Однажды в "Мерсо"

      — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Достоевский хмуро посмотрел на Гоголя, который сидел на его кровати. Тот вальяжно закинул ногу на ногу, скучающе рассматривая небольшую тюремную камеру.       — Тесновато тут у тебя, — проигнорировав его вопрос, заметил шут. Дазай, наблюдая за этой картиной с нескрываемым любопытством, усмехнулся. И только Фёдор подумал о камерах наблюдения, как Гоголь тут же добавил, словно прочитав его мысли. — Я позаботился об охране, в ближайшее время она нас не потревожит.       — Зачем ты сюда пришёл? — холодно, почти враждебно спросил демон. Он терпеть не мог, когда его планам что-то мешало. И сейчас это «что-то» лениво раскинулось на кровати, не очень приятно ухмыляясь. Чутьё Фёдора — а оно ещё никогда не подводило гениального русского демона — говорило, нет, даже кричало о том, что эта ухмылка не сулит ему ничего хорошего.       — Я всего лишь соскучился по своему дорогому другу, — пожал плечами Гоголь, насмешливо глядя в аметистовые глаза. Он явно что-то задумал. Достоевский нахмурился, пытаясь предугадать, что этот шут собирается делать. Правда, практически невозможно понять то, что творится в голове безумца.       Гоголь бросил хитрый взгляд на Дазая, сидевшего в камере напротив и внимательно наблюдавшего за его действиями. «Приготовьтесь, мои дорогие зрители, сейчас будет шоу», — словно говорил этот взгляд. Николай приблизился к Достоевскому, а тот неосознанно попятился, остановившись лишь тогда, когда почувствовал, что упёрся спиной в прозрачную стенку камеры.       — В чём дело, Дост-кун? Ты не рад видеть своего дорогого друга? — издевательски ухмыльнувшись, шут встал с кровати и подошёл ближе. Достоевский молча смерил его холодным, словно сама смерть, взглядом. Что бы Гоголь ни задумал, это уже доставляло Фёдору некий дискомфорт. Что это за непонятное чувство тревоги? Предчувствие?       — Почему ты молчишь? Ну скажи хоть что-нибудь, Дост-ку-у-ун! — жалобно протянул Николай, подойдя к Фёдору почти вплотную. Достоевский мог чувствовать горячее дыхание шута на своём лице, от которого по бледной коже невольно пробежали мурашки. Фёдор никак не мог привыкнуть к тому, что у Гоголя отсутствует понятие личного пространства. — А если так?       Николай схватил Достоевского за руки и крепко прижал к стене, после чего, не дав сказать и слова, втянул его в поцелуй, сплетая их языки в жарком, страстном танце. Фёдор инстинктивно попытался отстраниться, поражаясь такой наглости со стороны шута, но физически тот был гораздо сильнее и крепче, поэтому все попытки оттолкнуть его оказались безуспешными.       Гоголь долго не хотел отстраняться, но, когда дыхания в лёгких почти не осталось, всё же оставил Достоевского в покое. Последний вытер губы тыльной стороной ладони и строго посмотрел на шута. «Не здесь», — как бы говорил его взгляд, но Николай то ли этого не понял, то ли просто не хотел понимать. Фёдор больше склонялся ко второму варианту.       — Зачем? — тихо спросил Достоевский, стараясь держать себя в руках. Если бы Гоголь не был нужен для его планов, он бы уже давным-давно был мёртв.       — Я соскучился.       Фёдор услышал тихий смешок. Ему не нужно было даже оборачиваться, потому что он уже знал, какое у Дазая сейчас выражение лица. Вся эта ситуация жутко не нравилась Достоевскому, поэтому он снова нахмурился, стараясь передать через свой взгляд всё своё раздражение, чтобы Гоголь наконец понял и ушёл. Но у последнего, видимо, были свои планы.       — Да ладно тебе, Дост-кун, — Николай улыбнулся ему ласково, почти нежно, но эта улыбка не смогла обмануть проницательного демона, поэтому его взгляд остался холоден, а лицо равнодушно. — Неужели ты не рад меня видеть?       Гоголь потянул Фёдора обратно к кровати, но тот не собирался никуда идти, поэтому шуту пришлось подхватить его на руки, что последнему не очень-то и понравилось. Он больно укусил Николая за ухо, из-за чего тот ойкнул от боли и чуть не выронил парня.       Достоевский тут же оказался на кровати, а Гоголь навис над ним прежде, чем парень попытался встать. Дазай спокойно сидел в своей камере, с усмешкой наблюдая за этой картиной. Всё же было интересно, что ещё учудит этот шут, и как далеко он сможет зайти. Особенно забавно было наблюдать за возмущенным Фёдором, который ничего не мог ему противопоставить.       — Если ты сейчас же не уйдёшь, я…       — А что мне будет? — вопрос Гоголя был риторическим. Действительно, что? На скорую месть надеяться не приходилось.       Гоголь стал стаскивать с Фёдора тюремную робу. Теперь понятно, зачем он пришёл, но Достоевскому от этого легче не стало. Он попытался ударить шута ногой в живот, но снова потерпел поражение. Неужели придётся смириться? Возможно, при каких-нибудь других обстоятельствах демон бы даже согласился, но уж точно не в тюремной камере, где прямо напротив сидит Дазай, видя всё в мельчайших подробностях.       Справедливости ради, один раз Достоевскому удалось укусить Гоголя за нос, но тот тут же вывернулся и укусил его за плечо с такой силой, что Фёдор чуть не вскрикнул. Оставшись полностью без одежды, демон глубоко вздохнул и решил, что будь что будет, он отомстит шуту как-нибудь позже.       — Уже сдаёшься? Я думал, что Фёдор Михайлович будет бороться до последнего.       — Заткнись, — выдохнул Фёдор, сам от себя не ожидая, что он так быстро сдастся.       Гоголь отстранился, чтобы осмотреть тело Достоевского. Он видел его без одежды довольно много раз, но каждый такой раз рассматривал его так, словно видел впервые. Фёдор же не привык, что его тело так внимательно изучают, да и в целом ему не нравилось оголяться перед кем-то, поэтому он поморщился и отвернулся, встретившись взглядом с усмехающимся Дазаем.       Шут провёл пальцем вдоль бледной груди, спускаясь ниже, к животу, а затем и к паху. В ответ на прикосновения Фёдор лишь еле заметно вздрогнул, опустив взгляд. Ему не нравилось, что его тело так нагло трогают, где только вздумается, но сопротивляться было бесполезно. Здесь, в тюрьме, да ещё и без своей способности, он, можно сказать, был совсем беспомощен, особенно перед Гоголем, у которого было явное преимущество не только в шинели, но и в физической силе. Николай, усмехнувшись, перевёл взгляд на Дазая.       — Красивый, правда?       Фёдор возмущённо посмотрел на Гоголя, а тот, усмехнувшись, прильнул к его шее, покрывая её лёгкими поцелуями. Волосы Николая щекотали лицо, отчего Достоевский невольно приподнял голову, тем самым подставляя шею под поцелуи. Шут довольно хмыкнул, оставляя на молочно-бледной коже небольшие багровые пятнышки.       Он спускался всё ниже и ниже, нарочно проводя языком по шее, узким плечам и груди. Влажной дорожкой из поцелуев он добрался до ямочки между выпирающими ключицами. Пройдясь по ней языком, Гоголь ощутил, как Фёдор под ним вздрогнул и закусил губу. Как бы Достоевский ни пытался строить из себя недотрогу, подобные прикосновения явно приносили ему удовольствие.       Сегодня шут не собирался торопиться. Он начал поглаживать розоватые соски, а после и вовсе прильнул к одному из них, слегка покусывая. Это было крайне чувствительное место Достоевского, и Гоголь об этом прекрасно знал. Фёдор резко втянул воздух сквозь плотно сжатые зубы, когда Николай укусил сосок гораздо сильнее, чем следовало.       — Сука…       Месть последовала мгновенно: Гоголь прильнул ко второму соску и, тщательно его вылизав, укусил ещё сильнее, из-за чего Достоевский, не сдержавшись, вскрикнул, тут же прикрыв рот ладонью. Разворачивающаяся прямо перед ним картина нравилась Дазаю всё больше.       Шут отстранился и начал делать круговые движения вокруг твёрдых сосков. И пусть Фёдор никогда бы не признался в этом вслух, подобные ощущения были довольно приятны. В нижней части живота предательски затянуло, и это не осталось без внимания Гоголя.       — Посмотрите, кто это у нас возбудился от простых прикосновений? — ухмыльнулся он, после чего коснулся небольшого бугорка, чувствовавшегося сквозь тонкую ткань тёмного нижнего белья Достоевского.       — Замолчи, — огрызнулся последний, однако в ответ на прикосновение Гоголя из его уст вырвался судорожный вздох.       Николай расплылся в улыбке. Он стал массировать уже возбудившийся орган партнёра сквозь бельё. Достоевский неосознанно схватился за его руку, словно намереваясь остановить, но, запрокинув голову, лишь тихо что-то промычал, с силой прикусив губу. Гоголю не нравилось, что Фёдор сдерживается, поэтому его движения стали интенсивнее. Наконец, демон не сдержался, и из его уст вырвался сдавленный стон. За ним последовал ещё один, и ещё, и ещё. Однако Достоевскому по-прежнему удавалось держать себя в руках.       Гоголь и сам чувствовал нарастающее возбуждение. Дыхание сбилось, внизу живота приятно тянуло, а сердце отбивало ритм где-то явно ниже положенного. Шут украдкой взглянул на Дазая, о котором уже почти успел забыть.       — Как насчёт того, чтобы рассмотреть это прекрасное тело в другом ракурсе?       Николай, ухмыльнувшись, вновь схватил Фёдора за руки и, не обращая внимания на его попытки вырваться, приволок к стене. Гоголь грубо толкнул его вперёд, из-за чего Достоевскому пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Теперь он стоял прямо напротив Дазая, в одном нижнем белье и не самом удачном для него положении.       Шут просунул руку между ног Фёдора, продолжая массировать его пах. Ноги последнего тряслись так, что Достоевский мельком подумал о том, что ещё немного, и он точно упадёт. А Гоголь продолжал, не давая демону ни шанса.       Наигравшись, Николай стянул с Фёдора боксеры, демонстрируя Дазаю довольно интересный вид. Достоевского трясло. Он чувствовал, что ему необходима разрядка, но Гоголь всё никак не давал ему желаемого. Шут повалил его на пол, после чего наконец и сам стал раздеваться. Что-то болью отзывалось внизу живота, то ли смутное чувство тревоги, заглушаемое возбуждением, то ли дикое предвкушение.       И несмотря на это Достоевский чувствовал, что ему не хочется, чтобы Дазай видел его таким. Он коснулся руки Гоголя, ласкающей его орган по всей длине.       — Пожалуйста, давай где-нибудь не здесь?.. Ты ведь устранил охрану, мы можем…       Гоголь начал слегка царапать возбуждённую головку ногтём, из-за чего Фёдор вновь вскрикнул и неосознанно запрокинув голову. Шут убрал руку и, отстранившись, покопался в своих штанах, после чего выудил оттуда какой-то небольшой предмет, который Достоевский не сразу смог разглядеть.       — Что это?       — Зубочистка.       — Зачем? — Фёдор сразу нахмурился и насторожился. Всё же от Гоголя можно было ожидать чего угодно.       — А вот сейчас и узнаешь, — с этими словами шут схватил свою рубашку и схватил Фёдора за запястья. Они были худыми, поэтому Николаю запросто удалось сжать их в одной руке. Другой рукой он начал обматывать вокруг них рубашку. Когда со связыванием было покончено, Гоголь оценил свою работу. Узел был довольно крепким, но завязан так, чтобы не причинять Достоевскому боли.       Затея со связыванием Фёдору совсем не понравилась. Он знал, что просить шута развязать его было бессмысленно, поэтому попытался вырваться сам, что тоже не принесло ему никаких результатов. Сейчас он был полностью во власти Гоголя, чей взгляд ему ой как не нравился.       Николай раздвинул ноги Фёдора, поставив между ними колено, чтобы парень не смог их сомкнуть. Затем сжал его орган и вставил зубочистку в уретру, чтобы тот не мог закончить, после чего плюнул на ладонь, используя слюну в качестве смазки. Достоевский вздрогнул от холодного прикосновения, а потом, не сдержавшись, вскрикнул, когда Гоголь без предупреждения ввёл в него два пальца, двигая ими на манер ножниц.       — Коля, — Фёдор тихонько ахнул, невольно выгибаясь в спине. — Нам не обязательно делать это напротив…       — Ты слишком много болтаешь.       Достоевский не успел договорить, потому что его собственное нижнее бельё тут же оказалось у него во рту. Фёдор был, мягко говоря, шокирован такой наглостью, но выплюнуть «кляп» не получалось, потому что Гоголь впихнул его слишком глубоко. Тем временем Гоголь широко раздвинул его ноги и резко вошёл. Громкий, болезненный стон заглушало бельё, поэтому он больше походил на жалобное мычание.       — Ты, я смотрю, совсем отвык?       Достоевский попытался ударить Гоголя ногой, но тот схватил его за щиколотку. Последовало несколько резких, грубых толчков, и вот уже камера наполнилась стонами, больше напоминавшими всхлипами. Фёдор метался где-то между дикой болью и не менее диким, почти животным удовольствием. Он неосознанно прошёлся обкусанными ногтями по спине шута. Тихое рычание, укус на плече и очередной вскрик — маленькая месть Гоголя.       Дазай вглядывался в лицо Достоевского. Ещё никогда он не видел его таким разгоряченным. Слипшиеся темные волосы прилипали к вспотевшему лицу, глаза сами собой закатывались от удовольствия, а на уголках глаз скопились слёзы — вот только не понятно, от боли, наслаждения, или всего вместе.       Фёдор же, кажется, уже совсем забыл о том, что за ними наблюдают. Он схватился за плечи шута, неосознанно выгибаясь в спине и запрокидывая голову назад. Ему было так жарко, словно тело изнутри сгорало до тла. Боль практически исчезла, ведь её заглушало невероятное наслаждение. Правда, инородный предмет, находившийся там, где ему явно не следовало, давал о себе знать, отдаваясь дикой болью внизу живота.       Гоголь раскраснелся, ускоряясь и тем самым выдавливая из нижнего новые стоны. Он тоже уже не смотрел в сторону Дазая, сосредоточившись лишь на процессе. И лице Фёдора. Шуту нравились такие позы, в которых он мог видеть лицо Достоевского и следить за его изменениями во время их близости.       Толчки стали быстрее и грубее, когда шут почувствовал, что уже близок к разрядке. Такая маленькая зубочистка доставляла такую дичайшую боль, что Достоевский кричал так, словно его разрывает, уже совсем потеряв контроль не только над ситуацией, но и над собственным телом. Гоголь вытащил зубочистку. Внутри как будто что-то лопнуло, и Фёдор излился себе на живот, сопроводив это громким стоном. Достоевский, чувствуя, как в глазах темнеет, а разум совсем отключается, ловил последние толики оргазма до тех пор, пока не почувствовал, что в него самым наглым образом кончили. И это тоже было приятным ощущением.       Николай отдышался и вышел из обмякшего тела, после чего тыльной стороной ладони вытер со лба пот, а затем вытащил изо рта Фёдора «кляп», который совсем промок от обильного слюновыделения последнего. Достоевский закашлялся и, тяжело дыша, обессиленно откинул голову назад. Гоголь взял его на руки, уложил на кровать и, ухмыльнувшись, смахнул прилипшую к вспотевшему лицу тёмную порядку, чмокнув Фёдора в лоб.       Позади раздались тихие хлопки. Гоголь обернулся к аплодирующему Дазаю и усмехнулся. На этом сие представление было окончено.