Самоубийство можно перенести на завтра

Когда ты с каждым днём умираешь изнутри всё больше, желание жить самоуничтожается, словно дрова в лесном костре. После смерти обязательно наступает новая жизнь, по крайней мере, так гласят религиозно-философские учения и люди, верящие в реинкарнацию. Но обычные смертные убеждены, что это наглая ложь. Вот и Хван Хëнджин не верит всем этим бредням; зачем человеку умирать? Чтобы вселенная дала ему другое тело и характер? Поэтому вариант с реинкарнацией парню никогда не нравился. От этого нет никакого смысла, лучше жить в своём теле и максимально долго. И кто уж наверняка долго жить не будет, так это Хëнджин. С гемохроматозом высокий процент выжить, но вот с полиорганной недостаточностью шансов нет. Поэтому, когда мама в очередной раз отправляет больницу, Хван хмуро идёт в место где бывает чаще, чем дома. Он ненавидит больницы. В основном из-за пропитанных спиртом стен да запаха половых тряпок уборщиц. Палаты и врачей тем более. Все они походили на каких-то коршунов, скопившихся около трупа. Такими докторов Джинни и рисовал в своей тетради: большие птицы в медицинских колпаках, а иногда и в халатах, кружащих около надгробий маленьких детей-пациентов. В тетрадке Хëнджина была куча рисунков окружающей его реальности, но больше там было заметок о прошедших днях. Часто появлялись записи по типу: «Сегодня я захотел убить себя намного больше, чем вчера» или «Мама весь день на работе. Я был в больнице. Отстой» Ненависть в мальчике копилась долгие годы ко всему на свете: к любимому папе, что бросил их, как только узнал об гемохроматозе сына. К лучшему другу, что оставил Хвана по той же причине. Давно они ушли... Лет 6 назад. К дорогой маме, что растворялась в работе, словно снег на горячем летнем асфальте. К и так ненавистным больницам. В планах даже было сжечь одну из них. Увы, твёрдые серые кирпичи не горят так же хорошо, как детские мечты. К школе, где у Джинни есть кличка «сломанный». К целому миру людей и одиночеству, что пока не съедало его целиком, лишь иногда покусывало и без того воспалённый мозг, царапало своими острыми когтищами спину по ночам и облизывало каждую страницу бесценного личного дневника. Хван Хëнджин скоро умрет и останется неразгаданной загадкой старого гремлина из дремучего леса, проводника между магическими мирами и планетами. Он обычный больной подросток без друзей и личной жизни. Пустой, пропащий и гниющий изнутри. Сейчас «сломанный» парень направляется на серенькую невзрачную остановку, чтобы сесть на автобус и поехать в очередную онкологическую больницу. Зачем? На этот вопрос нет ответа даже у тибетских мудрецов. Но мальчик продолжал вяло идти по голому тротуару. В руке у Джинни находилась излюбленная тетрадка, откуда торчали дополнительные листы, отсрочивающие задуманное, но неизбежное. Он шёл размеренным шагом, но это всё равно не спасло его от выскользнувшего из недр личного дневника листка, что улетел в неизвестном направлении. Хëнджина этот факт совсем не заботил, он продолжил шагать в сторону остановки, постепенно сбавляя ход. Куда-то ехать сегодня совершенно не хотелось. Наконец, когда место назначения показалось из-за густых кустов тусклой листвы, он прошёл к железной остановке, облицованной прозрачной фанерой, и сел на лавочку. Солнце пекло, трава постепенно становилась зеленее, что аж глаза резала, а птицы заливались, будто у них великий праздник летнего солнцестояния. В воздухе стоял запах нового начала, сырости, испепеляющего конца. Июнь даёт о себе знать. Открыв тетрадь, мальчик достал ручку из кармана брюк, пахнущую синими чернилами, и стал черкать на новой странице очередную заметку: «Сейчас я снова поеду к докторам. День обещает быть плохим» Это была первая часть нового разворота о том, что Джинни не нравится в коршунах с колпаками и спиртовых стенах. Но начало страницы уже навевало атмосферу смерти и неумолимой печали. Как и весь дневник, сделанный для грандиозных целей и светлого будущего, но несущий в себе больше негатива, нежели надежды. Погрузившись в недры своего сознания, Хëнджин не сразу заметил мальчика, что молча сел рядом и цветными фломастерами стал рисовать на… Листе из его дневника? Парень был похож на маленькое мифическое существо из глуби леса и сказок братьев Гримм. Может у него уши острые? На лице у незнакомца рассыпалась пачка маленьких семен будущей цветочной поляны, зацветающей каждое лето. Футболка белая, но на ней остались следы разноцветных фломастеров, маркеров, ручек и красок. На белесом холсте из клякс виднелись животные, бабочки, цветы, маленькие феи и люди, восхищающиеся всем этим великолепием. Среди них был Хëнджин. Но нарисованный маленькими руками в бисерных кольцах, на белоснежном полотне всемирно известного художника. Шорты такими шедеврами похвастаться не могли. Это расстроило Хвана сильнее, чем разрушающаяся печень. На кедах зато красовалась куча надписей на разных языках, сделанная разноцветными ручками. Незнакомец не придавал никакого значения тому, что рядом сидел владелец разукрашенного листочка. Там стали прыгать барашки по зелёным лугам и появилась многоцветная радуга. На ней сидели гномы в колпаках, а в небесах парили коршуны, нарисованные самим Джином, но птицы были немного подправлены. Это что, накрашенные ресницы, тени и лак на когтях? А на колпаках теперь не красные кресты, а розово-фиолетовые. И вокруг сердечки. — Ты хозяин? — спросил неизвестный художник, сидящий рядом. — Да, — краткость - сестра таланта. Так думал Джинни, но было ли это правдой? — Значит я добавил в твой мир чуточку своего. Как думаешь, стало лучше? — Вполне, — нет, Хëнджин, краткость в твоём случае - это ещё один неизлечимый диагноз. — Рад слышать, — сказал мальчик и улыбнулся. — Я Феликс, внёсший в твой мир горбатых птичек много разноцветных фломастеров. — Ненавижу этих птиц. — А зря, коршун - символ неба. «Мне туда и светит» — промелькнула мысль в темной голове Хвана. — Знаешь, мне нужно на автобус, оставь лист себе, — проговорил Джинни, уходя в автобус. Парень надеялся, что маленькое недоразумение, в лице Феликса, останется ждать свой маршрут. Но, по счастливому стечению обстоятельств или великому проклятию, мальчик сел вместе с Джинни в одно транспортное средство. Они ехали под рассуждения Феликса о небесных птицах. Удивительно, что он не затрагивал тему написанного на листке текста. Хëнджин мысленно благодарил его за это. Хоть что-то радовало в сегодняшнем дне, помимо чужой белой футболки с целой историей. Проехали они путь быстро. Хван постоянно пялился в окно, стараясь высмотреть что-то интересное под монотонный шум в лице Феликса. — Когда люди болеют, они должны быть не одни, — говорил мальчик. — Ведь становится так легко на душе от поддержки, что даже кости вмиг срастаются и синяки растворяются. Когда два парня остановились у дверей, до боли знакомой одному и новой для второго, больницы, Джинни хотел попрощаться и уйти на бесполезные обследования, которые так ненавидел. Но он стоял, приросший к земле, и не дышал. Корни деревьев, что стояли неподалеку от мальчиков, будто обвили кроссовки Хвана и цепкой хваткой не позволяли сдвинуться с места. Хёнджина держало незыблемое ощущение спокойствия. Будто он не проехался на автобусе, а съездил отдохнуть на одинокий остров. Феликс стоял рядом и размеренно вдыхал летний воздух полной грудью. Его совершенно не пугало здание впереди, наоборот, чем-то завораживало. Обоим парнями неожиданно стало крайне спокойно. Будто их окружала защитная плёнка из малинового варенья, — Хëнджин подумал о такого вида защите лишь из-за мальчика рядом, — оберегающая от всех проблем и серых дней. Атмосфера рвалась разодрать серые будни, она была бережно склеена из страниц сказок, списков продуктов для салата и разворотов газет. Она напоминала прошлое. Здоровое прошлое, которое уже далеко. Феликс, что стоял рядом, излучал что-то сказочное, как фиолетовое солнце или ягодный суп, но такое родное и тёплое. Маленький Ликс напомнил Хëнджину спокойствие. Он перенёс его в другой мир, изменив настоящий до неузнаваемости. Боязнь запустить воздух в свой организм неспроста. Парень не хотел рассеивать появившееся ощущение внутри. Не бабочки, не трепет, а сжигающее тепло и приятное спокойствие. Он не хотел, чтобы уходил фантомный запах блинов с утра, новых книг и мятной зубной пасты. Чтобы эти приятные воспоминания заменились вонью от шприцов с таблетками. Если Феликс уйдёт, вместе с ним за ручку пошагают и все воспоминания с видениями. Не хотелось уходить от ощущений. Не хотелось покидать лесного эльфа с острыми ушами. — Они тебе не помогают, поэтому ты их не любишь? — поинтересовался задумчивый Ликс. — Я бы на твоём месте тоже не любил таких людей. — Может быть и поэтому, — чудесным образом тихо отозвался Джинни, укутанный в шерстяную атмосферу прошлой жизни. — Хочешь, я тебя вылечу? Хëнджина резким и быстрым ударом по голове вернули на землю. — Что? — Я уверен, что знаю чудодейственное средство, которое поставит на ноги любого. Даже сломанные крылья бабочек лечит. — Я не бабочка. — Да, но я же сказал, чудодейственная терапия. — Ты мне пытаешься что-то продать? Феликс изменился в лице и повернулся всем корпусом к своему новому знакомому. В его рюкзаке звякнул металл, а на лице сверкнуло недовольство. — Не продать, а подарить. Хочу тебя вылечить, даже больше, чем потрогать за руки, — стал говорить эльф, заглядывая в глаза мальчика. — Я Хëнджин, — наконец сказал Хван и повернулся к веснушчатому парню. — Если ты хочешь занять место врачей в моей жизни, то добро пожаловать. — Приятно, что ты доверяешь мне больше, чем тем, кто давал клятву врача. — Клятвы дают только люди, что хотят заполучить доверие запрещёнными способами. Хван Хëнджин, что до этой минуты походил на обычного полумертвого пациента хосписа, постоянно поправлявшего съезжавший бинт с руки, теперь успокоился. А мальчик в красках лучился от счастья, придумывая где бы провести свою терапию. В руках эльф до сих пор таскал лист из дневника и периодически заглядывал в него, будто мысленно подтверждая что-то из записей или рисунков. Он не хотел убирать тот в рюкзак, боясь потерять такой ценный артефакт. Они шли по незнакомым тротуарам и дворам. Джинни редко выходил из дома и практически не гулял, тем более, где-то дальше своего района. Поэтому, рассматривая местность через защитную призму малинового варенья, парень внутренне восхищался своим подвигом. Он нашел силы познакомиться с новым человеком и смог выйти на прогулку. Старенькие качели и карусели пустовали. В таких дворах будто угасла жизнь или тихонько уснула, сделав перерыв в бесконечной погоне. Там магическая атмосфера начинала потихоньку растворяться, поэтому Феликс с Хëнджином покидали их быстрыми шагами наперерез улицы. В один момент новый доктор Хвана остановился и осмотрелся. Он нашёл то, что искал. Взяв за руку нового знакомого, Ликс усадил того на лавочку и сам сел рядом. Расстегивая светлый рюкзак с бесконечным количеством значков, брелоков и нашивок, парень с веснушками выудил из тёмных недр хранилища розовый термос с ромашками и две железные раскладные кружки. Когда в стаканы полилась жидкость желтовато-зелёного цвета, испуская пар с приятным запахом трав вперемешку с цветами и косточками черешни, Хёнджин притаился, увидев что-то особенное внутри чая. Возможно, детство. После небольшого ритуала, на деревянную лавку высыпались леденцы в ярких шуршащих фантиках с разнообразными сочетаниями вкусов. — Назовём это: «Терапия лиственного чая», — торжественно произнёс зачинщик чаепития. — Вау, — всё, что смог выдавить из себя Хëнджин. Он первый день общается с незнакомым мальчиком, немногословность не смеет раствориться за одну поездку на автобусе, пусть и магическую. — Спасибо, Феликс. — Всегда пожалуйста, вылеченный Джинни. Они пили чай в полной тишине. Нет, Феликс иногда вставлял какие-то фразы, мол, вкусный ли чай или нужны ещё леденцы, но в остальном гробовая тишина, никого не смущающая. Хван поглощал чай жадными глотками. Ему казалось, что он вправду его исцеляет. Хоть душу, если не органы. Парень закидывал в рот леденцы один за одним, учитывая то, что чай приторный. Ему нравилось чувствовать вкус сладостей, а не горечь таблеток. Рядом сидящий эльф наслаждался своим лечением несуществующего диагноза, ибо существующие вылечить уже не получится. Леденцы убывали, чай становился только горячее и ядренее, но это не делало его невкусным. Атмосфера спокойствия начинает рассыпаться ровно в тот момент, когда в радиусе 10 метров появляется ещё один мальчик. На вид ему было не больше 14 лет. Он смущённо подошёл к Феликсу и стал спрашивать что-то. Что спрашивал незнакомец, Джинни не слышал, ибо его разум заполонил туман и смятение. Испугался, не ожидал резкого вторжения в уютный мир терапии. Защитная реакция, заложенная генетически, работала на ура. И если бы Хëнджин не сидел с чужой кружкой в руках, где был кипяток с листьями, и леденцами во рту, то обязательно был бы уже на серой остановке. Стена из малинового варенья испарилась. Атмосфера ускользнула и потерялась. Осталось лишь чувство незавершенности и гниющая пустота. От неё разило знакомым одиночеством, что подкрадывалось сзади с улыбкой чеширского кота. Чай кончился, железная ёмкость вернулась обратно к хозяину, а леденцы были спрятаны обратно в темноту рюкзака. — Джинни, мне нужно уйти, — сказал Феликс, что был раздосадован. — Хорошо, — снова хладный тон и краткость. — Вот, это тебе напоминание о том, что ты побывал в моём мире. До скорых! Ликс отдал Хвану в руки лист из тетрадки, махнул рукой на прощание, забирая остатки тепла с собой, и они с незнакомым мальчиком медленно пошли в сторону больницы. Когда дополнительный листок, продлевающий жизнь, оказался в руках у хозяина, то Хван заметил, что там были подчёркнуты слова: «...Глубокие рубцы на ветках дерева, что оставляют люди в знак верности...» И дописана мысль эльфа: «...Выглядят хорошо, если они по любви и из них не сочится вино...» Хëнджин мысленно ударил себя по бинту на руке и заплакал. Но всё это мысленно, в реальности же он просто сидел и прожигал взглядом лист лучше любой зажигалки. Спустя пару минут детального анализа изменений собственных каракулей, он заметил внизу подпись мелкими буквами: «В 8 утра у книжного магазина, что недалеко от остановки. Феликс» Вот, что мысленно подтверждал эльф — правильность собственных действий, а не суицидальных мыслей. Оторвавшись от разноцветного безобразия, Джинни заметил, что остался во дворе совсем один. Быстрым шагом Хван добирался до дома вечером, без автобуса и цветной остановки, в один из июньских дней. Именно в эту случайную встречу началась история конца дневника и окончание жизни целого мира…