По осколкам воспоминаний

***

      Хёнджину больше не нужна его любовь. Он ушёл, собрав вещи и не сказав ни слова. Вот так просто, спустя пять лет отношений. Его ключи остались на крючке в коридоре, словно они никогда никому не принадлежали. Лишь парный брелок — в виде половинки Эйфелевой башни — выдаёт, что раньше у них был хозяин. В спальне всё ещё можно почувствовать аромат его парфюма: сладковатый, но не приторный, с нотками персика. В ванной лежит открытый тюбик зубной пасты, который, как и всегда, забыл закрыть он. По кухне расклеены стикеры с его рисунками и напоминаниями. Он ушёл, но продолжает жить в каждой комнате их маленькой квартиры. Находиться в ней невыносимо.       Он в каждой мелочи. В той царапине на дверном косяке — она появилась, когда они вместе затаскивали новый диван в гостиную. В тех пятнах на потолке — они открывали вино ножом на новоселье. В тех потёртостях на паркете, что остались от мольберта. В тех обоях, что клеили они вместе. В той настенной росписи, что нарисовал Хёнджин в их спальне. Феликс помнит и задыхается: квартира режет по сердцу воспоминаниями, душит знакомыми ароматами, убивает звенящей тишиной. Из неё хочется сбежать. В ней хочется остаться.       Феликс достаёт пачку сигарет — раньше Хёнджин ворчливо выгонял его на балкон, всовывая пепельницу в руки, — даже она навевает воспоминания. С неё всё и началось.       Хёнджин попросил прикурить, Феликс попросил его номер. Так просто, так банально. Хёнджин был невероятно красив со своими нежно-розовыми волосами, яркими родинками под глазом и на щеке, ужасно пухлыми губами. Он нагло украл сердце Феликса посреди оживлённой столичной улицы своей мягкой улыбкой и шепелявостью.       — Простите, у Вас не будет прикурить? — всего лишь фраза, а Феликс уже пропал.       — А у Вас не будет номера телефона? — пришлось подключить всё своё обаяние и понизить голос, чтобы произвести нужный эффект.       Ему удалось. Глаза Хёнджина тогда расширились в удивлении, рот приоткрылся. Он тоже пропал. Вот так, на глазах сотен людей, два человека потерялись друг в друге. Прямо как в мелодраме.       Уже на следующий день они сидели в маленькой сеульской кофейне, обсуждая десятки тем. Хёнджин оказался дизайнером интерьеров со своей домашней коллекцией картин и старенькой собачкой Кками. Он грустно морщился, когда ел что-то вкусное, неловко вскидывал свои руки, рассказывая нечто эмоциональное, и очень глупо смеялся.       Феликс влюблялся.       — Ты посмотри, какой он милый! — Хёнджин листал десятки фотографий со своим пёсиком, выглядел он при этом как настоящий гордый отец.       — Милый, — с улыбкой ответил Феликс, смотря вовсе не на телефон.       Через две недели Хёнджин его поцеловал. Осень плавно вступала в свои владения вместе с прохладным ветром. Они прогуливались по парку аттракционов, поедая сахарную вату и обсуждая прошедшую рабочую неделю. Феликс рассказывал о новой игре, за разработку которой взялась их компания, Хёнджин — о заказе интерьера детской комнаты в стиле Гарри Поттера. Под ногами шуршали первые листья, лёгкие наполнялись запахом влажной земли — всё вокруг кричало о природном увядании. В душе же появлялись первые почки.       Они решили запечатлеть свои воспоминания в фотобудке. Хёнджин беспрестанно улыбался, его красивые глаза лучились счастьем, с языка срывались комплименты, после которых он смущенно потирал щёки. Его губы оказались такими же мягкими, как и на вид. Хёнджин целовал медленно, нежно, порой едва касаясь. Словно Феликс — самое драгоценное, что было в его мире.       Был. Снимки из фотобудки издевательски смотрят со стены напротив. Феликс тушит сигарету прямо о журнальный столик, который они когда-то выбрали вместе. Хочется выкинуть его на помойку вместе с собой. Вынести всю мебель из квартиры, воспоминания и своё сердце. Хёнджина нет лишь несколько дней, а по ощущениям — вечность.       Феликс пытается встать с дивана, но предательская слабость сковывает каждую мышцу. Нужно поесть, но на кухне царят его отпечатки — росчерки карандашей и ручек. На холодильнике всё ещё висит пожелание хорошего дня с нарисованным сердечком. Их маленькая традиция — оставлять друг другу что-то приятное, когда нет возможности увидеться утром. Сейчас она выжигает всю душу.       — Ты будешь моим парнем? — спросил Хёнджин на четвёртой неделе их знакомства.       Они сидели в небольшом ресторанчике за вкусным ужином и бокалом красного вина. Хёнджин в своей белой рубашке и слегка приоткрытыми ключицами заставлял сердце совершать кувырки. Палочки с мясом зависли в воздухе. После пяти свиданий казалось, что этого уже никогда не случится.       — Буду, — он прочистил горло, ощутив лёгкое волнение.       Предвкушение отношений с этим невероятным парнем заставляло голос подрагивать. Они продолжали казаться парой, сошедшей с экранов телевизоров. Такая банальная дорама, которую крутили каждый вечер: до ужаса обычная, но не менее любимая.       — Ты же знаешь, что нравишься мне? — Хёнджин говорил тихо, словно боялся разрушить столь хрупкий момент.       — Догадывался. Иначе было бы странно целовать меня и предлагать встречаться, не думаешь? — Феликс ухмыльнулся, замечая румянец на щеках парня напротив. — Ты мне тоже нравишься.       После ужина они прогуливались по вечернему городу, что был уже усеян опавшими листьями. Хёнджин держал его за руку, счастливо улыбаясь ощущению тёплой ладони в своей. Феликс подвисал от этой улыбки: ямочки на щеках выглядели до безобразия милыми, придавая его образу мягкости, в уголках глаз, которые превращались в полумесяцы, залегали морщинки.       — Говорят, если первые морщины появляются в уголках глаз, значит, человек был очень счастлив, — сказал ему Феликс.       — Получается, в моих первых морщинах виноват будешь ты, — Хёнджин поцеловал его в щёку, ничуть не беспокоясь о людях вокруг.       На них засматривались окружающие, провожали удивлёнными взглядами, кто-то осуждающе вскрикивал, иногда сыпались оскорбления, но им было всё равно. Пока они были друг у друга, окружающий мир не имел значения. Они двигались в своих отношениях неспешно, наслаждаясь каждым моментом, создавая свою вселенную на двоих.       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Феликс концентрируется на своём дыхании, пытается успокоить растерзанное сердце. Телефон молчит, прочитанные сообщения остаются без ответа. Раньше Хёнджин всегда отвечал. Раньше, когда любил.       — Я тебе отвечу, как бы ни был занят, — Хёнджин добавил его контакт в избранное. Милое «Мой Ёнбоки» заставляло каждый раз влюблённо вздыхать.       — Даже если я пьяный позвоню посреди ночи?       — Особенно если ты где-то пьяный посреди ночи, — лёгкий поцелуй в висок не заставил себя ждать. — Я сразу же приеду и отвезу тебя домой.       Хёнджин брал трубку даже посреди разговора с клиентами, даже когда не было и секунды на других. На Феликса у него всегда находилось время. Он был таким совершенным. Он был его.       Внутри образуется огромная кровоточащая дыра. Может показаться, что пять лет — это небольшой срок, всего лишь одна шестая его прожитой жизни. Но это пять лет совместных праздников, достижений, утрат, знакомств, путешествий. Пять лет их маленькой вселенной, что стала такой значимой, такой нужной. Феликс тянется за новой сигаретой. Горечь наполняет рот, проникает в лёгкие и душу.       Ушёл. Напоминание об этом каждый раз ударяет в рёбра. Если бы боль изнутри отражалась на теле, на нём бы не осталось свободного от гематом места. Она смешивается с отчаянием и виной, которые, как садовый сорняк, захватывают всё то живое, что ещё есть в нём.       Телефон вибрирует, и Феликс подрывается словно только и ждал этого момента. Джисон. Ещё одно напоминание, что всё происходящее является реальным. Открывать сообщения не хочется, существовать — тоже. Он не может пересилить себя и начать двигаться дальше. Феликс — просто оболочка, что изнывает от переполняющей тоски. Очередная сигарета тушится о столик — она выжигает древесину, как и воспоминания выжигают его душу. Чёрные пятна с твёрдой поверхности ощущаются так, будто они свои собственные. Горло сдавливает подступающий вопль, он рвётся наружу, царапая гортань. Сил терпеть это больше нет. Приняв снотворное, Феликс заваливается на диван, чтобы забыться в обволакивающей пустоте хотя бы на несколько часов.

***

      Лучи осеннего солнца пробиваются сквозь неплотно закрытые шторы и давят прямо на глаза. Со стоном Феликс переворачивается на спину и упирается взглядом в потолок. Пятый день без Хёнджина. Осознание, что однажды он проснётся, а счётчик жизни без его Хённи перевалит за год, заставляет сжаться, словно от колики. Невыносимо. Хочется врасти в диван, стать предметом мебели — неодушевлённым, бесчувственным, — лишь бы не испытывать изматывающую безысходность.       Слишком резко начинает давить тишина. Обычно по утрам раздавался шорох от собирающегося на работу Хёнджина, теперь слышен лишь еле заметный шум улиц. Феликс смотрит на голые ветки, что виднеются в полоске света между тканью. Он сейчас так похож на осенние деревья: с обнажённой душой и увядающий. Он осыпается на глазах и ждёт, когда его припорошит снегом. Пусть хоть что-то укроет его оголённые участки нервов, что так чувствительны сейчас.       Снег. Когда-то он стал свидетелем зарождения чего-то глубокого и интимного. Стал предвестником уютных совместных праздников. До грядущего Рождества почти два месяца, и его придётся провести в одиночестве. Одному ставить ёлку, одному развешивать гирлянды, одному просто быть. Как же много у них было особенного, что сейчас безвозвратно утекает, будто вода сквозь пальцы — не остановить, не поймать.       В уголках покрасневших и опухших глаз скапливается влага. Внутри вновь воет израненное осколками воспоминаний сердце.       Их первое Рождество вышло волшебным: в квартире звучали праздничные песни, стол полнился едой, электрический камин создавал уют. Они впервые познакомили друг друга со своими лучшими друзьями, и пока Хёнджин с Минхо подготавливали гостиную для празднования, Джисон предпринимал попытки посплетничать.       — Кто это у нас тут такой влюблённый? — он игриво крутился вокруг Феликса, пока тот пытался приготовить имбирное печенье. — Мне нравится Хёнджин, классный.       — Мне он тоже нравится, — со смешком ответил Феликс, отправляя формочки со смесью в духовку. — Очень нравится, Сони.       — Думаешь, это то самое? Когда вместе и навсегда? — Джисон обнял его со спины, обвивая своими руками.       Сердце хотело сказать «да», разум хотел сказать «надеюсь».       — Не знаю, посмотрим. Мы ведь только начали, всякое может быть.       — Но я же буду твоим шафером на вашей свадьбе? — брови Джисона игриво взметнулись вверх.       Сквозь смех Феликс согласился. На самом деле, он был не против однажды обручиться с Хёнджином: в далёком будущем, когда им будет за тридцать. Хёнджин казался особенным, с кем можно было бы провести остаток своей жизни. С кем он хотел её провести.       — Слушай, — Джисон резко стал серьёзным. — А у Минхо есть кто-нибудь?       — Джисона, неужели запал? — губы Феликса растянулись в коварной усмешке. — Я спрошу у Хёнджина.       Остаток вечера они провели за едой, разговорами и игрой в супергеройский файтинг. Так легко, уютно, по-домашнему, в окружении близких людей. Ещё больше хотелось, чтобы именно так — навсегда.       — Не могу поверить, что ты не смотрел фильмы от Марвел! — восклицал Феликс, пока они шли в сторону его дома. — Ты должен их увидеть.       — Устроишь мне вечер кинофильмов? — Хёнджин мягко улыбался, наблюдая за парнем.       — Одного вечера нам не хватит! Я официально похищаю тебя в свою квартиру на все праздники, — Феликс вцепился в его рукав, от переполняющей радости хотелось кричать.       — Моё сердце ты уже украл, теперь всё остальное?       Феликс замер посреди тротуара. Он смотрел на своего парня, утопая в чувствах к нему. Поздней праздничной ночью на улице не было никого; лишь далёкий шум машин, фонари и два влюблённых человека. В порыве Феликс прижался к его губам, глубоко целуя. Пошёл первый снег — такое редкое для Сеула явление. Крупные хлопья оседали на дороге и деревьях, плавились на лицах парней, оставляя после себя влагу на ресницах. Держась за руки, они целовались на безлюдной улице, безмолвно признаваясь друг другу в любви.       Он действительно украл Хёнджина на выходные и заставил смотреть все фильмы про супергероев. В полумраке комнаты, что освещалась лишь экраном телевизора, Феликс пытался объяснить всю вселенную Марвел:       — Смотри, это доктор Стрэндж. Он может управлять временем и перемещаться… — Феликс осёкся, замечая на себе пристальный взгляд Хёнджина. — Эй, смотри на экран, а не на меня. Я для кого это всё объясняю? — он насупился, обиженно смотря на парня.       — Я люблю тебя, Ёнбоки, — признание сорвалось с губ Хёнджина. Он смотрел ему прямо в глаза, открывая душу. Так искренне. Так честно.       В тот вечер они не вернулись к просмотру, затерявшись в простынях кровати. Их первый раз — особенный, трепетный. Феликс был нежен. Выцеловывал каждую родинку и шрам, что находил на теле Хёнджина. Оставлял багровые следы на шее и бёдрах, тут же целуя и извиняясь за несдержанность. Он взрывался изнутри, ведя языком между ягодиц и проникая им внутрь. Хёнджин был таким податливым, невероятным, драгоценным, хрупким: лежал на животе и утопал в стонах от надавливающих на комок нервов пальцев. Это сводило с ума. Феликс шептал признания в любви, медленно толкаясь внутрь. Переплетались пальцы, стоны и души. Неторопливые движения сменялись хаотичными, подстраиваясь под ритм пульса. В ту ночь они не занимались сексом — они занимались любовью.       — Что за дураки от тебя уходили? — Хёнджин всматривался в его лицо, заставляя рассыпаться под нежным взглядом.       — Просто так получалось, — Феликс лишь дёрнул плечом, ластясь к крупным, чуть влажным ладоням.       — Я не уйду, пока ты сам не попросишь, — с каждым поцелуем загорались новые звёзды.       Хёнджина было легко любить.       Но он ушёл, когда Феликс не просил. Воспоминание о первой ночи и признании в любви заставляет жалобно скулить. Желание вернуться в тот день, отмотать всё назад, чтобы вновь стать живым, счастливым, любимым, утягивает в бездну отчаяния. Пальцы тянутся к плечам, сильно сжимая: хочется проникнуть под кожу, выцарапать ногтями всё ноющее и саднящее, очиститься от боли. Кажется, на теле останутся синяки от грубой хватки. Слёзы накатывают с новой силой, обжигая уставшие глаза.       Порыв ветра через открытое окно доносит запахи осени: знакомые ароматы влажной земли и гниения опавшей листвы. Природа увядает, и он вместе с ней. Исчезает, как когда-то исчез маленький пушистый друг.       Через полгода знакомства их общую вселенную настигла утрата. Малыш Кками умер от старости, прожив счастливые шестнадцать лет в любящей семье. Феликс держал Хёнджина за руку от самого начала и до конца: в квартире, когда Кками стало плохо; в больнице, когда хрупкое тельце обмякло в руках хозяина; в любимом парке пёсика, когда они пришли отправить его в последний путь. Хёнджин осторожно высыпал прах из баночки, который подхватывал ветер, развевая угасшую жизнь меж кустарников и деревьев, что начали своё цветение. Шестнадцать лет растворялись на глазах.       — Он теперь в лучшем мире, Хённи, — успокаивал его Феликс, крепко стискивая в своих объятиях. До скрежета зубов хотелось верить, что жизнь после смерти существует и они ещё встретятся в глубокой старости.       Хёнджин беззвучно рыдал на его плече, прощаясь с большей частью своей жизни. Феликс представлял, как однажды он будет прощаться со своим Хённи. В груди щемило, и слёзы срывались с лица, путаясь в чужих волосах.       В их общей боли они становились сильнее.       Но сейчас он слаб и потерян. Одиночество, ставшее таким непривычным за последние пять лет, приходит в квартиру, как незваный гость. Оно проникает в каждую комнату и будто бы специально акцентирует внимание на деталях, напоминающих о существовании ещё одного человека. Глаза хочется выдавить, чтобы не видеть ни ту царапину, ни те пятна, ни то фото. Он бьётся головой о спинку дивана в попытке выкинуть из неё воспоминания, которые сочатся ядом в крови. Когда станет легче? И станет ли вообще?       Тишину прерывает урчание живота — его сводит в болезненном спазме. Феликс ни разу не ел с ухода Хёнджина, так что даже мышцы подрагивают от слабости. Он собирает остатки своих сил и бредёт на ватных ногах в сторону кухни — сердце ёкает прямо на входе. Записки так и висят, словно ничего не случилось, словно были написаны, пока он спал. Смысла готовить изысканные блюда больше нет, поэтому он заваривает лапшу быстрого приготовления, наблюдая, как над ней разносится горячий пар.       — Я объелся, — Хёнджин, громко рыгнув, облокотился спиной о стену.       Это был их первый ужин в новой квартире. Ни стульев, ни дивана, лишь матрас от кровати и кухонная утварь. Они ели прямо на полу в гостиной обычную лапшу из коробок, словно бедные студенты.       — Хённи, где твои манеры? — смеялся Феликс и вытирал ему пальцем подборок, перепачканный в соусе.       Хёнджин игриво улыбался, хватал его руку и целовал каждый палец. Его глаза сияли ярче напольной лампы, что тускло освещала комнату. Удивительно, насколько можно было быть счастливыми, имея лишь пустую квартиру и любимого человека рядом.       — Только с тобой я могу быть собой, — он жался щекой к его ладони, водил языком по длинным линиям судьбы, выстраивая свою новую историю.       Хёнджин менял его и менялся с ним.       — Кстати, мы забыли про вино, — он достал коробку с бутылкой красного полусладкого. Дорогая упаковка смотрелась вычурно на фоне быстрорастворимой лапши и отсутствующей мебели.       — Нам даже открыть её нечем, — но Хёнджин не слушал, вскакивая на ноги и несясь на кухню.       — У нас есть это, — довольно протянул он, демонстрируя нож в своей руке. — Сейчас попробую…       Обмотав тканью нож, он принялся вытаскивать пробку. Она шла довольно медленно и туго.       — Давай оставим до…       — Нет-нет, уже почти! — пробка действительно показалась из горлышка.       С кряхтением он сделал последний рывок, открывая бутылку. От столь резкого движения жидкость выплеснулась наружу, заливая потолок и самого Хёнджина. Феликс смотрел на парня, залитого вином, но такого довольного собой, отчего не смог сдержать улыбку. Он сцеловывал капельки нектара с лица своего мужчины, что казались ещё слаще от его кожи, вдыхал лёгкий аромат персика, исходящий от розовых волос, замечал новые яркие родинки и мучительно желал любить ещё больше. Без остатка и до конца.       Феликс давится лапшой и слезами. Пища еле пролезает в глотку, но это необходимо. Он должен жить дальше, даже если без Хёнджина не хочется. Даже если больно от каждого движения грудной клетки. В их истории ведь нет ничего необычного. Они познакомились в двадцать пять, съехались в двадцать шесть и расстались в тридцать. Самая обычная история самой обычной пары, с самым обычным концом. Так случается, и люди живут дальше. И Феликс сможет.       Он не доедает и половины, выбрасывая остатки еды в мусорку. Желудок с непривычки хочет выплюнуть всё обратно, но Феликс держится. Он останавливается у двери спальни, держась за ручку. С момента ухода Хёнджина он избегал этой комнаты, ни разу не заходил. Она хранит в себе больше всего воспоминаний: всё самое сокровенное, интимное, сокрытое от чужих глаз.       Глубокий вдох режет лёгкие. Дверь открывается, и его захлёстывает знакомым запахом, словно Хёнджин был здесь буквально минуту назад. Подушки разбросаны, одеяла скомканы, простынь задралась — всё как обычно. Время в спальне замерло, сохранилось в их последнем совместном утре. Кровать всё ещё ждёт, когда вечером вернутся владельцы и рухнут в объятия друг друга. Феликс ложится на правую сторону — здесь всегда спал Хёнджин — и утыкается носом в подушку. Нотки персика застревают в носу, заставляя глаза наполняться слезами.       — Ёнбоки, — на выдохе стонал Хёнджин, медленно входя в него. — Как я соскучился по сексу в нормальной кровати.       Феликс посмеивался, смотря на любимое лицо, что выражало все грани испытываемого удовольствия. В моменты интимной близости он был особенно красив: чувственный, открытый, ранимый. Он двигался плавно, размеренно, глубоко. Следил за реакцией Феликса и делал всё возможное, чтобы доставить ему удовольствие. Целовал его лицо, уши и шею. При особо чувствительных толчках утыкался носом в ключицу с глухим стоном.       — Хённи, посмотри на меня, — просил Феликс, и они сталкивались взглядами, в которых простирался океан нежности и любви.       Смотреть друг другу в глаза во время занятий любовью было чем-то волшебным. Глаза Хёнджина переливались оттенками кофейных зёрен, становились глубже, ещё откровеннее. Через них можно было коснуться самой души, дотронуться кончиками пальцев, приласкать. В такие моменты они любили друг друга сильнее.       Когда их накрывал оргазм, они вцеплялись друг в друга, будто были последними соломинками для спасения от удушающего одиночества. Хёнджин заваливался на него сверху, пытаясь отдышаться, а Феликс выводил на его спине неизвестные узоры, которые складывались лишь в одно — любовь.       Феликс задыхается. Паника накатывает так внезапно и сильно, что сдавливает горло, перекрывая доступ к кислороду. Ворох запутанных мыслей складывается лишь в одну: «Я сейчас умру». Пальцы скоблят шею в попытке образовать дыру для живительного воздуха. Взгляд натыкается на синий носок, что валяется рядом со шкафом. Один. Синяя лампа — два. Синий свитер — три. Он ищет глазами синие вещи в комнате и продолжает считать. Дыхание выравнивается, паника отступает. Слишком рано, он ещё не готов. Взяв несколько вещей, Феликс покидает спальню. Очередная ночь на диване давит на мозг, но хотя бы дышать здесь легче. Он засыпает лишь под утро с надеждой проснуться в любимых руках.

***

      Но он просыпается один. Поднимает себя с тяжёлым стоном и бредёт в ванную, натыкаясь на обрывки воспоминаний, раскиданные по квартире. В зеркале вроде бы он, но что-то неуловимо изменилось внутри. Светлые волосы растрёпаны, под глазами залегли синяки, между бровями образовалась морщинка, веснушки выглядят ярче, но лишь из-за неестественной бледности кожи. Он умывается, чистит зубы и закручивает тюбик мятной пасты. Теперь некому забывать закрывать её. Прохладный душ освежает, вытесняет ненужные мысли.       Нужно взять себя в руки. Скоро закончится отпуск, и необходимо прийти в себя, дабы выйти на работу. Он даже делает на завтрак яичницу с сэндвичами, заваривает кофе. Лишь глаза, избегающие стикеров, выдают, что что-то не так. После еды Феликс открывает все шторы и окна, впуская свежий воздух в квартиру. Она наполняется шумом природы и улиц: на детской площадке смеются дети, соседи переговариваются у подъезда, скрипят ветки деревьев, шуршит листва, подгоняемая ветром. С улицы тянет прощанием — природа прощается с миром, чтобы заснуть на ближайшие три месяца.       Феликс решает наконец выйти из дома, размять затёкшие конечности, дать своему организму сигнал, что он ещё жив. Натягивая дублёнку, он тянется рукой к ключам и замирает. Два брелока половинок Эйфелевой башни, что так идеально дополняют друг друга. Тяжёлый вздох всё же срывается с его губ, и, хватая свою связку, Феликс спешит покинуть квартиру.       Вторую свою весну они решили провести в Париже, поделиться с городом любви своей. Там было спокойнее: на них не бросали косые взгляды, не кричали проклятия вслед.       — Тебе идёт Париж, — сказал Феликс, наблюдая за искрящимися от восторга глазами парня.       — Хотел бы здесь жить когда-нибудь? — спросил Хёнджин, отрываясь от просмотра картин уличных художников.       — С тобой — где угодно, — улыбнулся он в ответ, представляя, как хорошо бы смотрелся Хёнджин среди других парижских творцов: такой же лёгкий, дышащий искусством.       Хёнджин в смущении потёр нос. Феликс был уверен, что он думал так же. Спонтанное знакомство привело их именно к этой точке, и по-другому, казалось, уже быть не могло. Они образовывали нечто целое, неотделимое друг от друга. Такое простое, но правильное и необходимое.       — Посмотри, — Хёнджин протянул ему брелоки — две половинки, что, соединяясь, становились цельной фигурой Эйфелевой башни.       Прямо как они вместе создавали нечто особенное.       — Давай возьмём, — Феликс достал бумажник, дабы оплатить покупку. — Чтобы всегда помнить, что мы есть друг у друга.       Встречать рассветы в Париже было чем-то невероятным. Они — нагие, влюблëнные и свободные — нежились под лучами тёплого весеннего солнца, стоя на маленьком балкончике. Вид оттуда открывался на небольшой лес, что скрывал их обнажённые тела от посторонних глаз.       — С днём рождения, Хённи, — шептал Феликс, растворяясь в его объятиях. — Ты уже решил, что загадаешь?       — Провести всю свою жизнь с тобой, — ответил он, целуя Феликса в оголённое плечо.       — Хэй, нельзя говорить, иначе не сбудется, — он тихо рассмеялся, прижимая его ближе к себе за шею.       — Сбудется. Я от тебя уже никуда не денусь.       Две недели они изучали город: прогуливались по паркам, знакомились с местной кухней в небольших кофейнях, посещали выставки и музеи, создавали новые общие воспоминания. Хёнджин смотрелся так естественно, словно сама судьба допустила ошибку, обозначив его местом рождения Южную Корею. Он был создан для Франции: для узких улиц, романтичного флёра и творческой атмосферы. Каждый раз Феликс наполнялся пузырящимся счастьем, видя широкую улыбку, любимые ямочки на щеках и морщинки в уголках глаз, что с годами становились всё выраженнее. Несмотря на естественное старение организма, в глазах Феликса он становился лишь красивее.       Осеннее солнце почти не греет своими яркими лучами, но Феликс всё равно подставляет лицо под них. Именно в этот миг он чувствует, что его тело живо: кожа покрывается мурашками от прохладного ветерка, до слуха доносятся чужие разговоры и смех, глаза слепит от дневного света. Находясь неделю в полумраке и тишине четырёх стен, Феликс совсем забыл, что мир продолжает жить дальше и он всё ещё прекрасен. Даже без Хёнджина. Губы растягиваются в грустной улыбке. Со временем он привыкнет к отсутствию Хёнджина. Так же, как и привык к нему однажды. Он научится жить заново и получать удовольствие, научится любить кого-то другого, как бы сложно это ни было.       До ушей невольно доносится чужой диалог: молодая девушка с матерью спорят о выборе партнёра первой. Как знакомо. Осознание разницы их культур в воспитании пришло при первой встрече с родителями Хёнджина.       Решение познакомиться семьями возникло спонтанно. Родители Феликса приехали на Рождество в Корею, родители Хёнджина любезно пригласили их в свой загородный дом на праздники. Атмосфера была, мягко говоря, неуютной. Мистер и миссис Ли тепло отнеслись к Хёнджину, расспрашивали о его работе — тут у них с мамой Феликса нашлось много общего — и интересовались их совместной жизнью, спрашивая о дальнейших планах. А вот семейство Хван не было столь радушно настроено к выбору своего сына.       — Какие планы? Они даже свадьбу сыграть не могут. А дети? Как они заведут детей? Это не семья, а её видимость, — госпожа Хван даже не пыталась показаться любезной.       — Мам, мы можем пожениться в Австралии, — Феликс крепко сжал его руку под столом, даря всю свою поддержку.       — И какое это значение будет иметь тут? Вы будете друг другу никем. Никаких прав и обязательств, — отпивая из бокала вино, ответила она. — Если разойдётесь, то квартира кому достанется? На кого вы её оформили?       — При всём уважении, я считаю, что Вы не правы, — вступился мистер Ли. — Наши дети любят друг друга. Им и так не просто, мы должны их поддержать.       — Они сами выбрали это, — господин Хван прокашлялся, вставая на сторону супруги. — Такие отношения обречены.       Феликс заметил, как глаза Хёнджина заслезились — он кусал изнутри щёку, пытаясь держаться. Перечить родителям было запрещено, поэтому он глотал едкие слова в свой адрес. Внутри клокотало от боли и обиды за любимого человека. Он сильнее сжал руку Хёнджина в попытке привлечь его внимание, но тот проигнорировал.       — Им стоит подумать о том, чтобы расстаться сейчас, пока не поздно, — невозмутимость госпожи Хван поражала. Она как ни в чём не бывало повернулась к парням. — Мальчики, вы молоды. Одумайтесь, у вас есть ещё время найти себе достойных спутниц.       — Да как вы… — Феликс хотел возмутиться, но его остановил строгий взгляд Хёнджина.       Никогда ещё корейская культура не казалась такой чуждой и глупой. Феликс не понимал, как можно молчать и не защищать себя, не защищать их. Он скрипнул зубами и постарался успокоиться: вступать в спор с родителями Хёнджина означало поссориться с ним самим.       — Кажется, нам здесь не рады, — миссис Ли поднялась из-за стола. — Благодарю за ужин, но мы лучше пойдём.       Она бросила взгляд на мужа и парней, кивая в сторону выхода. Хёнджин сверлил глазами стол перед собой, не замечая происходящего.       — Хённи, пойдём, милый, — он потянул его за руку в сторону выхода.       Уже около двери Хёнджин обернулся к родителям в низком поклоне. В этом Феликс не смог себя пересилить и просто ушёл, метнув яростный взгляд в сторону четы Хван. Их хотелось вычеркнуть из жизни: никогда больше не видеть, не слышать, не знать. Но это была семья его партнёра, и с ней предстояло смириться.       Дорога до дома прошла в тишине. Феликс пытался заговорить с Хёнджином, но он либо односложно отвечал, либо молчал. Мама бросала успокаивающие взгляды через зеркало заднего вида, в груди разливалось тепло от осознания, что хотя бы его родители на их стороне. Они вступились, поддержали, не дали в обиду — хотелось расплакаться, как маленькому, и утонуть в их объятиях.       — У вас очень красиво, — мама восторженно осмотрела гостиную. — Хёнджин, ты работал над интерьером?       — Да, — разговор о любимой теме сделал его чуть бодрее. — Мне показалось, что бельгийский стиль очень хорошо нас отражает.       — Вы должны увидеть роспись, которую Хёнджин нарисовал сам. Она потрясающая, — Феликс потянул родителей в сторону спальной комнаты.       Щёки Хёнджина покрылись лёгким румянцем: он всегда смущался, когда речь заходила о росписи — она была сокровенным напоминанием о том, как всё началось. Та самая улица, на которой они познакомились, где сердца услышали зов и откликнулись друг другу. Точка отсчёта.       Остатки праздников они провели с родителями Феликса, демонстрируя им самые интересные места города. Мама постоянно нашёптывала, что поможет со свадьбой в Австралии, отец предлагал отдать им его квартиру. Лёгкость от общения с ними и всепоглощающее принятие заставили забыть о неприятной ситуации на Рождество. Они так и не поговорили.       Пройдя несколько кварталов и заглянув в магазин, чтобы закупиться продуктами и вином, Феликс направляется домой. Внутри неприятно покалывает от вспомнившихся слов четы Хван. Он раз за разом прокручивает в голове диалог и думает, что можно было поступить иначе. Заступиться активнее, пусть это бы и привело к ссоре с Хёнджином, но, возможно, тогда бы всё сложилось по-другому. И им точно стоило поговорить.       Сожаления об упущенных возможностях сворачиваются в маленький комок и забиваются куда-то в угол, как только он добирается до квартиры. Она встречает звенящей тишиной и второй парой ключей, что теперь никому не принадлежат. А ведь когда-то его встречал Хёнджин.       На празднование их третьей годовщины Феликс опоздал. Его компания всё ближе была к выпуску игры, поэтому задерживаться на работе стало нормой. Хёнджин встретил его на пороге с букетом пионов, обёрнутых в крафтовую бумагу, и нежной улыбкой на лице.       — Прости. Прости, пожалуйста, — Феликс целовал его щёки, стараясь загладить свою вину. — Я торопился как мог.       — Всё в порядке, Ёнбоки. Я понимаю, — он обнял его своими большими ладонями, целуя в ответ. — Только ужин придётся подогреть.       Чувство вины всё же пробралось под кожу, когда Феликс вошёл в гостиную. Журнальный столик был заставлен едой, свечами и их традиционным красным полусладким. Хёнджин так старался, а он задержался на два часа. От обиды за него внутри неприятно ухнуло.       — Я люблю тебя, — он подцепил мизинец Хёнджина своим. Такой невинный жест из детства в попытке извиниться.       Хотелось, чтобы Хёнджин всегда помнил о его чувствах и никогда не сомневался, даже если Феликс опаздывает, даже если не рядом. Целуя, он губами передавал ту бурю противоречивых эмоций, что метались в груди: вину, сожаление, трепет, любовь. Прижимался ближе, позволяя обнимать себя за талию, и вплетал пальцы в персиковые волосы.       — Ёнбока, я же сказал, всё нормально, — протянул Хёнджин, мягко улыбаясь. — И я тебя тоже люблю, — он оставил несколько лёгких поцелуев на щеках и губах. — Давай ужинать?       Продукты отправляются в холодильник, красное полусладкое открывается штопором. Феликс пьёт из горла, глуша воспоминания. Сейчас он как никогда остро ощущает те грани трещин, что медленно росли с годами. Та лёгкость, что наполнила его под осенним солнцем, исчезает. Наваливаются обиды и сожаления, вина вместе с вином въедаются в мозг.       Всё должно было быть иначе, они заслужили хороший финал где-то на улицах Парижа. Хочется Хёнджина: взять его за руку, быть в его объятиях, целовать, заниматься любовью, ссориться, мириться. Быть с ним, дышать им.       Бутылка падает на пол и разбивается на десятки осколков, заливая пол красной жидкостью. Так много ошибок было допущено — обратно не склеить. Утекло.       — Меня поставили в пару с Рюджин, с ней очень круто работать, — Феликс с довольным лицом делился последними новостями с работы, отпивая вино и отправляя в рот такояки. До выхода игры оставался ориентировочно год. — Схватывает мои мысли на лету, она потрясающая.       — Рюджин? — Хёнджин вопросительно поднял бровь.       — Ага, я вас обязательно познакомлю на корпоративе, — уголки губ опустились вниз. Ещё ни разу Хёнджин не ходил на вечеринки его компании — боялся осуждения со стороны других, — хотя похвастаться им перед своими коллегами хотелось до скрежета зубов. — Если ты сможешь прийти в этот раз.       — Я постараюсь, — Хёнджин провёл ладонью по его щеке, мягко поглаживая. — Должен же я познакомиться с этой потрясающей Рюджин.       Выпитый алкоголь клонит в сон, а к горлу подступает тошнота вместе с истерикой. Оставаться одному в квартире оказывается всё ещё невыносимо, небольшая прогулка помогла отвлечься лишь на время. С дымкой перед глазами он достаёт телефон, на экране высвечиваются десятки сообщений от Джисона и Рюджин. Истерика подпирает сильнее, и он, не читая пропущенное, печатает сообщение Джисону с просьбой встретиться завтра. Не дожидаясь ответа, Феликс заваливается на правую сторону кровати, пытаясь найти остатки запаха персиков, и молится, чтобы Хёнджин вернулся.

***

      С гудящей головой Феликс садится в кровати. После выпитого вина немного мутит и кружит, но в душе ещё отвратительнее — хочется сдохнуть. Вся решимость прожить жизнь без Хёнджина куда-то улетучивается, новые раны от осколков прошлого наполняются кровью. Перед глазами мелькают события последних месяцев, будто навязчивая реклама, проносятся ссоры за ссорами. Теперь он видит, как тянулись трещины в их отношениях и незаметно разрастались, руша всё самое ценное.       — Ты опять говорил с мамой? — спросил Феликс, когда Хёнджин вышел из спальни с телефоном в руках.       — Она скучает, — в ответ он лишь пожал плечами. — Мы же не виделись с того Рождества. Это нормально.       — Просто странно, что ты решил возобновить общение после их слов, — Феликс в задумчивости теребил плед на диване. — Или они изменили свою точку зрения?       Хёнджин неловко переминался с ноги на ногу, избегая его взгляда. Было ощущение, что воздух в гостиной потяжелел. Они долгое время огораживались от этой темы, но вот сейчас она всплывала наружу. Участившиеся звонки беспокоили: Феликс прекрасно знал, насколько корейские родители могли быть давящими, навязывающими своё авторитетное мнение.       — Она говорила что-то про меня? — вновь спросил Феликс, не дождавшись ответа на свой предыдущий вопрос.       — Ёнбока, они мои родители. Я должен поддерживать с ними отношения.       — А я разве говорил, что не должен? — он встал с дивана, подходя к своему парню и поднимая его лицо, чтобы тот посмотрел ему в глаза. — Но я не хочу, чтобы ты принимал её слова за истину.       — Я не принимаю, просто… — Хёнджин запнулся и прикрыл веки.       — Просто? — он нахмурился. Разговор заходил явно на опасную и неприятную дорожку. Именно в тот миг Феликс до безумия хотел, чтобы Хёнджин солгал.       — Просто всё чаще думаю, что тебе здесь сложно из-за меня. Почему ты выбираешь это? — к сожалению, не солгал. — Мы даже семьёй себя назвать не можем. Мы ведь… — он в нерешительности медлил. — Никто друг другу. Юридически.       — Хённи, я с тобой, потому что люблю, — в его низком голосе послышалась сталь. — Мы можем хоть сейчас уехать в Австралию и расписаться.       Хёнджин на его слова лишь покачал головой. В голове Феликса не выстраивались логические цепочки, он не видел проблемы, о которой говорил его парень. Всё же было решаемо.       — У тебя есть выбор, Ёнбоки, — он легко поцеловал его в лоб и шёпотом добавил. — У меня его нет.       От тяжести в мышцах хочется завалиться обратно в постель и не выходить на улицу ещё пару недель, но сообщения от Джисона заставляют поднять своё тело в вертикальное положение. Двигаться сложно, как и жить дальше. Феликс еле перебирает ногами до ванной, чтобы в душе смыть остатки похмелья. Правда, лучше от этого он не выглядит: всё те же синяки под глазами, болезненно-бледная кожа, осунувшееся лицо и явно похудевшее тело.       Кофе натощак разъедает желудок, сигареты — лёгкие. Квартира пропитывается табачным дымом, въедаясь во все поверхности мебели и стены, на кухне всё так же лежит разбитая бутылка и засохшая лужа вина. Находиться в такой атмосфере тошно, да и от себя — тоже. Со вздохом он подметает осколки и смывает красное полусладкое, что так похоже на кровь, словно это он истекал вчера здесь. Приходится открыть все окна в квартире, чтобы выветрить мерзкие запахи алкоголя и табака. Жаль, что нельзя так же просто избавиться от мерзости внутри.       Феликс проверяет место встречи и время, отправляясь одеваться. В коридоре уже привычно колет от взгляда на вторую связку ключей — когда-нибудь это кончится. Надеется. Он накидывает на себя дублёнку, надевает сапоги и спешит на выход, но цепляется о маленький коврик, как и мозг цепляется за события трёхмесячной давности.       — Я дома, — с пьяной улыбкой на лице протянул Феликс, запинаясь о входной коврик.       — Где ты был? Я звонил тебе раз десять, — казалось, Хёнджин вот-вот загорится.       — Прости. Мы наконец-то закончили с игрой и пошли выпить с коллегами. Я хотел написать тебе, но Рюджин стащила мой телефон, — он нелепо хрюкнул из-за вырвавшегося смешка. — Она вообще у всех забрала телефоны с криками: «Мы пришли отдыхать!» — он повысил тон голоса и взмахнул руками, копируя поведение коллеги.       Феликс был готов поклясться, что услышал скрип зубов. Хёнджин метал искры из глаз и тяжело дышал.       — А может твоей подружке стоит соблюдать личные границы? — он чуть ли не выплюнул эти слова прямо ему в лицо.       — Ты чего, Хённи? — Феликс двинулся в сторону парня, пытаясь его обнять. — Ну, прости. Такого больше не повторится, обещаю. Я поговорю с ней.       — В холодильнике еда, если ты голоден, — Хёнджин цыкнул, отстраняясь, и направился в сторону спальни.       В недоумении Феликс отправился в душ смыть с себя обилие запахов после их небольшой вечеринки. Вернувшись в спальню, он застал Хёнджина, завернувшегося в одеяло с головой — он всегда так делал, когда был обижен и не хотел идти на контакт. Закусив губу, Феликс осторожно устроился рядом, обнимая его со спины.       — Хёнджин, прости, — повторил он и поцеловал парня сквозь одеяло, где, предположительно, находилась его макушка. — Не дуйся.       Но он никак не отреагировал. Со всей нежностью Феликс провёл рукой по его спине и лёг на свою сторону кровати, решив отложить разговор на утро.       Феликс чувствует, как новая порция ядовитой вины растекается по телу вместе с кровью. Они не обсудили, не поговорили на следующий день, задвинули в дальний угол, предпочитая делать вид, что всё хорошо. Вот только хорошо уже не было.       Из мыслей его выдёргивает подходящий к столику Джисон, который даже не пытается улыбаться при виде Феликса, лишь пробегается по нему испуганным взглядом. Ожидаемая реакция.       — Ликс, ты как? — Джисон стискивает его в крепких объятиях и тяжело вздыхает.       Феликс неопределённо пожимает плечами: сказать правду не хватает духа. Как можно признаться близкому человеку, что ты разлагаешься внутри и не знаешь, как выбраться из этого? Что дома каждая мелочь напоминает о Хёнджине? Что невыносимо хочется отмотать время назад и всё исправить? Он чувствует, как начинает щипать глаза, поэтому закусывает щёку, отвлекаясь на физическую боль и металлический привкус во рту.       — Он не звонил? Не писал? — Джисон пытается его разговорить, тянется к ладони и чуть пожимает.       Феликс лишь качает головой. Говорить о Хëнджине с кем-то трудно. Он даже не может открыть рот и что-то сказать, из горла вырывается лишь бульканье. Джисон своими вопросами словно сдирает пластырь, и его прорывает новой порцией боли. Феликс начинает расчёсывать руку, оставляя на коже ярко-красные полосы, что покрываются маленькими каплями крови. Джисон хватает его за запястье, не давая больше причинять себе вред.       — Ликс, — он окидывает его обеспокоенным взглядом, поджимая губы. — Я с тобой, милый.       Милый. Совсем недавно так называл его Хёнджин.       — Я с тобой, милый, — приговаривал Хёнджин, завязывая ему галстук. — Все пройдёт хорошо, вы много трудились над этой игрой.       — Я спихнул большую часть речи на Рюджин, — он нервно хихикнул.       Хёнджин замер на секунду и, поджав губы, вернулся к завязыванию галстука.       Феликс делает глубокий вдох, стараясь не скатиться в истерику. В тот момент он должен был заметить. Всё можно было изменить. Он чувствует, как на его руке усиливается хватка, и поднимает глаза на друга. Выглядит Джисон тоже паршиво, словно он сам переживает расставание: те же синяки под глазами и бледность. Не стоило его игнорировать неделю. И парень из него плохой получился, и друг — тоже.       — Джисона, у тебя всё в порядке? — искренне интересуется он и осторожно добавляет: — Как с Минхо?       — Всё хорошо, хорошо, — Джисон нервно постукивает пальцами по столешнице.       — Они виделись? — приходится шумно сглотнуть образовавшийся в горле комок. — Где он живёт?       — Виделись. Только Хо мне ничего не рассказывает. Прости, — Джисон бросает на него сочувствующий взгляд. — Я пытался поговорить с ним, правда.       — Понимаю, он его друг, — но хотелось всё же узнать хоть немного.       — Так что у вас случилось? Всё же было нормально.       — Не было. Давно уже не было, — с полной уверенностью Феликс не может ответить на его вопрос. Он всё ещё перебирает осколки воспоминаний, пытаясь собрать нечто целое и добраться до сути. Кажется, причин было слишком много и каждая подпитывала собой другую. — Но он просто ушёл.       — А ты, должно быть, Хёнджин? — сияющая Рюджин выпустила Феликса из объятий и протянула новому знакомому руку.       — А ты, должно быть, потрясающая Рюджин? — её глаза удивлённо расширились, на щеках появился румянец.       — Ты так обо мне говорил? — посмотрела она на Феликса, который растянул губы в мягкой улыбке. — Уже все собрались, пойдёмте.       — Вам нужно поговорить, — Джисон отпивает кофе из кружки, то и дело бросая на него взгляды.       — Нужно, — кивает согласно в ответ, наблюдая за сливочной пенкой, что кружит в чашке. Хотелось бы быть как она: беззаботно двигаться по волнам, а не умирать внутри от расставания с парнем. — Но он меня игнорирует.       — Я попробую потрясти Хо. Он ведь тоже переживает и спрашивает, как у тебя дела, — чёрт. Стыд наваливается сильнее: он так сильно был поглощён своими чувствами, что забыл о близких людях. Они ведь тоже волновались.       — Спасибо, Сони, — Феликс берёт его за руку и переплетает их пальцы — тепло окутывает всё тело.       Приходит осознание, что он ведь не один — у него есть Джисон, Минхо, родители и Рюджин. Ему есть с кем встречать Рождество, Новый год и дни рождения. Ему есть кому позвонить, когда плохо. Просто они не Хёнджин, и это самая главная проблема.       Выступать с Рюджин оказалось легко. В каждый момент, когда Феликс заминался, она быстро подхватывала и перенимала инициативу на себя. Они идеально сработались, чувствуя друг друга на невербальном уровне.       — За нас! — девушка протянула ему бокал шампанского. — Отличный дебют, Феликс. Поздравляю с первой игрой.       — Без тебя бы ничего не вышло, — он мягко сжал предплечье девушки. Феликс не мог выразить всю свою благодарность словами, она действительно очень помогла ему. Сделала лучше как специалиста.       — Ликс, ты прекрасный работник. Не перекладывай свои заслуги на меня, — она погладила его по щеке с нежной улыбкой. — Ты большой молодец.       В порыве переполняющего счастья он крепко обнял её. Рюджин стала ему отличной подругой и наставницей. О большем он и мечтать не мог, когда устраивался к ним в компанию.       — Ох, ну чего ты, — она утешающе похлопала по спине. — Лучше вернись к Хёнджину, иначе он в нас дыру просверлит.       Феликс отстранился, глазами ища своего парня. Лучше бы не находил: его холодный взгляд пронзил сердце. Он выглядел неживым, словно искусная статуя, об острую челюсть которой можно было порезаться.       — Ты в порядке? — осторожно спросил Феликс.       — А тебе какое дело? — яд сочился из его слов так сильно, что его можно было ощутить на себе. — Ты и без меня отлично проводишь время со своей потрясающей Рюджин.       — Хёнджин, мы уже говорили об этом, — в ответ тот лишь фыркнул.       Хорошее настроение улетучилось, как и желание оставаться на корпоративе. Феликс принёс извинения коллегам, придумывая на ходу причины столь спешного отъезда. Внутри смешались вина и злость. Одна и та же проблема выжимала все соки последние несколько месяцев. Он устал.       Новый осколок впивается в сердце: ощущение, что его кто-то медленно вдавливает внутрь. Звуки вокруг начинают стихать, слух обволакивает неестественный шум, перед глазами всё начинает расплываться от накатывающих слёз — дальше самое больное. Феликс пытается разглядеть Джисона сквозь пелену воды, но её так много, что он видит лишь смутные очертания.       — Отвези меня домой. Я… — он захлёбывается в собственных чувствах. Их слишком много для него одного.       Джисон подхватывает его под руку и ведёт в сторону машины, что-то успокаивающе нашёптывая на ухо. Ветер из открытого окна автомобиля треплет волосы и размазывает слёзы по щекам. Казалось, что за неделю должно стать легче, но не становится. Ремень безопасности давит на грудную клетку — Феликс скован цепями вины и сожалений об упущенных шансах.       Как только дверь в квартиру закрылась, огонь безумия поглотил обоих, сжигая всё то ценное, что было у них.       — Зачем ты позвал меня? Чтобы я смотрел, как ты флиртуешь с ней? — взорвался Хёнджин, стягивая с себя галстук.       — Мы не флиртовали, она моя подруга, — жёстко отчеканил он. Снова.       — Как же, — Хёнджин наворачивал круги по гостиной, метая яростные взгляды на всё, что попадётся. — Тебе не хватает женщин, да? Надоел член за пять лет?       — Не говори этого. Ты пожалеешь, — Феликс пытался не принимать его слова близко к сердцу, понимая, что Хёнджин на взводе и может сказать лишнего.       — Родители были правы. Такие отношения обречены, — он резко остановился посреди комнаты, упёршись взглядом в ковёр. — В отличие от меня, у тебя ещё есть шанс быть нормальным. Жениться на ней, завести детишек и…       Звук пощёчины раскатился по комнате. Глаза наполнились слезами, ладонь жгло. Он сразу же пожалел о сделанном, но не мог пересилить себя и извиниться. Боль захватила всё тело, руки дрожали, обида скатывалась солёной водой по щекам.       — Как ты можешь… — он запнулся, глотая ртом воздух. Дышать было трудно. — Я же люблю тебя, Хённи.       Хёнджин дёрнулся и шмыгнул носом. Он тоже плакал, ему тоже было больно. Они тонули в нерешённой проблеме и не могли найти спасение. Их вселенная размывалась, исчезала на глазах. Все хорошие воспоминания становились такими маленькими, незначительными, их собой заполняли последние ссоры, обиды, ревность и непринятие. Феликс чувствовал, что Хёнджин сломался внутри. Что-то надломилось в нём, и он не смог вовремя помочь. Залатать. Собрать. Он упустил этот момент и теперь терял своего Хённи.       — Прости, Феликс. Я пройдусь, — Хёнджин, не смотря ему в глаза, вытер своё лицо и покинул квартиру.       Что-то навсегда покинуло её вместе с ним.       Джисон держит его руками и ногами, пока Феликс проваливается в удушающую истерику. Голова раскалывается, содержимое желудка подступает к горлу, чёткость сознания ускользает, изнутри вырывается вой. Хочется проснуться от этого кошмара.       — Я рядом, я рядом, — раз за разом повторяет Джисон, прижимая его к себе крепче и позволяя уткнуться сырым лицом в плечо.       — Я люблю его, Сони. Я так сильно его люблю, — между всхлипами приглушённо твердит Феликс. — Это всё моя вина. Я должен был помочь ему.       — Ликс, посмотри на меня, — он поднимает его лицо, вытирая большими пальцами солёные дорожки. — Никто не виноват. Вам просто нужно нормально поговорить.       Но как можно поговорить с человеком, который просто ушёл и вычеркнул тебя из своей жизни? Феликс чувствует себя исколотым, выжженным и не знает, как залатать свои раны без Хёнджина, без его любви.       — Я останусь сегодня с тобой, ладно? — Феликс слабо кивает на его предложение, сопротивляться нет никакого смысла. Да и он не хочет быть один. Не сегодня. — Останусь на столько, сколько тебе понадобится, — лёгкий поцелуй в лоб, такой нежный и заботливый, что в груди начинает щемить.       С Джисоном дышать чуточку легче, но Хёнджина всё равно нет, и это медленно уничтожает то последнее живое, что в нём осталось.       Феликса теперь тоже нет.

***

      Джисон сдерживает своё обещание и перебирается к нему почти на две недели. Он помогает убрать разбросанные вещи, отправляет одежду в стирку, готовит еду и даже приводит в порядок журнальный столик, оттирая с него следы сигарет. В спальне больше не пахнет персиками. Подушки пропитываются лавандой, которой веет от Джисона. Квартира постепенно наполняется чужим запахом. Теперь, когда Феликс хочет покурить, Джисон выгоняет его на балкон, вручая в руки пепельницу и провожая осуждающим взглядом. Теперь он шумит по утрам, собираясь на работу. Теперь он оставляет записки.       К концу его пребывания становится легче, и Феликс выходит на работу. Он извиняется перед Рюджин, которая стискивает его в своих руках, когда он появляется в компании, и рассказывает последние новости. В его отсутствие накопилось множество нерешённых проблем, из-за чего приходится чуть ли не ночевать в офисе, исправляя обнаруженные баги в игре. Следующие две недели он проводит в бесконечном цикле работа-дом-работа, отвлекаясь от мыслей о Хëнджине. Воспоминания о нём всё ещё болезненно колют по телу, но ощущения уже притупляются, становятся чем-то привычным и неотъемлемым. Они превращаются в опыт.       Время неумолимо движется к Рождеству. Осознание этого приходит через полтора месяца после расставания. Феликс выключает компьютер, потягивается и окидывает взглядом офис: повсюду уже висят праздничные украшения, заставляя проникнутся духом наступившей зимы.       Дисплей телефона, что лежит рядом с клавиатурой, загорается, уведомляя о новом сообщении. Глаза округляются от высветившегося имени на экране. Минхо. Они не виделись больше двух месяцев. Феликс дрожащими руками открывает диалог с ним — предложение встретиться на выходных. Название кофейни колет в сердце: там прошло их первое свидание с Хёнджином. Он ненадолго задумывается, но всё же отвечает, что у него найдётся время.       Дом встречает уже привычной пустотой и второй парой ключей, которая висит на крючке в коридоре. Феликс разогревает ужин и наливает бокал красного вина — всё та же фирма, что стала чем-то особенным для двух простых человек. Как забавно: тысячи людей трудятся над созданием нектара, совершенно не осознавая, что становятся частью чего-то важного, чьей-то историей.       Руки на автомате тянутся к пачке сигарет, но останавливаются, открыв упаковку. Он несколько минут крутит её в пальцах, перед тем как сжать и выкинуть в урну. Пора попрощаться с вредной привычкой.       В спальне он цепляется взглядом за роспись: та самая улица, на которой они когда-то встретились; та, что стала свидетельницей зародившейся истории длиною в пять лет. Он проводит рукой по стене с грустной улыбкой, — несмотря на все ссоры и недопонимание, они всё равно были счастливы. Они любили друг друга и свою общую вселенную, создавая сотни приятных воспоминаний, что сейчас отзывались лёгкой тоской. Он даёт себе обещание отпустить.       Чтобы добраться до места встречи, приходится пройти через ту самую улицу, которая, как и всегда, кишит сотнями спешащих по своим делам людей. Феликс замедляет шаг, осматривая прохожих, и погружается мыслями в день встречи с Хёнджином. Ему даже мерещится, что он видит знакомую персиковую макушку среди толпы. Или… Сердце в груди делает кувырок, приятно ударяя по стенкам грудной клетки. Хёнджин в своём коричневом длинном пальто и чёрной водолазке стоит на том же месте, что и пять лет назад.       Феликс срывается на бег, боясь упустить его из вида, боясь вновь потерять. Ладони покрываются потом от волнения, дыхание сбивается из-за движений, он спешит к своему Хённи. Если и отпускать, то только после разговора.       — Хёнджин! — выкрикивает он, видя, что парень начинает двигаться с места.       Хёнджин вздрагивает и замирает, перед тем как обернуться с лёгкой улыбкой на губах. Он по-прежнему красив со своими ямочками на щеках, яркими родинками, ужасно пухлыми губами и морщинками в уголках глаз. Лёгкие наполняются сладковатым ароматом персиков.       — Хёнджин… — от столь долгожданной встречи на глаза наворачиваются слёзы, стирая улыбку с лица напротив.       Он осторожно подступается ближе к Феликсу и неловко дёргает руками. До дрожи хочется обнять Хёнджина, прикоснуться, чтобы понять, что всё случившееся не было сном. Провести пальцами сквозь волосы, пересчитать ими родинки и пройтись по контуру губ. Почувствовать, что он живой и настоящий. В груди невыносимо щемит от тоски, даже дыхание сбивается, и, поддаваясь порыву, Феликс стискивает его в крепких объятиях. Пальцы хаотично цепляются за плечи и спину, ладонями он буквально вжимает Хёнджина в себя. Ближе, хочется быть ближе настолько, насколько это возможно.       Хёнджин здесь: самый настоящий и живой. Его сердце стучит так сильно, что Феликс ощущает биение своей грудью, дыхание путается в светлых волосах, а чужие подрагивающие руки нерешительно опускаются на спину. От него так невероятно пахнет теплом, персиками, нотками табака и мяты. Хёнджин пахнет домом.       — Я ждал тебя. Каждый день ждал, что ты вернёшься, — Феликс скрепя сердце выпускает его из объятий, голос становится на тон выше. — Почему?..       — Прости меня, Ёнбока. Я очень хотел вернуться, но мне нужно было время, чтобы разобраться в себе, в своих чувствах, — он шумно выдыхает и зажмуривается. Феликс замечает, как под закрытыми веками мечутся глазные яблоки: пытается не заплакать. С новым выдохом он открывает глаза, и они встречаются взглядами. — Мне так стыдно. Я поступил очень глупо, эгоистично. Причинил тебе столько боли своим уходом. Не знаю, как я смогу загладить вину перед тобой.       Феликс лишь неопределённо качает головой на его слова. Казалось, ему так много есть чего сказать, но сейчас все слова застряли в горле. Он понимает, что они оба виноваты и нет смысла мериться количеством ошибок. Просто так бывает. Всё как у обычных людей.       Они смотрят друг на друга, словно впервые: отмечают изменения и ищут что-то знакомое. Феликс видит на дне тёмных глаз плещущуюся боль, которую не замечал раньше. Сам Хёнджин выглядит разбитым, словно постепенно собирает себя по кусочкам, как совсем недавно собирал себя Феликс.       — Что ты делаешь здесь? — любимая шепелявость нарушает повисшую тишину.       — Меня Минхо попросил о встрече. А ты почему тут?       Ему сейчас так необходимо узнать, что он в порядке. Несмотря на все страдания, что Хёнджин причинил ему, он всё ещё остаётся самым важным человеком в его жизни. Он всё ещё любит его.       — Минхо, значит, — Хёнджин многозначительно хмыкает своим мыслям. — Я каждую субботу тут недалеко хожу к психотерапевту, — он указывает рукой в сторону высокого здания. — Подозреваю, что наша встреча была подстроена.       Феликс делает в голове пометку, что при первой же возможности расцелует Минхо с ног до головы, даже если тот будет активно сопротивляться.       — Терапия? Давно ты начал?..       — Несколько недель назад. Хо убедил, и я ему очень благодарен за это. Многое встаёт на свои места в голове, — Хёнджин носком ботинка водит по тротуару, отвлекаясь на свои мысли. — На самом деле, я хотел позвонить тебе на днях. Мне необходимо объясниться.       Он ожидает продолжения, смотря на сгорбленные плечи. В своей позе Хёнджин выглядит таким маленьким и беззащитным, желание укрыть его от всех невзгод накрывает, словно лавина. Феликс прячет руки в карманы своей дублёнки, чтобы не сорваться.       — Я пока не до конца во всем разобрался, и мне нужно ещё немного времени, чтобы понять. Я… — он запинается, и когда выпрямляется, Феликс видит, что в его глазах стоят слёзы. — Я запутался в своих чувствах: хотел, чтобы ты был счастлив, был «нормальным», — он в воздухе изображает пальцами кавычки. — Но в то же время сгорал от зависти, ведь у меня самого не было выбора. У меня даже шанса нет, понимаешь?       Феликс открывает рот, чтобы возразить, но Хёнджин поднимает руки, останавливая и прося выслушать дальше.       — На терапии мы разбираем всё это. Дошли до моей внутренней гомофобии, которую подпитывали родители, — он грустно улыбается, стирая со щёк слёзы. — Но сейчас я это понял. И моя ревность, она… — Хёнджин шумно сглатывает и поднимает лицо к небу, стараясь отдышаться. После нескольких глубоких вдохов он возвращает своё внимание на Феликса. — Я никогда не думал, что ты мне изменяешь, просто ревновал тебя к возможности нормальной жизни без меня.       Феликс нерешительно протягивает к Хёнджину руку и сжимает его ладонь. Да, он разбил его, но только после того, как разбился сам. Хочется помочь своему Хённи. Поддержать, пройти этот путь вдвоём, залатать раны. Вновь стать сильнее в их общей боли.       — Прости, что ушёл, ничего не сказав. Это было моей главной ошибкой. Мне нужно было время подумать, и я выбрал наихудший вариант для этого. Мне правда очень жаль, — он сквозит сожалениями, как и сам Феликс.       Внутри становится больно и за себя, и за Хёнджина. Они оба совершили столько ошибок, мечась в своих чувствах в одиночестве. Всего этого можно было не допустить простым разговором, но они откладывали его каждый раз, наваливая всё больше проблем. Вина вновь пускает свой яд по телу, ведь он списывал поведение Хёнджина на банальную ревность и давление родителей, не пытаясь увидеть картину целиком, что оказалась гораздо глубже, чем на первый взгляд.       — И ты прости меня. Я не замечал или не хотел замечать. Я так виноват… — горло сжимает от спазма, слова приходится выдавливать из себя.       — Ёнбока, ты не виноват в моих чувствах, — Хёнджин лишь качает головой и сжимает его ладонь в ответ, ведя большим пальцем по костяшкам.       Глаза вновь слезятся. Они подошли к точке принятия своих проблем слишком большими жертвами: утраченное доверие, разбитые сердца и сжирающее одиночество. Но ведь ещё не поздно всё исправить? Феликс хочет всё починить, выстроить разрушенное заново.       — Я скучал по тебе. Ужасно скучал, Хённи, — голос дрожит от рвущегося наружу потока слёз.       — Я тоже, Ёнбоки, — Хёнджин подступается ближе и неловко тянется рукой к его щеке, дабы стереть редкие слезинки, что всё же срываются с ресниц.       Он невольно ластится к его руке — такой горячей, чуть влажной и родной. Хочется вычеркнуть из жизни всё плохое и замереть навсегда в этом моменте. Заглушить все чувства, кроме любви, которой сейчас слишком много для одного Феликса. Но чего хочет Хёнджин? Феликс готов получить отказ, отпустить, как и готов бороться за их маленькую вселенную. Если выбирать между жизнью с Хёнджином и без него, он без промедления выберет первое, даже зная, что будет больно. Хёнджин всё ещё человек, с которым он хочет провести всю свою жизнь.       — Ты ещё любишь меня? — сердце замирает в ожидании.       — Люблю, — с полной уверенностью в голосе отвечает Хёнджин. Луч надежды пробирается в душу, постепенно разгоняя поселившуюся в ней тьму. — И я хочу вернуться в нашу квартиру, когда ты будешь готов. И если ты… — он сжимает свои губы, видимо, боясь получить отказ. — Если ты сам этого хочешь.       Сердце кричит «да», разум говорит «не стоит». Феликс понимает, что просто не будет и им предстоит разобраться со многим. Они слишком долго откладывали в дальний ящик проблемы, которые обрушились на них, стоило приоткрыть дверцу шкафа. Раны, оставленные за полтора месяца разлуки, до конца не затянулись, и им вдвоём не справиться, не превратить их в белёсые шрамы.       — Я хочу дать нам шанс, — Феликс задерживается взглядом на мелких капельках, что застряли в тёмных ресницах. — Но мы должны ходить на терапию вместе, иначе ничего не получится. Ты согласен? — Хёнджин кивает и искренне улыбается, отчего маленькие морщинки в уголках глаз становятся заметнее.       Им предстоит долгий путь из прощения и принятия, новых обид и ссор. Но сейчас, стоя на людной улице, с которой всё началось, и держа Хёнджина за руку, хочется верить в лучшее. Они договариваются встретиться в следующий вторник, чтобы вместе переступить порог кабинета специалиста. Шаг за шагом, двигаясь друг другу навстречу, они учатся заново доверять, говорить, принимать и любить. Не спеша затягиваются полученные раны.       Спустя месяцы совместных усилий осколки собираются воедино, в груди распускаются новые почки. Хёнджин всё так же грустно морщится, когда ест что-то вкусное, неловко вскидывает свои руки, рассказывая нечто эмоциональное, и очень глупо смеётся. В квартире вновь раздаётся шуршание по утрам, подушки пропитываются запахом персика, тюбик зубной пасты остаётся открытым, кухня покрывается новыми стикерами, а паркет — царапинами от мольберта. К парным брелокам прибавляются обручальные кольца.       Их вселенная наполняется новыми воспоминаниями: такими же обычными, но не менее любимыми.