sea ​​foam

– Хотите сказать, Ёнджун-щи, что даже для вас, эта девушка выглядит как чудовище? – спрашивает Бомгю, сидя на корточках рядом с трупом. Ёнджун, стоящий чуть поодаль, кивает, скрещивая руки на груди. – Уверен, если бы местные узрели истинный облик, то описали бы её как «деву невиданной красоты без сознания», – едко отмечает колдун, – И уж точно не стали бы называть её чудовищем. – Она мертва. В данном случае, обращать внимание в первую очередь на её красоту, равносильно оскорблению усопших, – Бомгю качает головой, поджав губы, — Нет, это буквально, оскорбление усопших. Ёнджун молчит. Когда герцог поднимает на него взгляд, заинтересованный, из-за внезапной тишины вместо ответа, то успевает стать свидетелем едва заметной тени неизвестной ему эмоции. Выражение лица колдуна быстро пустеет, мышцы расслабляются, а глаза стекленеют. – Какой вы видите её, Ваша Светлость? – неожиданно спрашивает Ёнджун. В голосе слышится интерес, но не светский, присущий людям желающим услышать новую сплетню, а научный. Бомгю чувствует, будто его проверяют. Словно он снова оказался на уроках этикета, где нужно точно знать какая вилка, ложка и нож для чего используются. Правильные ответы Бомгю могут сложить о нём определенное впечатление, как и неправильные. Разница в учителях обучавших герцога этикету и Ёнджуна заключает лишь в том, что первые не собирались его убивать, в большинстве случаев. Хотя и колдун данной идее противился. По крайней мере, в ближайшее время. – Мёртвой, растерзанной и оклеветанной. Она не чудовище. Ей едва ли на вид есть шестнадцать лет, внешне ничем не отличается от любой человеческой девушки. Если мы, конечно, не обращаем внимания на то, что у неё вспорот живот и отсутствует половина хвоста, – не церемонится с описанием Бомгю. По его мнению, сейчас не время для болтовни. По-хорошему, нужно организовать похороны для русалки. – Ваши слова звучат так, будто вы каждый день видите мёртвых выходцев из моря. – Ёнджун-щи, поверьте, факт смерти беспокоит меня куда сильнее, чем раса или облик. Что-то убило и истязало девушку. Не знаю, почему вы не обратили на это внимания, но на её лице застыла гримаса ужаса, глаза широко раскрыты. На голове есть рана, а на шее царапины от её же пальцев, судя по крови на них. Я мог бы объяснить последнее тем, что она умерла из-за невозможности дышать на поверхности, но… — Бомгю поднимается на ноги, — Допустим, рана на голове появилась из-за того, что во время бури её выбросило на берег в неудачном месте. Но другие повреждения явно нанесены кем-то. Или чем-то. Ему хочется увидеть какой эффект предположения производят на колдуна, но снова посмотрев на Ёнджуна, Бомгю сталкивается с его профилем. Мужчина повёрнут к морю. Он щурится на водную гладь так, как люди обычно всматриваются в приближающихся издалека всадников, пытаясь распознать среди них знакомые лица. Рыбаки галдят в паре метров от них, обсуждая то, как герцог появился вместе с незнакомым им мужчиной и как бесстрашно они приблизились к «чудовищу». Море теперь спокойно, и Бомгю даже может видеть корабли и лодки, стоящие на воде. Как будто бы, той страшной бури, о которой Ёнджун отзывался как о «напоминании» вовсе никогда не разворачивалось. Это было странно. Бомгю следовало позже расспросить колдуна поподробнее. — Подобное происходит уже некоторое время, ваша Светлость, — произносит вдруг Ёнджун. Его глаза всё ещё прикованы к морю, — До вашего возвращения, я похоронил пару, как вы сказали, сородичей. То, что истязало бедняжку, осталось в воде и пока не намерено выбираться на сушу. Но оно всегда радо напомнить мне о времени, утекающем сквозь пальцы. Склонив голову набок, Бомгю внимательно выслушивает неожиданные откровения от колдуна. Смена настроения Ёнджуна оказывается ещё страннее позабытой людьми бури. Во время дороги на пляж и во время их столкновений ранее, в каждой линии тела колдуна читалось напряжение. Его реакция на любые слова Бомгю представляла собой нечто, сравнимое с недовольным вздохом оппонента, оказавшегося в сложной ситуации во время партии в шахматной игре. Попытки флирта были пропитаны двоякостью, а каждый вздох раздражением от самого факта существования Бомгю. Но, за последние несколько минут, что герцог осматривал бездыханное тело, Ёнджун обрел какую-то ауру печали вокруг себя. Она не клубилась вокруг него как щупальца магии, но заставляла пространство вокруг мужчины источать холод. Обычно острые черты лица приобрели хрупкость, присущую хрустальным осколкам, а напряженные линии перекрылись некой смиренностью. Бомгю только начал планировать похороны девушки в своей голове, но Ёнджун, казалось, уже на них присутствовал. — Как это… нечто влияет на вас? — решает спросить герцог. — Оно отняло у меня брата. И может забрать ещё одного, — отвечает колдун, — Настоящий дьявол из глубин и суша. Вот два главных зла в моей жизни, кроме самого себя. Красивые слова, но слишком честные. Бомгю не верит Ёнджуну. Соблазнение при всей сладости данного слова, наводило на мысли о влиянии на человека романтически или сексуально. Но сама манипуляция могла приобрести и иные формы. Так, очень легко можно было угодить в ловушку, начав испытывать сочувствие к морскому колдуну. Бомгю мог высказать соболезнования Ёнджуну, и понять его, ведь сам бы тоже для мести за брата примкнул к тьме, если бы она гарантировала ему достижение цели. Но вместо того, чтобы сконцентрироваться на жалости, сознание герцога зацепилось за упоминание ещё одного члена семьи и его неопределенный статус. А также, Бомгю не мог пропустить мимо ушей то, как Ёнджун сам назвал себя злом. — Я вам не верю, — решает оповестить колдуна о своих размышлениях Бомгю. — Было бы странно, поверь вы мне, — Ёнджун вдруг улыбнулся. Печаль испарилась из его образа, и всё вернулось на круги своя, — Но хотите я скажу вам чистую правду, Ваша Светлость? Клянусь своими знаниями не лгать ни в едином слове. Сомневаясь в искренности колдуна, Бомгю всё равно кивает из любопытства. — То, что я ищу в вашем человеческом дворце должно дать мне небывалую силу. Оно может развить магию, которой я обладаю настолько, что хватит одного щелка пальцев, чтобы весь полуостров, или даже континент ушёл под воду. Исключительно по моей прихоти, — обещает Ёнджун, — Вы ведь не допустите этого, Ваша Светлость? — Вы снова лжете. — А это, мы с вами узнаем, только когда доберемся до предмета моих поисков, Бомгю-щи.

***

— Аджосси! Пожалуйста, помогите мне здесь! — Ёнджун слышит, как Бомгю зовёт старика, ранее вышедшего их встретить. Герцог всё еще ни на шаг не отходит от трупа, словно боится, что русалка очнется и нападёт на кого-нибудь. По крайней мере, так это виделось колдуну. Сам Ёнджун после разговора, оставившего их обоих неудовлетворенными, подошёл ближе к воде. Каждый раз, когда буря стихала, он боялся обнаружить на берегу Чанбина. Последний раз они виделись коло двух недель назад. Тогда друзья сильно поссорились, ведь Ёнджун пытался отослать друга прочь. Чанбин же отказывался покидать воды поблизости королевства, и оставлять названного брата одного. По его словам, им не стоило разлучаться друг с другом больше, чем они уже были. Однако из-за конфликта, привычные ночные свидания сменились усиленными поисками Ёнджуна и рысканьем по углам дворца. Что делал в это время Чанбин, для него оставалось тайной. После столкновения с Его Светлостью Ёнджун чувствовал необходимость обсудить герцога и его безумие с другом, но путь в море был ему заказан. Оставалось только ждать, когда Чанбин появится сам. Буря могла послужить им поводом для новой встречи. Главное, что она не произошла сейчас. Свой тоскливый взгляд в сторону моря Ёнджун даже не пытался скрывать. Хотя следовало бы, но его слишком сильно терзало любопытство, какие выводы уже успел сделать сумасшедший расчетливый ум герцога из-за подобной мелочи. На месте Бомгю, Ёнджун бы предположил, что он скучает по дому. Только вот, у морского колдуна дома не имелось. Конечно, иногда хотелось вернуться в воду, в тёмные глубины океана, где царили самые примитивные законы выживания, в отличие от светского общества, в котором пара непримечательных слов могла означать приговор к казни. Под водой Ёнджуну бы дышалось легче. Но море, расстилающееся сейчас перед глазами колдуна, не имело ничего общего с домой или свободой. А вода в волнах, бьющихся о линию берега, могла причинить Ёнджуну столько же боли, сколько и людские мечи на суше. Для кого-то вроде него дома не существовало. Ни с учётом всёх совершенных им грехов против природы, своего народа и самой магии. – Ваша Светлость… при всём уважении… но я не хотел бы прикасаться к этому монстру, – блеял в стороне старик, съеживаясь рядом со строгой фигурой упершегося руками в бока Бомгю, – Мне этими руками еще обнимать внуков, как же я могу замарать их в крови чудовища… Тяжёлый вздох герцога заставил Ёнджуна отвлечься от созерцания морской глади. – Простите, аджосси, но, как я понял, вы рыбак, – он вмешивается в разговор до того как Бомгю успеет что-либо сказать, – Неужели вы никогда не разделывали рыбу? Мужчина с опаской смотрит на Ёнджуна, всё еще стоящего на некотором расстоянии от него и Бомгю, его глаза выражают беспокойство. – Разумеется, я умею разделывать рыбу. – Тогда помощь герцогу не должна быть для вас чем-то сложным, – Ёнджун старается улыбаться, пока говорит. – Но это чудовище! Что, если его кровь пропитана ядом? – Во имя Святой Девы, прекратите называть русалку чудовищем, – не сдерживается Бомгю. Старик захлопывает челюсть, напуганный вспышкой герцога. Ёнджун также вздрагивает от резкости мужчины. Он не думал, что Бомгю настолько сильно задевает заблуждение людей, – Знаете, мы поступим следующим образом. Аджосси, я покупаю у вас любую лодку, какую вы захотите продать. Она нужна мне прямо сейчас, поэтому поторопитесь. И если у вас есть дома какая-нибудь лишняя ткань — её я тоже покупаю. Лицо старика моментально загорается, пальцы уже считают, сколько денег от герцога он получит, а Ёнджун фыркает себе под нос, кривясь. Бомгю в свою очередь разворачивается к колдуну. Он выглядит серьёзно, как будто бы вот-вот снова вступит в спор с ним. – Ёнджун-щи, ну вы-то мне поможете? – спрашивает герцог, моментально становясь более расслабленным, что удивляет его собеседника. Видимо, пока ссоры откладывались в сторону.

***

Так, Бомгю приобретает чудесный опыт перетаскивания мёртвого тела со своим заклятым врагом. Если бы он вёл записи в дневнике, то обязательно бы посвятил подобному событию пару страниц. Но, Бомгю счёл, что более стратегически верным решением будет расписать все подробности их путешествия с Ёнджуном в отчётах королю. Надежды было мало, но хотелось верить, что красочные описания пробудят в Его Величестве рассудок. К тому моменту, когда приготовления были окончены небо начало темнеть. Море превратилось во тьму, всего в паре метров от них, пугающе безмятежное. Сознание Бомгю вырисовывало фантазии, в которых чернота хватала его щупальцами, и утягивала в никуда. Мрачно молчаливое присутствие Ёнджуна поблизости не помогало расслабиться. Перед тем как переносить тело девушки, Бомгю, не осмелившийся взяться за её хвост, накинул на верхнюю половину тела камзол. Хоть для рыбаков она и выглядела как чудовище, они всё равно проявляли неуважение, глазея на неё как на кусок мяса. Ёнджун на его жест удивленно приподнял брови, но ничего не сказал. Он также ни слова не произнес, пока наблюдал за приготовлениями Бомгю савана. Как только они отдалились от людей, Ёнджун в целом, вернулся к своему странному меланхоличному настроению. Но теперь, вместо тоски в его взгляде читалась предосторожность. Возможно, колдун тоже боялся темноты океана. Как только с саваном было покончено, Бомгю в последний раз взглянул на девушку. Он поправил её руки, сложив их на животе, и прикрыл купленной у рыбака тканью поврежденные места, включая хвост. Теперь, в его глазах, он выглядела скорее спящей, чем мёртвой. Хотелось почтить русалку, как это принято делать на похоронах людей, но Бомгю не решился. Очень легко было оскорбить кого-то другой расы, навязывая им свои обычаи, а он и так уже хоронил её человеческим способом. Заведя речь о похоронах, Бомгю на самом деле надеялся на вмешательство Ёнджуна. Колдун сказал, что уже провожал своих сородичей в новую жизнь, но в этот раз по какой-то причине позволил герцогу организовать каждую деталь скромной процессии самостоятельно. Лишь когда Бомгю снова поднял тему различия в его видение почившей и её облике в глазах всех остальных, Ёнджун по-настоящему сосредоточился на происходящих в настоящее время событиях. – Знаете, Ёнджун-щи, я всё еще не могу поверить, что люди называют эту бедную девушку чудовищем и монстром, – тихо произнёс Бомгю, страшась нарушать тишину момента перед отправкой лодки с русалкой в море. Казалось, что весь мир должен почтить её трагическую смерть молчанием. – Вы могли бы изменить своё мнение, увидев то, как она выглядит сейчас, – отвечает ему Ёнджун, так же тихо. Он утверждает. В его голосе нет ни капли сомнения в том, что Бомгю изменит свою точку зрения. – Думаете, Ёнджун-щи? – Я уверен, Ваша Светлость. Позвольте мне доказать, – предупреждение в сумерках становится единственным намёком Ёнджуна на возвращение к своей глупой тактики соблазнения, которое получает Бомгю, перед тем как колдун вдруг оказывается рядом с ним. Всё же, у морского чёрта явно были способности к перемещению в пространстве. Иначе, скользящую под его камзол руку Бомгю объяснить не может. Вместо этого он смело смотрит в глаза, наклонившегося к нему Ёнджуна. У того на лице маска – легко прятаться за обольстительной улыбкой, больше являющейся угрозой в последующем разочаровании Бомгю в себе же. Колдун выглядит так будто жаждет доказать лживость герцога. Его рука ловко вытаскивает кинжал, спрятанный во внутреннем кармане камзола Бомгю. Если Ёнджун и понимает, что орудие, которое он держит, отличается от тех двух из покоев, то опять же, ничего не говорит. Обычно, подобные осознания не озвучивают. – Вы что, нашли у меня этот нож пока мы ехали верхом? – выпаливает вдруг Бомгю, сбивая с Ёнджуна всю спесь. – Что? – ошарашенно, переспрашивает колдун. Он немного отступает назад, создавая пространство между собой и мужчиной. Герцог одаривает его взглядом полным скепсиса. – Допустим, вы правы, но, – сдаётся Ёнджун, закатывая глаза. Затем, чуть тише добавляет, – На моём месте, вы бы достали кинжал, как только обнаружили, и воткнули бы мне в спину. Бомгю пожимает плечами. Сложно спорить с правдой. – Я хочу использовать этот кинжал, чтобы показать вам магию. Герцог склоняет голову набок, как бы давая своё позволение на представление. Ему любопытны действия Ёнджуна, особенно, после потери им лживой наигранности, нацеленной на очарование. Бомгю невольно задался вопросом, как долго они будут играть в кошки-мышки в рамках замысла колдуна по соблазнению его персоны. Сейчас, раздражение иногда брало верх, но по большей части это было забавно. То, как Ёнджун раз за разом терпел неудачу, заставляло герцога немного расслабиться, и меньше демонизировать своего спутника. Конечно же, Бомгю не забывал о личности и других планах колдуна, прокручивая в голове его обещания по поводу судьбы полуострова, как только он получить желаемое. Но неловкость, прослеживающаяся в жестах Ёнджуна когда герцог распознавал и пресекал попытки флирта, делали его больше похожим на человека. Хитрого, красивого, скользкого типа, но главное – абсолютно обычного обитателя суши. С другой стороны человечность Ёнджуна наоборот, держала герцога в напряжении. Если людские проблемы не были ему чужды, то возможно, он мог оказаться гораздо опаснее. Когда Бомгю был маленьким, то однажды в их деревне гостила труппа путешествующих музыкантов. Группу самых разношерстных людей, которые сами по себе вели себя дружелюбно по отношению к жителям, развлекая детей и молодежь своими песнями, возглавлял на удивление грозный мужчина. Лидер труппы отличался скверным характером, и во время представлений мог напугать сидящих близко к импровизированной сцене детишек. Бомгю его боялся. Настолько сильно, что в какой-то момент перестал ходить на выступления с другими детьми, хотя ему очень хотелось посмотреть шоу, послушать рассказы людей из других краев и их музыку. Он цепенел от страха когда слышал хохот мужчины. Из-за этого, вместо развлечения с другими детьми, быстро переживающими испуг, Бомгю отмахивался от предложений друзей и брата, уходя гулять в одиночестве. Чаще всего, во время своих прогулок он дулся на то, как обычно присущее ему бесстрашие покинуло его, и искал что-нибудь более занимательное, чем странствующие артисты. Но, в какой-то момент, странное поведение будущего герцога оказалось замечено его матерью. Бомгю очень уважал свою мать. Поэтому, когда она пришла к бросающему блинчики по реке сыну, присела рядом и расспросила о переживаниях, он решился рассказать о своём страхе. В конце концов, может быть в их мире люди и приходили в храмы за советом Святой девы, но Бомгю никогда не чувствовал в святилищах большего успокоения, чем обретал рядом со своей матерью. Именно благодаря ей, юный герцог переборол страх. А сделал он это с помощью простой, но удивительно действенной идее. Придя на следующее представление, одно из последних, что труппа проводила в их деревушке, Бомгю сперва прятался за братом, не решаясь подойти ближе. Но к выходу главы труппы на сцену, мальчик пробрался в первые ряды зрителей. И затем – смело взглянул страху в лицо. Но не просто так. Он начал представлять, что вместо головы с едкой бородкой и морщинами, у мужчины на плечах находится куриная шея увенчивающаяся клювом и ощипанная до последнего пера. Так, страх сменился смехом, и пониманием, что в видимых вещах можно найти что-то, делающее их значительно менее пугающими. Маленький Бомгю вернулся домой и с гордостью рассказал матери о своём достижении. Через несколько дней труппа покинула деревню. А спустя неделю домой вернулся отец Бомгю, завершивший свою поездку в соседний город. Когда ему рассказали историю о страшном мужчине, то он похвалил младшего сына. Но вечером, оставшись с женой наедине озвучил важный вопрос. «Не мог ли чужеземец пугать Бомгю больше всего из детей в деревне, потому что он видел его настоящий облик? Вдруг, мужчина на самом деле являлся каким-нибудь чудовищем?» Мать Бомгю тогда не смогла ответить на вопрос супруга. Она лишь только пообещала себе в будущем прислушиваться к сыну, и обращать больше внимания на вещи, вызывающие у него странную реакцию. Родители будущего герцога испытывали собственные сложности с его даром, но никогда раньше, Бомгю не видел опасности там, где она бы осталась незамеченной для других. Однако в случае главы странствующей труппы предположение отца Бомгю оказалось неверным. Да, мужчина был чудовищем. Но он не являлся магическим созданием. Прошёл месяц с того вечера, когда отец Бомгю озвучил свои мысли жене. Их жизнь продолжалась, а заботы быстро сменились бытовыми тягостями. Сам Бомгю благополучно забыл о своём страхе, увлекшись живущими на опушке леса миролюбивыми феями. Но вдруг, в их деревню приехало несколько пышущих гневом человек, вооруженных мечами. Среди них была одна горюющая женщина, каждый вздох которой сопровождался рыданиями. Жители деревни забеспокоились из-за внезапных гостей. Но когда их староста поговорил с новоприбывшими, каждая мать в доме вздохнула с ужасом. Люди, приехавшие к ним, оказались жителями соседнего города, куда как раз ездил отец Бомгю, и куда отправилась труппа артистов. Женщина, нашедшая в себе силы поведать печальную историю между пролитием слёз, рассказала, что труппа так же развлекала людей на городских улочках, как и в деревне. Ничего сначала не предвещало беды. Но одним вечером, пара детей не вернулась домой. Наступившей следом ночью, пока семьи искали своих младших поблизости от домов, труппа собрала вещи и уехала. Лишь слепой бродяга позже раскрыл и местонахождение детей, и причины отъезда артистов в спешке. Детей украли. А то, что ещё слышал бродяга, никто не решился повторять при одной, отправившейся с добровольцами ради поисков, матери. Услышав всю историю, родители Бомгю снова задались вопросом. Они не могли смотреть на сына, беззаботно играющего с феями, без тяжёлых раздумий. Если их ребёнок, не прожив ещё и десятка лет, мог видеть ауру человека, то сколько же тяжелых потрясений придётся пережить Бомгю? Выдержит ли его душа гниль человеческой натуры, протянутой судьбой на раскрытой ладони? Как могли бы они облегчить нелегкую долю своего чада? Проводив сына в открытый мир, на службу к Его Величеству, они всё еще не нашли ответов. А Бомгю зато понял, что ни за что в жизни больше не обременит родителей всеми ужасами, разворачивающимися под его взглядом. Но зная о любви матери к интересным историям, герцог решил, что опишет Ёнджуна как каракатицу невиданной красоты. Потому что пока колдун пытался найти подходящий угол, чтобы поймать отражение девушки на лезвии кинжала, Бомгю смотрел на него. Смотря, он желал действительно обладать даром видеть ауру человека, а не только его истинную сущность. С другой стороны, пророчества, дары и божественны благословения никогда не были простыми. Их трактовка зависела от носителя или исследователя, но никогда не от них самих. Может быть, Бомгю и мог видеть под истинной сущностью намерения человека. Некоторые люди считали, что магия оставляет свой следы на каждом кто с ней соприкасается. Возможно, мужчина из труппы встреченный им в глубоком детстве когда-то использовал магию, что оставило на нём неисправимый отпечаток. Ёнджун же, если отбросить в сторону знание о его намерениях и факт удержания им каждого разума во дворце под контролем, выглядел как настоящий аристократ. По мнению Бомгю колдун бы идеально вписался в светскую жизнь при королевском дворе, танцуя на балах и распивая вино. Что-то в облике Ёнджуна, прячущееся под тёмными струящимися слоями его магии, наталкивало герцога на подобные мысли. – Смотрите, – приказывающий тон колдуна вырывает Бомгю из размышлений. Ёнджун наконец-то нашёл нужное положение ножа, и теперь, демонстрировал спутнику русалку в отражении. Бомгю, стоящий всего лишь в шаге от колдуна, из-за того как тот продолжал верить в успех своей тактики, не отводил взглядя от лица Ёнджуна, пока тот сам не посмотрел на него. Герцогу было любопытно, почему на лице собеседника отражается отчаяние, пока он пытается заставить человека ужаснуться своему сородичу. В чём заключался смысл? Разве, для Ёнджуна не было бы более выгодно, показать Бомгю красоту и невинность морских созданий, чтобы переманить его на свою сторону? Доказательство того, как бывает ошибочно человеческое мнение уязвимое перед иллюзиями, заставило бы герцога только сильнее сомневаться в незваном госте. Но что если Ёнджун как раз таки добивался сомнений? Ведь тогда, мнение Бомгю окажется в рискованном положении. Если он отшатнется от русалки, увидев её так же, как её видели рыбаки, то лишится права противостоять Ёнджуну, утверждая, что люди не заслуживают совершаемых или планируемых им злодеяний. Взглянув в отражение, Бомгю увидел сухое, отвратительно серое существо, с когтистыми лапами и волдырями по всей коже. Через приоткрытый рот отчетливо заметен ряд острых клыков. В его родной деревушке описаниями подобных существ пугали детей, чтобы они не ходили плавать без присмотра. Однако, интересовавшийся морскими обитателями Бомгю, мог с уверенностью сказать, что проклятый облик русалки не имел ничего общего с жителями глубин. Она больше походила на чучело из-за искусственного эффекта магии. – Разве вы не считаете её монстром теперь? – спросил его Ёнджун, тряхнув рукой в нетерпении. – Я поведаю вам грустную истину, дорогой гость, – ответил герцог жёстким тоном, – Но на суше обитает чудовище, в тысячу раз страшнее. Оно жестоко и беспощадно, и никто не знает, когда в голову этого чудовища взбредет идея напасть. От его лап погибали сотни. Победить или убить этого монстра невозможно. Оно всегда будет жить, пока живо человечество, принося вред всем и каждому. На лице колдуна отражается усиленный мыслительный процесс, в ходе которого, он, очевидно, пытается понять о каком чудовище с суши говорит Бомгю. Герцог предполагал, что Ёнджун обладает достаточным количеством знаний и умело ими пользуется. Однако, то о чем он собирался предупредить колдуна давалось для понимания не каждому. По крайней мере, точно не с первого раза. – Как зовут чудовище, о котором вы говорите? – Очень просто. Это чудовище – человек.