздохнул, когда почувствовал, как чужие стенки сжали его, и зачатки нового возбуждения прошили нервным импульсом всё тело.       — Пойдём в спальню, — тихо прохрипел старший на ухо Чонину. — Боюсь, стол под нами скоро развалится.       — А я уж подумал, что ты зажмотишь мне свою задницу, — довольно промурчал младший, пробегаясь кончиками пальцев другой руки по спине Хвана.       — Будешь много язвить — отправишься дрочить в ванную.       — Ты слишком жестокий, хён.       Хёнджин демонстративно закатил глаза, — окей, он очень не хотел признавать, что перспектива обкатать бёдра Чонина будоражила его, — и вышел из чужого тела, стягивая использованный презерватив и отправляя его в мусорку под столом (главное не забыть выкинуть мусор до того, как к нему в гости завалится какой-нибудь Хан Джисон). Младший резко сел, демонстрируя ему хитрую усмешку, и, прильнув к его губам в мокром поцелуе, огладил ладонями его талию, опуская их на его задницу и сжимая её. Хёнджин тихо шикнул, прикусив чужую губу, — просто в отместку, — но Чонин только тихо хихикнул в поцелуй — а его руки нагло мяли мягкую плоть, раздвигая ягодицы и касаясь пальцами растянутого прохода. Старший вздрагивал от таких откровенных прикосновений и жался ближе к чужому разгорячённому телу, позволяя рукам младшего делать с его телом всё, что взбредёт ему в голову.       — Спальня, — заполошно прошептал Хёнджин, когда Чонин оторвался от его губ, чтобы оставить поцелуй на линии его челюсти.       — Хорошо, — согласился младший, обхватывая запястье Хвана и утягивая его за собой в единственную комнату.       В темноте чужие глаза поблёскивали, отражая свет уличных фонарей, проникший в комнату сквозь плотные шторы. Хёнджин позволял вести его, полностью доверяясь младшему, и чувствовал, как тот оставляет редкие поцелуи на тыльной стороне его ладони и костяшках — это заставляло старшего таять ещё больше. Чонин опустился на двухспальную кровать, притягивая Хвана к себе и оставляя мягкий поцелуй на выпирающей тазовой косточке; Хёнджин рвано выдохнул, протягивая руку и включая небольшую лампу, стоящую на прикроватной тумбе — ему просто необходимо было видеть Чонина, видеть его лицо и его взгляды. Младший на это снисходительно усмехнулся, оглаживая лёгкими прикосновениями чужие бёдра и утягивая старшего к себе на колени. Хёнджин зачесал тёмные волосы назад, открывая красивое лицо своему взгляду, и расплылся в любящей улыбке, глядя прямо в глаза младшему — в них он видел горящее желание и нежность, которая, пускай, и не чувствовалась в колких комментариях Чонина, но старший твёрдо знал, что она есть. Это заставляло сердце сжиматься; он чувствовал, словно где-то изнутри его органы щекочут своими крыльями маленькие бабочки.       Чонин откинулся назад на сбитые простыни, притягивая старшего для развязного, медленного поцелуя; Хёнджин зажмурил глаза, чувствуя, как возбуждение, скопившееся внизу живота, вновь завязывается в узел. Чужие руки легли на его ягодицы, оглаживая мягкую кожу лёгкими прикосновениями, и старший крупно вздрогнул, когда длинные пальцы, огладив сжимающийся проход, медленно погрузились внутрь. Чувствовать не свои пальцы внутри себя было непривычно, ново, но ужасно приятно, потому что Чонин с каждым движением едва касался простаты; Хёнджин отстранился от Яна, кусая нижнюю губу и судорожно вздыхая, когда подушечки чужих пальцев мягко огладили чувствительное место внутри.       — Ты долго ещё церемониться со мной будешь? — шикнул на младшего Хёнджин, насаживаясь на чужие пальцы. — Вставь мне уже.       — Какой ты нетерпеливый, — смакуя слова на кончике языка, заметил Чонин, довольно щуря лисьи глаза. — Извини, хён, но мой член чуточку больше, чем твоя резиновая игрушка.       — Чего?       — Лучше прятать свои искусственные члены надо, говорю. Но мне приятно, конечно, что ты меня не стесняешься.       Хёнджин тихо цыкнул, вспоминая, что он наверняка забыл убрать одну из своих игрушек, оставив её ванной — что же, это будет ему уроком: Чонин, на самом деле, лучший вариант для человека, который мог бы её увидеть. Но от издёвок он, наверное, не отмажется.       Но терпение младшего, видимо, тоже подходило к своему концу: когда Хёнджин крупно вздрогнул и сжался от очередной стимуляции, Чонин тихо выругался себе под нос, доставая пальцы из него и хватая коробку с презервативами, которые он успел захватить по пути в спальню. Старший едва ли не дрожал от нетерпения — единственный член, который когда-либо бывал в нём, валялся где-то на полке в ванной и был искусственным, и ему ужасно хотелось почувствовать Чонина в себе — осознавать это было ужасно стыдно, но желание перекрывало весь стыд. Хёнджин тихо выдохнул, почувствовав растяжение, и, уперевшись руками в грудь младшего, опустился до конца, запрокидывая голову назад: чувствовать в себе живой член (особенно, блять, член Чонина) было странно и одновременно ужасно приятно. Он тяжело дышал, чувствуя, как чужие руки крепко сжали его бёдра, впиваясь пальцами в мягкую кожу.       Не то что бы у Хёнджина было много опыта в том, чтобы скакать на членах, но судорожное дыхание младшего и его едва подрагивающие руки подстёгивали его к тому, чтобы начать двигаться. Он опустил голову и, закусив губу, покрутил бёдрами, жадно слушая тихий стон, который вырвался из груди Чонина; младший сейчас был возбуждён сильнее, не успев кончить на кухонном столе, и мысль о том, чтобы изводить его, казалась донельзя соблазнительной. Хёнджин довольно усмехнулся, смотря на то, как парень под ним, прикрыв глаза, хватал ртом воздух, и, медленно поднявшись, тут же опустился, чувствуя, как член внутри него чуть вздрогнул (чувствовать такое было необычно, но приятно). Чонин приоткрыл глаза, устремляя взгляд на старшего, и тот тихо выдохнул: не каждый день на него смотрели таким восхищённым, желающим взглядом.       — Ты божественный, — прошептал Ян, оглаживая ладонью талию старшего и обхватывая руками его бёдра, чтобы помогать двигаться.       Эти слова эхом отозвались в голове Хёнджина, и больше он не думал ни о чём: даже спустя полтора года разлуки, даже после отвратительного поступка со стороны старшего Чонин всё также считал его божественным и смотрел глазами, полными обожания. Хёнджин вновь чувствовал, словно его любили — за все эти полтора года в его сторону было направлено куча заинтересованных взглядов, но ни один из них не был таким, как у младшего: преданным, влюблённым, покорённым, очарованным. Словно они никогда не расставались, не жили в неведении друг о друга долгое время и всегда были рядом, вместе. Хёнджина будоражило, когда на него смотрели так: желание растекалось по всему телу, отключая рассудок. Прикосновения чужих ладоней, лежащих на его бёдрах, обжигали, но он был готов сгореть до тла, лишь бы дальше чувствовать касания младшего.       Шумно вдохнув, он вновь двинул бёдрами, самостоятельно задавая темп, который покорно принял Чонин. Чужие короткие толчки заставляли задыхаться, давиться тихими стонами, вздрагивать от каждой стимуляции и продолжать подниматься и опускаться, несмотря на ноющие от усталости мышцы. Младший крепко держал его бёдра, и осознание того, что на нежной коже могут остаться синяки от чужих пальцев кружило Хёнджину голову — он хотел увидеть эти метки на себе, чтобы позже вспоминать все эти касания, взгляды, чувства.       Он вздрогнул, когда младший обхватил его член рукой, опуская кольцо из пальцев вниз по стволу в такт очередному толчку — двойная стимуляция заставляла Хёнджина разрушаться изнутри, отключать полностью свой мозг и срывать голос протяжными стонами, которые вырывались у него из груди. Он ощущал подступающий второй оргазм на задворках сознания и рвано ронял бёдра вниз, сбиваясь с ритма. Хёнджин содрогнулся всем телом, окунаясь с головой в оргазм и пачкая руку младшего белёсым семенем; Чонин протяжно застонал, сводя брови к переносице, и последний раз толкнулся бёдрами и опустил их на сбитые простыни. Хёнджин наклонился над младшим, оставляя на его губах смазанный поцелуй, и завалился набок, прижимаясь щекой к чужой груди.       Усталость мигом накрыла его тяжёлым покрывалом, и сил на то, чтобы хотя бы пошевелиться, почти не осталось. Чонин лежал рядом, тяжело дыша, и Хёнджин слышал, как его сердце гулко бьётся в груди — и это, надо сказать, успокаивало и убаюкивало. Хван протянул руку, обхватывая талию младшего, и, тихо вдохнув запах родного тела, прикрыл глаза, позволяя сонливости завладеть им.       — Хён, отпусти, дай я уберусь, — тихо прошептал Чонин, укладывая ладонь на затылок старшего и оставляя мягкий поцелуй на его макушке.       — Я не хочу, — сонно пробормотал Хёнджин, но ослабил хватку и позволил младшему влезти из-под него.       Он перебрался головой на одну из подушек, валяющихся у изголовья кровати, и забрался под тёплое, тяжёлое одеяло, внимательно следя за младшим, который вытирал испачканную руку влажными салфетками, которые лежали на прикроватной тумбе. Хёнджин вытащил одну руку из-под одеяла и, протянув её, провёл кончиками пальцев по чужой спине, выводя причудливый узор на гладкой коже. Чонин обернулся, одарив его нежной улыбкой, и встал с кровати.       — Ты куда? — встрепенулся старший, приподнимая голову с подушки.       — На диван, — повёл плечами Чонин, отводя взгляд.       — С ума сошёл? Снимай презик и лезь под одеяло, — раздражённо фыркнул Хёнджин, откидывая противоположный край покрывала и освобождая немного места для младшего. — Делать мне нехуй, чтобы ещё сейчас тебе постельное бельё искать. И я обниматься хочу.       — Ты такой забавный, когда пьяный, хён, — посмеялся младший, послушно выполняя всё, что ему приказал Хван, и забираясь под одеяло.       — Ты тоже пьяный, вообще-то.       — Я и не отрицаю.       — Идиот.       — Хорошо, хён. Спи.       Хёнджин мягко огладил пальцами лицо младшего напротив, касаясь подушечками горячих губ, которые тут же расплылись в улыбке. Он чуть приподнялся и, наклонившись к Чонину, оставил мягкий поцелуй на его губах; отстранившись, он ещё раз окинул взглядом чужое красивое лицо, и опустил голову обратно на подушку, закрывая глаза и проваливаясь в сон, сквозь который он чувствовал, как чужая ладонь мягко гладит его по голове, и услышал, как в ночной тишине растворилось тихое и проникновенное «Спокойной ночи, хён».

***

      Редкие лучи зимнего солнца, прорвавшись через шторы, скользнули по комнате, падая на сонное лицо парня. Хёнджин, пытающийся всеми силами ухватиться за уходящий сон, недовольно поморщил нос и приоткрыл глаза, тут же отодвигаясь на другой край подушки, чтобы спрятаться от тёплых солнечных лучей. По ощущениям сейчас было ужасно рано для выходного дня, чтобы вставать сейчас, и ему хотелось подольше насладиться сладким сном, но тот уже ускользнул от него. Тихо вздохнув, он перевернулся на спину, раскидывая руки в стороны; под правой ладонью ещё были тёплыми простыни, и Хёнджин окончательно проснулся, когда события прошедшей ночи быстрыми кадрами пронеслись перед его глазами. Он резко сел, почувствовал, как голова заболела от перемены положения, и уставился растерянным взглядом на пустующее место рядом.       — О, ты проснулся, — донёсся голос младшего с другого конца комнаты.       Чонин сидел за его рабочим столом, разглядывая какие-то листы в своих руках; Хёнджин с ужасом понял, что младший держал наброски, которые Хван от тоски рисовал каждые выходные, когда выдавалась свободная минутка — и на всех этих набросках был Чонин: такой, каким старший помнил его, со старых фоток, сохранившихся на телефоне Хёнджина. Чужой отстранённый взгляд скользил по рисунком, тщательно изучая их, и Хёнджин чувствовал себя пойманным врасплох.       — Убери их, пожалуйста, — тихо попросил старший, чувствуя, что от прежней нежности Чонина, с которой он вчера смотрел на Хёнджина и касался его, не осталось и следа.       — Почему? Красивые рисунки, — хмыкнул младший, не поднимая на Хвана взгляд.       — Не надо.       — Хорошо.       Чонин отложил листы, аккуратно собрав их в стопку, и посмотрел на старшего — и Хёнджин понял, что счастливого воссоединения после бурной ночи можно не ждать. Младший смотрел своим самым холодным взглядом — вдвойне больно было от того, что Хёнджин такие взгляды не получал никогда — они могли предназначаться кому угодно, но не ему. Хёнджину тут же захотелось зарыться обратно в одеяло и, может быть, расплакаться — он не был готов к тому, что Чонин заявит ему о том, что это была ошибка или что-то в таком духе. Хёнджин ошибок не совершал. По крайней мере вчерашней ночью.       — В любом случае, — вздохнул младший, вставая со стула. Он уже был одет в свою одежду, и Хёнджину было неловко за то, что на нём самом не было даже нижнего белья, — мне уже пора идти. Я ждал, пока ты проснёшься.       — Что? — распахнув глаза, спросил старший, сжимая пальцами краешек одеяла. — В смысле «пора идти»?       — Ну, в прямом.       — Ты смеешься?       Чонин посмотрел на Хёнджина растерянным взглядом, и внутри старшего что-то оборвалось: он-то думал, что Ян придаст хоть какое-то значение тому, что произошло между ними ночью, но складывалось впечатление, словно для младшего это был простой перепихон для того, чтобы утолить свои низменные потребности. Хёнджину казалось, что он и правда вчера видел в любимых лисьих глазах нежность и таящуюся любовь, но поведение Чонина будто бы опровергало все его догадки — не было никакой нежности, никакой любви, никакого восхищения. Ласковые, мягкие касания были просто касаниями, преданные, влюблённые взгляды были просто взглядами, а бурлящие внутри чувства, накрывающие с головой, были простым возбуждением. И занимались они не любовью, а просто потрахались.       Хёнджина тошнило от этого, но ничего сказать он не мог.       — Мы переспали, — дрожащим голосом напомнил младшему Хёнджин, сводя брови к переносице.       — Я знаю, — кивнул Чонин, засовывая руки в карманы штанов и отводя взгляд куда-то в сторону.       И больше ничего: ни реакции, ни многозначительного взгляда — словно это что-то обыденное.       — Это всё, что ты можешь сказать?       — Ты хочешь обсудить это?       — Конечно хочу! — сорвался на крик старший, чувствуя, как подступающие слёзы начинают его душить. — Почему ты так реагируешь? Хочешь сказать, что тебе вообще всё равно?       Хёнджин прямо сейчас чувствовал примерно такой же раздрай внутри себя, как и тогда, полтора года назад, и это било ещё сильнее, заставляя возвращаться в прошлое, в воспоминания, которые были насквозь пропитаны слезами и сожалением. Он знал, что сам загубил своё же счастье, совершив глупую ошибку и оттолкнув младшего от себя — но теперь он чувствовал, словно бьётся в закрытую дверь, за которой уже давно никого нет. Чонин вчера и Чонин сегодня словно были совершенно разными людьми, и старший не понимал, как тот мог так резко поменяться, особенно после проведённой вместе ночи.       — А тебе нет? Ты же тогда сказал, что не любишь меня, — в отстранённом голосе младшего скользнули раздражённые нотки.       — И ты поверил? — разочарованно вздохнул Хёнджин, чувствуя, как в груди протяжно заныло.       — Сначала не хотел верить. Потом прошло полтора года, а ты так и не объявился.       На лице Чонина отразилась боль вперемешку со вскипающей злость, и старший понял, что ошибался, когда подумал, что Яну было всё равно. Нет, пострадавшей стороной здесь был далеко не Хёнджин, и младший однозначно не мог так просто забыть всю ту боль, которую принесли ему поступки Хвана. Старший чувствовал горечь сожаления, смотря, как чужие глаза начинают блестеть от выступившей влаги, а взгляд лисьих глаз наполнялся кричащей болью.       — Разве я мог? Я предал тебя, наговорил тебе кучу гадостей и бросил. Ты бы не стал меня слушать, — едва слышно сказал Хёнджин, сжимая пальцами край одеяла.       — Ты даже не попробовал! — выкрикнул Чонин, вскидывая голову и смотря злым взглядом, полным слёз, на старшего. — Ты не мог знать, что бы я тебе ответил! Я был готов простить тебе всё, а ты не написал мне даже обосранного «привет, извини»! — из тёмных глаз градом лились слёзы, стекая вниз по нежной коже, а Хёнджин с болью смотрел на младшего, не решаясь сказать хоть что-то в своё оправдание — потому что оправдания ему не было. — Ты даже представить себе не можешь, как мне было плохо, потому что пока я вытряхивал из Джисона всю информацию о тебе, ты даже не спросил у моих друзей, не сдох ли я там вообще! По кому ты, блять, скучал? По острым ощущениям? Сейчас опять обосрёшься и побежишь прятаться ото всех, потому что «любить парня неправильно»?       Младший задыхался от истерики, давился солёными слезами и срывал голос, вываливая на Хёнджина всё, что копилось в нём полтора года — старший смиренно слушал, опустив голову, — ему было так тяжело смотреть на слёзы Чонина, — и осознавал, что все его мысли о том, что он сам изменился, оказались в корне неверные: он был всё таким же трусом, боясь сделать первый шаг в примирении, был эгоистом, считая, что после совместной ночи младший должен был неожиданно простить все обиды и броситься к нему в объятия. Он не думал о том ворохе чувств, которые испытывал Чонин, когда они расстались, даже несмотря на то, что не считал себя правым в сложившейся ситуации; и ему в голову не пришло извиниться перед младшим, даже если бы это извинение не было бы принято. Он жил в своём мире, предаваясь страданиям о том, что Чонин наверняка не вспоминал о нём, но теперь, когда он узнал, что младший думал о нём постоянно, легче почему-то не стало.       Хотелось вернуться в прошлое и не совершить ту ошибку, которая привела к тому, что сейчас младший плакал навзрыд, стоя посреди его комнаты после ночи, наполненной горячим шёпотом и преданной любовью, а Хёнджин сидел, не знал, что ему делать и говорить, и боялся вновь причинить боль своими словами и поступками.       — Почему ты такой? — сквозь рыдания спросил Чонин, подходя ближе и сжимая руки в кулаки.       — Прости меня, — прошептал Хёнджин, глядя в глаза младшему, — за всё. Если сможешь, конечно, — он тихо вздохнул, прикрывая глаза. — Я знаю, что я трус и эгоист, и именно поэтому я боялся написать тебе все полтора года, потому что не хотел услышать упрёк в свою сторону. И боялся спросить у Феликса или Сынмина о тебе, потому что не хотел, чтобы они видели во мне глупого мудака, который до сих пор надеется что-то вернуть. Только я правда такой. Полтора года назад мне просто не хватило смелости признаться даже себе в том, что я правда влюбился в тебя настолько сильно, и что ты стал моей первой любовью — а всё, что было до этого, были лишь мимолётные симпатии. Сначала я в это не хотел верить, а когда всё понял, то было уже поздно. Извини.       Он сказал всё, что хотел сказать все полтора года, но не имел возможности. Ему казалось, что Чонин вправе отвесить ему пощёчину или хотя бы уйти, громко хлопнув дверью, и никогда больше не отвечать на его сообщения. Хёнджин мог говорить всё, что угодно, но его поступки говорили громче — и тогда, в последнюю ночь лагерной смены одним своим действием он смог показать всё, о чём теперь жалел: он перечеркнул всю историю одним махом руки, стёр все чувства неосторожным словом — а теперь пытался всё это восстановить. Наверное, выглядело это жалко.       — Хорошо, — выдохнув, ответил младший, опускаясь на край кровати и утыкаясь заплаканным взглядом куда-то в стену. — На самом деле, я тоже не считаю себя полностью правым. Может быть, если бы я и правда старался больше понять твоё состояние, то этого бы всего не произошло. Но я тогда, если честно, мало головой в целом думал: ты просто мне нравился, и я это открыто показывал, не думая о твоих страхах.       Хёнджину правда было обидно за это — но не настоящему Хёнджину, а тому подростку, который внезапно осознал, что влюбился в парня, которого считал своим личным врагом. Он помнил, как ругался на младшего за то, что тот вёл себя слишком беспечно, а тот только отмахивался и продолжал делать так, как хотелось ему самому. Сейчас Хёнджин на это не злился, но тогда это и правда делало ему больно — он пытался найти поддержку, опровержение своего страха в Чонине, а тот словно показывал, что его страх ничего не стоил, так ещё и безбожно флиртовал с Юной, с которой сам Хёнджин себя постоянно сравнивал, считая себя не парой младшему. В любом случае, это были ошибки их подростковых натур, которые ещё не умели слушать и хотели только быть услышанными.       Может быть, если бы они в первый раз встретились в чуть более старшем возрасте, то не было бы всех тех пролитых слёз и пережитых страданий, и история их взаимоотношений была бы гораздо спокойнее: они бы могли и не влюбиться друг в друга вовсе, или испытать быструю симпатию, а после разбежаться, не вспоминая больше друг о друге. Но Хёнджин не жалел о том, что произошло — теперь он осознавал, что, если бы они не пережили то, что им пришлось пережить, то сейчас бы не были теми, кем они являлись. Их история была предопределена заранее, и иначе случиться не могло.       — Я до сих пор люблю тебя, — прошептал старший, не уверенный в том, стоит ли это говорить. — Вообще, глупо наверное. Мы тут друг другу в души нагадили, а тебе такое говорю сейчас. Извини ещё раз.       — Глупо, конечно, — помолчав, согласился Чонин, переводя мягкий взгляд на Хёнджина. — Я тоже тебя люблю. Так что мы с тобой оба идиоты.       — И что это значит? — уточнил Хван, едва дыша.       — Идиоты должны держаться вместе, разве нет? — со смехом спросил младший, и Хёнджин почувствовал, как серый мир внезапно окрасился яркими красками. — Хён, давай встречаться?       — Я подумаю, — с лукавой усмешкой ответил старший, скрещивая руки на груди.       — Опять? — раздасованно воскликнул Чонин, недовольно хмуря брови. — Эй, я могу передумать!       — Хорошо-хорошо, — рассмеялся Хёнджин, хватая младшего за запястье и утягивая его в объятия. — Я согласен.       Это был его второй шанс, о котором он так сильно грезил, думая ночами о своих ошибках. Он не мог в это поверить — это было сродне какому-то чудесному сну, но ощущения гладких тёмных волос, пряди которых вились через его пальцы, прикосновения родных рук, которые обхватили его лицо, звонкие поцелуи тёплых губ, которые рассыпались по его щекам, носу и лбу, доказывали, что он не спит. Он смог вернуть себе своё счастье, которое имело воплощение в язвительном мальчишке с лисьими глазами и хитрой усмешкой.       — Ура, — с улыбкой протянул Чонин, — теперь ты снова официально мой, хён.       Мой. Он мечтал услышать это слово, так легко слетающее с губ младшего, полтора года. Полтора года он жил одной лишь маленькой надеждой, которая не хотела гаснуть, на то, что однажды он сможет вновь согласиться на предложение встречаться от Яна — или предложить ему самому.       — Твой, — согласно кивнул Хёнджин, оставляя на губах младшего нежный поцелуй.       За окном крупными хлопьями валил снег, покрывая землю, крыши белоснежными сугробами, прилипая к окнам, за которыми ещё беспечно спали те, кому не надо было спешить куда-то с утра пораньше, или же впопыхах собирались те, у кого были дела. Холодный ветер протяжно завывал, дёргал капюшоны утренних прохожих, бушевал. На небе сквозь серые тучи пробивались редкие лучи солнца. На улице царствовала морозная зима.       А в груди у Хёнджина растекалось жаркое лето.