На старт, внимание, лето!

      Стыдно.       Хёнджину было ужасно стыдно. Юна смотрела прямо ему в глаза, и на её лице отражалось лишь полное осознание происходящего — ни печали, ни презрения, ни растерянности; и из-за этого отсутствия какой-либо эмоции Хёнджин ещё больше терялся, не зная, что ему делать: он бы мог попробовать объясниться или просто рассыпаться в извинениях, но его мозг словно отключили от источника питания, и он лишь чувствовал, как несоизмеримый вес вины давит на него сверху. Юна молчала, и с каждой секундой её молчания Хёнджин чувствовал себя всё более и более ужасным другом: он растоптал её чувства, думая только о себе и своей влюблённости, они оба так долго подыгрывали ей, и она продолжала питать надежды ровно до этого момента. А теперь, наверное, она ненавидит Хёнджина за то, что на его месте могла быть она, — и это было бы правильнее.       Страшно.       Страх перекрывал даже стыд. Хёнджин стоял, крепко сжимая руку младшего, — он был не в силах отпустить её, не сейчас, — и едва ли не трясся от перспективы того, что весь лагерь может узнать об их отношениях. Он боялся чужого осуждения, как огня боялись первобытные люди, или как темноты боятся дети, потому что не знал, к чему это может привести. Останутся ли у него прежние друзья, которые так радостно приветствовали его, когда он приехал сюда в первый день? Не станут ли вожатые, до которых наверняка дойдёт этот громкий слух, рассказывать всё его родителям, — они ведь должны быть предупреждены о том, что их сын неправильный? Миллион ужасающих вопросов судорожно крутились в голове у Хёнджина, заставляя его сердце сжиматься до размеров атома.       — О, вернулись! — послышался восклик откуда-то сбоку, и Хёнджин отдёрнул руку от руки Чонина, словно она стала раскалённой. — Вы где пропадали? — в их поле зрения появился Бомгю, а следом за ним из темноты неосвещённых участков дороги вышел Субин, на лице которого всё ещё виднелись отголоски обеспокоенности.       — Я видел, как вы шли к воротам, — сказал Субин, и в его голосе проскользнуло волнение. — Вы выходили за территорию лагеря?       — На свидание к морю бегали, что ли? — с широкой усмешкой громко спросил Бомгю, щуря глаза.       Чужая шутка словно ударила наотмашь, и Хёнджин почувствовал, как холод пробежал по всей его спине. Друзья глядели на него с расслабленными усмешками, но он не чувствовал себя в той безопасности, которую прежде дарило их присутствие — словно они прямо сейчас всё поймут, осудят, расскажут всем и каждому, обеспечив Хёнджину дорогу прямиком в пекло самоненависти в последний день лагеря, который теперь обещал стать самым ужасным воспоминанием. Он кинул на Юну взгляд, полный мольбы, но она, кажется, его не заметила: теперь всё её внимание было устремлено к подошедшим парням. От них не веяло враждебностью или осуждением, — скорее всего, они ещё ничего не поняли, — но неоднозначное поведение всегда такой милой и доброжелательной Юны заставляло Хёнджина чувствовать гнетущий страх — вдруг она расскажет, прямо сейчас, громко, чтобы слышали все, или потом, тихо, чтобы устроить Хвану неприятный сюрприз на утро?       — Хватит, — послышался твёрдый голос Чонина, и все разом устремили свои взгляды к нему.       — А в чём проблема? — обиженно спросил Бомгю, скрещивая руки на груди.       — Наверное в том, что они не хотят, чтобы все узнали об их месте, — ядовито заметила Юна, щуря глаза и смотря злым взглядом на растерявшегося от такой резкости Яна. — Кстати, простите, что помешали вам своим присутствием.       — О чём ты говоришь, Юна? — обеспокоенно уточнил Субин, метаясь растерянным взглядом от девушки к Чонину.       — Сам подумай. К морю в последний день лагеря вдвоём просто так не бегают.       Эта фраза, очевидно, стала завершающей в этом разговоре: девушка, окинув всех раздражённым взглядом, — особенно много злости досталось бледному от испуга Хёнджину, — развернулась и исчезла в темноте ночи; в тишине, вновь воцарившейся в этом месте, были слышны её быстрые шаги, которые становились тише с каждой секундой. Хёнджин стоял, не двигаясь: он не мог сделать и вдоха, чувствуя, как его грудную клетку сжимают ужасные тиски страха, который окутывал его с ног до головы. Он видел, как переглянулись Бомгю и Субин, и как их взгляды, полные сомнений, обратились к нему и Чонину — они словно ждали объяснений того, что произошло между ними тремя; хотели услышать причину, по которой всегда милая и очаровательная Юна вдруг так переменилась. Хёнджин объяснений дать не мог: ему казалось, что, едва он откроет рот, чтобы сказать хоть что-то, как они поймут всё от начала и до самого конца, и на него обрушится лавина презрения и осуждения. Он стоял, глядя испуганными глазами на обоих парней, и в его голове всё заволокло беспроглядной ужасающей темнотой, которая не сулила ничего хорошего.       Это было невозможно стерпеть: ему хотелось исчезнуть, испариться, провалиться под землю, умереть прямо на этом месте, только чтобы избежать того, что обещали последствия. Стоило только стихнуть шагам девушки, как он развернулся на дрожащих ногах и быстрым шагом направился в другую сторону, тут же срываясь на бег, как только его фигура скрылась в тени. Ему казалось, что кто-то крикнул его имя, но кровь, стучащая в висках, заглушала все звуки вокруг, оставляя только громко звучащие в голове мысли, которые давили с всё новой и новой силой. Глаза, уже даже привыкшие к ночной темноте, всё равно почти ничего не видели — их застилали солёные слёзы, которые рвались наружу с того самого момента, как они столкнулись с Юной; грудь сдавливало от быстрого бега и рыданий, и когда парень смог остановиться, он уже задыхался и не мог вдохнуть даже немного воздуха. Хёнджин неуклюже сполз на траву, кусая кулак, чтобы не завыть в голос, и упёрся спиной в стену склада — даже сейчас это место казалось самым безопасным и скрытым от внимания всех остальных.       Слёзы, не переставая, лились из глаз, капая на футболку и оставляя расплывающиеся мокрые пятна; солёные дорожки, едва подсохнув от прохладного ветра, стягивали нежную кожу лица, а ресницы слипались, загибаясь, кололи глаза. Всхлипы рвано вырывались из часто вздымающейся груди, но Хёнджин всеми силами не давал им превратится в громкие рыдания: последнее, что он сейчас хотел — это чтобы кто-то нашёл его в таком состоянии. Он был готов просидеть здесь за складом, в самом безопасном и невидимом для всех месте, до самого отъезда; он не хотел выходить из своего своеобразного укрытия, идти в домик, где все, возможно, встретят его осуждающими взглядами, улюлюканьями и издёвками (кроме, конечно, Джисона — он бы смотрел жалеющим взглядом и обязательно бы с кем-то подрался за честь друга), он не хотел пересекаться с Юной, которая наверняка ненавидит его, — есть ли вообще смысл просить у неё прощения?       Но больше всего на свете он не хотел видеть Чонина. Слышать его голос, чувствовать его прикосновения и ловить взгляды хитрых глаз — всё, что казалось Хёнджину минутами ранее самыми нужными вещами на всей планете, теперь вызывало лишь отторжение. Те чувства, та привязанность и любовь, которые пылали в нём, когда они сидели на берегу, вдруг обратились в непринятие, в отвращение и страх — он словно вернулся в самое начало смены, когда младший не вызывал в нём ничего более, кроме пышущего раздражения и ненависти. Ко всему этому прямо сейчас примешивалась невыносимая боль.       Ему хотелось спрятаться от всего мира, но единственный, от кого он прятался по-настоящему — это Чонин.       Если бы он мог, он бы сбежал прямо сейчас, вернулся домой и забыл обо всём, что происходило этим летом в лагере, и тогда не было бы этих неправильных чувств, не было бы разрывающих грудь рыданий и острой боли, не было бы подавляющего страха, который разливался по всему телу. Ему не было бы стыдно перед Юной, — он бы её и не знал, — и он бы не испытывал такой отвратительный ворох самых разных чувств к Чонину, который тогда бы остался для него незнакомцем. Он бы не боялся, не трясся в рыданиях. Он наверняка был бы счастлив, если бы не знал Чонина, не любил его и не ненавидел.       — Хёнджин! — обеспокоенный голос послышался где-то рядом, звук чужих быстрых шагов разрезал тишину, и к дрожащим плечам старшего аккуратно прикоснулись прохладные пальцы, притягивающие парня в объятия. — Почему ты убежал? Что случилось? Я…       Знакомый голос отозвался эхом в голове Хёнджина, и он открыл глаза, бросая сквозь слёзы тяжёлый взгляд на взволнованного младшего. Чонин был весь растрёпанный, глубоко дышал, и его глаза метались по лицу старшего; он аккуратно положил ладонь на чужую щёку, вытирая дорожку от солёных слёз.       — Отпусти! — воскликнул Хёнджин, грубо отпихивая Чонина от себя. Младший не удержал равновесия, упав на траву, и уставился на парня ошарашенным взглядом.       — Хён, ты чего…       — Видишь! — взвыл старший, хватаясь за голову, которая разрывалась от пугающих мыслей. — Вот об этом… Об этом я тебе говорил! Это неправильно, так не должно быть, понимаешь?       — Не кричи, хён, успокойся, — взволнованно попросил младший, пытаясь взять Хёнджина за руки — но тот упорно уворачивался от чужих прикосновений, грубо и неосторожно отпихивая чужие руки. — Всё в порядке. Они ни о чём не догадались, я просто сказал, что тебе было плохо, и мы искали медсестру.       — А Юна? — раздражённо напомнил о девушке Хван. — Она всё поняла. Она была злая. Она расскажет всем.       — Она не станет этого делать!       — Откуда ты знаешь? — рявкнул старший, вскочив на ноги, и, схватив испуганного младшего за плечи, затряс его. — Она влюблена в тебя была! Я знал об том! Я предал её, и она ненавидит меня! — он отпихнул Чонина, который вновь упал на траву, смотря на Хёнджина распахнутыми глазами. — Любой бы на её месте отомстил.       — Хён, в конце концов, это не так страшно! — дрожащим голосом заметил младший, поднимаясь на ноги. — Всё у нас будет хорошо, и…       — У «нас» — не будет.       — Что?       Это казалось самым верным решением: продолжать их отношения, испытывать эти чувства дальше было слишком опасно — гораздо проще и легче было прекратить это до того момента, когда точка невозврата будет пройдена, — а Хёнджина чувствовал, что до неё осталось совсем немного. У прошлого не будет доказательств, а в настоящем не будет того, за что их, — его, — могли бы осудить — тогда, конечно, всё будет гораздо спокойнее: они разъедутся и будут изредка вспоминать друг друга как небольшую ошибку, которая могла бы привести к чему-то гораздо более печальному, но они… Он прекратил, — прямо сейчас прекратит, — это. Или они забудут друг о друге навсегда — и будут жить счастливо, не думая о том, что произошло в этом далёком летнем лагере. Может, сейчас будет больно, зато потом спокойствие заменит эту боль, не оставив от неё и следа.       Других выходов словно и не было — перед ним открытой была лишь одна дверь, а за ней его ждали боль и разочарование, но через них надо было пройти, чтобы выйти из комнаты, стены которой сдвигались с каждой секундой. Он, гонимый паническим страхом, был готов сделать всё что угодно прямо сейчас.       — Так будет лучше, — тихо пробормотал Хёнджин, хмуря брови и словно говоря все эти слова самому себе, а после твёрдо добавил: — Мы расстаёмся.       — Ты шутишь? — в глазах младшего вдруг промелькнула злость, и выражение его лица стало отстранённым.       — А что, похоже на шутку? — фыркнул старший, сжимая руки в кулаки и впиваясь ногтями в кожу ладоней.       — Ты трус и эгоист, — злостно произнёс Чонин, сжав зубы. — Так и знал, что ты не сможешь переступить через себя ради наших отношений.       Раздражение и ненависть словно по воздуху передались и старшему: теперь ему хотелось кричать, и он не сдерживал те гадости, которые крутились у него на губах. Хотелось сказать что-то такое, чтобы ошарашить Чонина, укольнуть словами, да побольнее. В ворохе негативных эмоций, которые накрывали с головой, Хёнджин не думал о том, что будет дальше, о чужих чувствах, о сожалениях в будущем — он просто говорил, не контролируя то, что вырывалось из него вместе с задетыми чувствами и болью.       — Да о чём ты говоришь? — воскликнул Хёнджин, вскидывая руки вверх. — Ты даже не пытался понять меня всё это время! Ну да, куда уж тебе, ты, судя по всему, живёшь в самом лучшем обществе, где все друг друга любят и никто никого не осуждает! — он грубо тыкнул пальцем в грудь младшему, из-за чего тот отшатнулся, метая в Хвана злой взгляд. — И это я эгоист? Может, я и правда трус, но эгоист — это ты! Тебя не волнуют чужие чувства, ты думаешь только о себе! — Хёнджин втянул воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как глаза вновь начало щипать — слёзы вот-вот грозились покатиться по ещё влажным щекам. — И, если уж на то пошло, возможно, тебе тоже стоило попытаться поменять свои взгляды, как это пытался сделать я, но нет! Ты даже проблемы в себе не видишь!       — Это ты создаешь проблемы из воздуха, — раздражённо прошипел младший, хватая Хёнджина за запястье и дёргая его на себя. — С самого нашего знакомства ты видел меня своим врагом только потому, что всё внимание доставалось не тебе. И это такая проблема для тебя! Ты даже не любишь никого — тебе просто нравится, когда любят тебя, и твоё поведение сейчас подтверждает это.       — Да! — согласно крикнул старший, отдёргивая руку. — Да, я тебя не люблю! — слёзы брызнули из глаз, и сквозь их пелену Хёнджин видел, что Чонин тоже плачет. — Уходи! Я тебя видеть не хочу! Вернусь домой и сразу забуду о том, что тут было! И тебя забуду!       Младший поджал губы, сдерживая рвущиеся наружу всхлипы, и, вытерев слёзы рукой, быстро ушёл, исчезая из поля зрения Хёнджина. Старший судорожно дышал, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха, чтобы успокоиться, но рыдания всё продолжали вырываться из груди, а слёзы градом катились по лицу, капая с подбородка вниз. Он вновь сел на землю, подтянул ноги к себе и уткнулся лицом в колени, заглушая громкие завывания, которые уже не было сил сдерживать: ему было настолько плохо, что даже мысль о том, что кто-то может услышать его, не пришла ему в голову. Грудь разрывало от смешанных чувств, но преобладающим всё равно была жгучая боль, из-за которой всё остальное заглушалось, забывалось на время, обещая появиться позже. Какая-то его часть упрямо твердила, что он обязательно пожалеет об этом, другая убеждала, что так сделать было правильнее всего, а самая раненная, самая обиженная почти кричала, что всё время, потраченное на младшего, не стоило того (и ещё какая-то совсем маленькая, очень тихая часть его души беспокойно металась от того, что где-то в другой части лагеря Чонину было плохо). Всё это мешалось внутри него, и он уже толком не понимал, из-за чего плачет, но остановить слёзы никак не мог.       Сожаление за грубые, жестокие слова пришло быстро, лавиной накрыв с головой и утопив в обжигающем чувстве вины. Негативные эмоции сошли на нет, и осознание совершённых ошибок заставило почувствовать отвратительную горечь — Хёнджин никогда не умел сдерживать эмоции, и теперь это сыграло с ним злую шутку. Он не должен был говорить что-то подобное, даже несмотря на то, что этот разговор изначально не сулил ничего хорошего — должен был просто стерпеть, выслушать и согласиться, для того, чтобы, по крайней мере, не причинять ещё больше боли тому, кто на самом деле её не заслужил.       И угораздило же его сказануть, что он не любит Чонина — отвратительная ложь, сказанная в порыве злости только для того, чтобы обидеть младшего. Он до сих пор чувствовал, как сквозь страх, отвращение к самому себе и ненависть прорываются самые светлые чувства, которые он не мог не испытывать к Яну после всего того, что было между ними: губы всё ещё жгло от недавних поцелуев, а на коже чувствовались эфемерные нежные прикосновения холодных пальцев — и, хотя бы для себя, Хёнджин знал, что он до невозможности, до безумия любит младшего, даже если его ужасный, гадкий язык говорит обратное и даже если его эмоции заставляют его делать Чонину больно. За это он теперь корил себя больше всего — так жестоко распрощаться ещё надо было уметь.       Он крупно вздрогнул, когда на его плечо легла чья-то рука, и тут же отстранился, поднимая угрюмый взгляд на подошедшего. Рядом с ним на корточках сидел Минхо; его лицо было спокойно, и он протягивал небольшую бутылку, которая наполовину была заполнена водой. Хёнджин окинул вожатого настороженным взглядом и, взяв бутылку, начал судорожно глотать прохладную жидкость, чувствуя, как слёзы продолжают катиться из глаз — он всё равно не мог полностью успокоиться. Ли присел рядом и аккуратно погладил его по спине, а его лицо всё также выражало умиротворённость, и только тёмные глаза внимательно наблюдали за всеми действиями и жестами подростка.       — Тебе стоит пойти в домик, — тихо заметил Минхо, когда Хёнджин оторвался от бутылки с водой, глубоко дыша и шмыгая носом. — Уже почти все легли спать. Завтра снова рано вставать.       — Даже не спросишь, что случилось? — осведомился Хван, отдавая бутылку обратно старшему.       — А ты хочешь поделиться?       В глубоких, проницательных глазах Минхо Хёнджин словно видел понимание и осознание всей происходившей ситуации — Ли будто бы и не нужны были объяснения, чтобы догадаться. Его спокойствие, которое постепенно окутывало Хёнджина, словно было доказательством тому, что от внимательного взгляда Минхо нельзя ничего утаить — ни мелкие пакости, совершенные на потеху друзьям, ни душевные терзания, скрытые за сотнями замков.       — Не особо…       — Значит, не спрошу. Если захочешь рассказать — я выслушаю.       — Завтра я уже уеду.       — Тогда выслушаю как друг, а не как вожатый.       Хёнджин едва смог выдавить из себя благодарную улыбку: даже несмотря на то, что слёзы прекратили катиться из глаз, а рыдания больше не сдавливали грудную клетку, он всё ещё чувствовал разъедающую изнутри боль. Он даже и не думал, что это будет настолько больно, плохо и опустошающе: все его прошлые отношения заканчивались настолько спокойно, что он не представлял себе этого отвратительного чувства расставания, которое накрыло его с головой сейчас. Он встал с земли и позволил Минхо дойти с ним до домика, в котором уже не горел свет, как и в большинстве других; часы на экране телефона показывали половину второго ночи, и, по всей видимости, всех уже сморило сном. Ли мягко потрепал его по волосам перед тем, как развернуться и уйти к себе; Хёнджин проводил его пустым взглядом и зашёл внутрь домика, только сейчас понимая, насколько он замёрз, сидя на траве прямо под прохладным ночным ветром.       Внутри было тепло, и из каждого уголка доносилось тихое сопение соотрядников; Джисон, который был активнее всего на вечеринке и больше всех смеялся во время «ночёвок», теперь мирно спал, зарывшись лицом в мягкую подушку. Хёнджин залез под тёплый тяжёлый плед, накрываясь почти с головой, и подтянул ноги к груди. Темнота, тепло и мерное дыхание соседей успокаивало, но в груди всё равно больно и неприятно тянуло, не давая закрыть глаза и уснуть. Мысли Хёнджина против его воли неслись к младшему, ворох вопросов о том, что чувствует Чонин прямо сейчас, спутывался в клубок в голове, а грузная вина давила сверху, коря Хвана за все его грехи: он провинился перед Юной, предав её своей влюблённостью, он раскрошил сердце Чонина, забыв про чужие чувства в порыве своей трусости, он был виноват сам перед собой за эти ужасные мысли и поступки, которые заставляли его чувствовать себя настолько плохо.       Он так жалел обо всём, но не мог поступить по-другому.

***

      Утро выдалось ужасно беспокойным и холодным. Хёнджин проснулся позже всех, чувствуя, как его ноги заледенели, и почти опоздал на завтрак, хотя в этот раз не стал утруждать себя тщательными сборами — утро перед отъездом всегда было таким сумбурным и непонятным. Джисон с самого пробуждения Хёнджина поглядывал на него обеспокоенным взглядом, пару раз спросил, всё ли с ним хорошо и как он себя чувствует, и, получив удовлетворительный ответ, успокоился, хотя по его лицу было видно, что он хотел сказать, — или спросить, — что-то ещё. Хёнджин на вопросы отвечать не хотел — у него самого было куча вопросов к самому себе и даже на них он не мог дать вразумительных ответов. Он чувствовал себя так, будто прошлой ночью из него выжали все чувства и эмоции, и поэтому теперь он ощущал отвратительную опустошённость, которая, однако, изредка прерывалась приступами подавляющей печали — такой, что слёзы сами подступали, но он не давал им выплеснуться наружу.       Естественно его угораздило столкнуться взглядами с Чонином, когда они пришли в столовую. Это было на доли секунды, буквально на мгновение, и они стояли в огромной толпе сонных подростков, поэтому старший даже толком не мог нормально разглядеть его, но одного этого взгляда хватило, чтобы по телу Хёнджина словно пробежался электрический ток. Чонин быстро отвернулся, делая вид, что не заметил Хвана, и в груди старшего заболело с новой силой.       Джисон без перерыва болтал за завтраком, успевая параллельно с этим запихивать кашу себе в рот, Чан внимательно слушал его, иногда вставляя свои комментарии, а Минхо внимательно следил за Хёнджином, изредка предпринимая попытки поддержать быструю и суматошную беседу своего коллеги и одного из подопечных. Сам Хван с неудовольствием ковырял свою кашу, на деле пребывая глубоко в своих мыслях и даже не думая о том, чтобы вставить хотя бы слово в разговор — у него попросту не было на это ни сил, ни желания, поэтому завтрак прошёл для него в состоянии уныния и отрешённости.       Сборов на общей площади больше не планировалось, и Хёнджин лишь облегчённо вздохнул, когда вожатые сказали своим подопечным идти по своим домикам и собирать оставшиеся вещи. Чемодан Хёнджина был собран ещё перед вчерашним вечером, и он, сложив в него зарядку и расчёску, которые больше не были нужны, завалился на свою кровать, утыкаясь взглядом в потолок, пока его соотрядники впопыхах собирали свои вещи. Он бы мог уйти из домика и прогуляться по лагерю, но страх столкнуться с Чонином ширился с каждой такой мыслью, и он отбросил этот вариант, строго решив для себя выйти на улицу только тогда, когда приедет автобус, которые довозил подростков из лагеря до Сеула — родители ещё в начале смены сообщили ему, что забрать его из лагеря самим у них не получится. Джисон, который забавно ругался, потому что не мог найти то одну, то другую свою вещь, немного скрашивал унылое утро, иногда заставляя Хёнджина устало улыбаться или тихо хихикать.       — Ты какой-то слишком грустный, — заметил Хан, пытаясь запихнуть последнюю футболку в чемодан, в котором уже не было места.       — Последний день в лагере, — слету ответил Хёнджин — благо, у него было прекрасное оправдание, которое, он знал, приняли бы все. — Больше мы сюда не вернёмся.       — Ты напомнил мне, и я что-то даже слезу пустить захотел, — драматично вздохнул друг, вызывая у старшего смешок. — Но, ты знаешь, я всё думал, — он наклонился ближе к Хёнджину, который поднял на него едва заинтересованный взгляд, — может, устроиться сюда следующим летом вожатым?       — И быть под руководством Минхо-хёна? Боже упаси, — отмахнулся Хван, тем не менее, откладывая эту мысль на полочку «подумать об этом как-нибудь на досуге». Всё равно сейчас всю его голову занимали события прошедшей ночи.       Дверь в домик неожиданно открылась, и внутрь, словно лисица, проскочила Йеджи с хитренькой улыбочкой на лице; следом за ней зашла расслабленная Рюджин, которая, кажется, не разделяла предвкушения подруги. Йеджи скользнула к кровати Хёнджина, опустилась на неё и прибилась к парню под бок, чуть спихивая его в сторону и облокачиваясь на спинку кровати; Рюджин уселась на кровать Джисона, скинув с себя кроссовки, и подобрала ноги под себя. Хван окинул девушек недоумевающим взглядом, и где-то в груди у него вновь поселилось бурлящее беспокойство, которое заставило его вновь погрузиться в пугающую панику.       — Слухи последнего дня! — почти пропела Йеджи, предварительно окинув комнату взглядом и убедившись, что кроме них в данный момент в ней никого не было — все ушли ненадолго по своим делам. — Хёнджин, ты — настоящая сенсация!       — Что там? — тихо вздохнул старший, молясь, чтобы это не был самый ужасный слух, которого он так боялся; но в глубине души он понимал, что ничего иного придумать не могли.       — О, ты в этот раз, по слухам, превзошёл сам себя! — воскликнула девушка, наклоняясь ближе к нему. Джисон медленно опустился на свою кровать рядом с Рюджин, внимая каждому слову подруги. — Говорят, что ты встречался одновременно с Юной и Чонином, а вчера они оба об этом узнали — но этому, честно говоря, мало кто верит, потому что слишком уж на второсортный роман похоже. Хотя, — она задумчиво уставилась на Хёнджина, который с каждым её словом становился бледнее, — в этом есть объяснение тому, почему они с самого утра такие грустные ходят… Впрочем, неважно! Ещё кто-то говорит, что слышал вчера, как кто-то ссорился, и одни из голосов вроде как был похож на твой. Ну и остальное так, по мелочи: какая-то девчонка всем рассказывает, что ты ей вчера в любви признался… Бред, конечно! Я скорее поверю в первую сплетню, чем в это!       — Заняться им нечем, что ли? — раздражённо фыркнул Джисон, скрещивая руки на груди.       — Ой, да тебе просто завидно, что сплетни не про тебя, — хмыкнула Рюджин, довольно усмехаясь возмущённому вздоху со стороны Хана.       Громкие возмущения Джисона Хёнджин уже не слушал — всё его внимание было сосредоточено на спутанных, странных сплетнях, которые, однако, имели своё подкрепление. Он ругал себя за свою излишнюю эмоциональность, из-за которой он даже не подумал о том, что его ссору с младшим мог кто-то услышать. Теперь оставалось лишь надеется на то, что в эти слухи не поверят те, с кем он хорошо общался.       — Йеджи, — тихо позвал девушку он, пока Хан упрямо спорил с хохочущей Рюджин, — это всё?       Взгляд девушки резко переменился, и из хитрого и игривого превратился в обеспокоенный и взволнованный, и Хёнджин понял, что есть что-то чуть более серьёзное, чем эти пустяковые нелепые слухи.       — Кто-то говорит, что видел, как ты и Чонин шли к главным воротам, — почти шёпотом ответила она. — Ты же знаешь, о вас двоих слухи и раньше ходили, а теперь… Они укрепились, хотя никаких доказательств нет. Просто, — она повела плечами и посмотрела на друга серьёзным взглядом, — тем, кто знает тебя лучше, ничего не стоит догадаться.       Он молча проглотил это, не задавая больше никаких вопросов — ему стало очевидно, что Йеджи не так слепа и легкомысленна ко всему, что её окружает, особенно когда это касается её друзей. Страх внутри него, однако, укрепился лишь сильнее, хотя теперь рациональная часть его личности апеллировала тем, что боятся уже было нечего — через пару часов он уедет отсюда и, вероятно, больше никогда не встретиться с половиной своих так называемых друзей, с которыми он провёл не одно лето. Он знал, что некоторые останутся точно, — например, Джисон, Минхо, Чан и Чанбин, а ещё, вероятнее всего, болтливая Йеджи и саркастичная Рюджин тоже, — о некоторых думал, что общение, вероятно, продолжится дальше, — например, Феликс и Сынмин, если они, конечно, не отвернутся от него в пользу Чонина, — но понимал, что большая часть связей разорвётся навсегда.       Может, Чонин был прав, и думать о мнении людей, с которыми, ты знаешь, однажды расстанешься навсегда — пустая трата времени? Сейчас было больно это осознавать, но доля правды здесь точно присутствовала.       Уже спустя два часа Хёнджин стоял за главными воротами вместе с десятками других подростков, которые тоже ждали заветный автобус, который обещал отвезти их из мира лета в привычную городскую унылость и серость. Джисон уехал ещё час назад, Йеджи и Рюджин, хихикая, укатили вместе с родителями последней уже спустя полчаса после их разговора о сплетнях; Сынмин и Феликс исчезли ещё рано утром, а после Ли написал Хёнджину плаксивое сообщение о том, что его родители радушно смогли забрать только одного из его друзей, — под руку попался Ким, который следом за солнечным другом написал Хвану жалобу о слишком шумной сестре Феликса, которая увязалась с родителями, — и извинялся ещё минут десять, хотя старший не злился от слова «совсем». Юну Хёнджин не видел с самой ночи, и для него стало очень неприятным открытием то, что девушка стояла с ним в одной толпе, которая ждала автобус до Сеула — поэтому, когда транспорт наконец подъехал и открыл свои двери перед гудящей толпой, парень заскочил внутрь едва ли не самый первый и занял самое последнее место в конце салона, надеясь не попасться на глаза подруге (может, уже бывшей).       Подростки громко шумели, плюхались на места рядом, впереди и сзади, и Хёнджин, подумав, что Юна, очевидно, его вряд ли заметила, отвернулся к окну, наблюдая через стекло за множеством машин, в которые подростки загружали свои вещи с помощью родителей. На дальнем месте для парковки стояла чёрная большая машина, у которой вместе с женщиной приятной наружности стоял Чонин, что-то рассказывая ей с улыбкой. Хёнджин был знаком с родителями младшего — они приезжали на день спектакля и ещё тогда показались Хвану чудесными и приятными людьми. Где-то внутри него заиграла белая зависть: смотря на тёплую улыбку женщины, которая с особым вниманием слушала сына, он начинал осознавать, почему Чонин не был способен понять его в этом душащем страхе быть обнаруженным в чувствах к человеку своего пола — такие прекрасные люди не могли бы не принять своего ребёнка и наверняка с детства втолковывали ему терпимость ко всему. От этого понимания стало вдвойне обидней: словно жизнь подкинула Хёнджину Чонина не только для того, чтобы сломать и перевернуть всё внутри него, но и для того, чтобы показать, насколько жизнь старшего далека от идеальной жизни Яна. Они будто бы жили каждый в своём мире и, столкнувшись однажды, лишь из чистого любопытства решились залезть в чужой, чтобы сразу обнаружить в нём нечто, не совпадавшее с их жизненными устоями и суждениями: Хёнджин вдруг понял, что не везде люди осуждают тебя за то, какой ты на самом деле, а Чонин, наоборот, окунулся в страх быть осуждённым.       Может, с самого начала их чувства друг к другу были провальными — они, такие разные, не смогли бы сосуществовать вместе, не нанося друг другу увечий: Хёнджин бы отталкивал, отторгал всё, что мог бы предложить ему младший, а сам Чонин своим непониманием разрушал бы в старшем всю надежду на то, к чему он всё время стремился — на то, что кто-то поймёт его целиком и полностью.       Хёнджин чуть вздрогнул, когда почувствовал, как рядом кто-то сел, и оторвался от окна, переводя взгляд на свою соседку и тут же со страхом вжимаясь в кресло. Рядом сидела Юна: она не смотрела на него, разглядывая проходящих мимо подростков, и чуть нервно теребила в пальцах какую-то бумажку, в которой Хёнджин узнал фантик от любимых конфет Юны — она не расставалась с ними никогда. Они сидели в молчании долго, и постепенно все проходящие мимо парни и девушки заняли места в автобусе; послышался звук закрывающихся автоматических дверей, и спустя несколько минут автобус тронулся. В салоне стоял дикий гул из подростковых голосов. Хёнджин напряжённо молчал, разглядывая профиль сидящей рядом девушки и гадая, почему она решила сесть к нему — вокруг тогда было много свободных мест.       — Прости меня, — тихо сказала она, чуть наклонившись в его сторону, когда за окном уже показался горизонт моря, и парень с болью вспомнил, как он сидел вместе с Чонином на берегу, любуясь ночным небом. Тихие извинения девушки кольнули в самое сердце. — Я была не права, мне не стоило так реагировать, — она кинула осторожный взгляд на Хёнджину, убеждаясь в том, что он всё же готов её выслушать. — Просто я почувствовала себя ужасной дурой — я-то понимала, что мои чувства были очевидны. Мне почему-то и в голову не приходило, что они могут быть безответны, хотя вы… Ну, просто Вы: всегда вместе были и так смотрели друг на друга, — она горько усмехнулась. — Если бы я была чуть умнее, я бы заметила.       — Я думал, ты меня теперь ненавидишь, — прошептал парень, сжимая пальцами подлокотник.       — За что? — Юна удивлённо распахнула свои большие глаза, полностью поворачивая к нему голову.       — Я же знал, что он тебе нравится… И всё равно, — он замялся, не решаясь говорить что-то про отношения — ему было больно вспоминать о событиях прошедшей ночи, хотя не помнить о них не получалось. Произносить вслух было бы ещё больнее. — Я предал тебя… Разве нет?       — Я не чувствую предательства с твоей стороны, значит, его не было, — многозначительно заявила девушка, а после виновато потупила взгляд и добавила: — А вот с моей было. Мне не следовало говорить что-то о своих догадках в присутствии других. Они поняли?       — Не знаю. Но Чонин говорил, что всё в порядке, — Хёнджин повёл плечами, откидывая голову на спинку кресла. — Наверное, он что-то придумал.       — Он мог бы, — с мягкой улыбкой согласилась Юна.       Хёнджин задержал долгий взгляд на её лице с правильными, аккуратными чертами, и, тихо вздохнув, прикрыл глаза. С его плеч свалился груз вины перед этой девушкой, и где-то внутри, под полотном тяжёлой печали, которую приносил разрыв отношений, светился маленький лучик радости — Юна нравилась Хёнджину, и он бы хотел продолжать с ней общение. Теперь это казалось гораздо более возможным, чем прежде — и он простил её, даже не чувствуя обиды.       — Я рада за вас, на самом деле, — произнесла она, мягко касаясь пальцами тыльной стороны его ладони, которая лежала на подлокотнике.       — Мы расстались, — на одном дыхании проговорил парень, чувствуя, как девичьи пальцы вздрогнули от такого заявления.       — Из-за меня…       — Я не буду говорить, что не из-за тебя, — заметил он, открыв глаза и устремив взгляд на лицо девушки, которое было омрачено сожалением и чувством вины, — но, думаю, это всё равно скоро бы случилось. Мы… разные.       — А я всю ночь лежала и думала, — вдруг тихо-тихо произнесла Юна, — и мне показалось, что вы подходите друг другу.       Это казалось ужасно смешным, и Хёнджин бы, наверное, посмеялся, если бы не его разбитое и усталое состояние. Он столько времени вбивал себе в голову, что его чувства к парню неправильные, что он не должен находиться рядом с Чонином, целовать его, нежно прикасаться к нему и держать его за руку, считал, что вот Юна — она идеальная пара для младшего, такая милая, очаровательная и лёгкая, со звонким заражающим смехом и широкой улыбкой, такая чудесная девушка, и если бы не Хёнджин, то Ян наверняка бы влюбился в неё. А теперь сама Юна говорит, что их отношения, на самом-то деле, не были неправильными и что они подходят друг другу — они, два парня, со своими глупыми подростковыми суждениями, из-за который они оказались там, где находились сейчас, — хотя главное не «где», главное, что не «вместе», — и такими глубокими чувствами, привязанными к самому сердцу — наверное, поэтому сейчас оно так болело.       — Спасибо, — с лёгкой усмешкой поблагодарил её Хёнджин, — но тебе и правда лишь показалось.       Их два мира не могли сосуществовать друг с другом.       Это всё было незначительной ошибкой, которая скоро забудется, и они будут счастливы. Но не вместе.