Самоубийство можно перенести на завтра

Бегите. Бегите. Так быстро, чтобы силуэты практически полностью стирались. Вдоль дороги, куда-то далеко. Туда, где мы все побываем в обязательном порядке. Также скоро бежало время, как бежали парни в старый домик в чаще. Настолько быстро, что дни летели незаметно, как летел Джисон из деревянных стен. Страшно. Особенно, когда у твоего близкого друга вскрыты вены, где кровь мешалась с железом и ржавчиной. Больно и слезливо. Близилось Рождество. Радостная пора, когда все дарят друг другу подарки, проводят время с любимыми, едят фаршированную утку и смотрят комедии. В этом году оно не могло пройти также. Атмосферы не существовало больше. Только пустота с тишиной и далёким криком о помощи. От кого только? Непонятно. Старая компания практически перестала собираться. Чанбин безвылазно сидел дома, не мог ни на чем сосредоточиться, кроме изучения нумизматики. Чан же всё время проводил на работе. Устроился, чтобы обеспечивать себя с Бинни не только на деньги, что шлют родители из Австралии. Почти не появляется дома, утопая в цифрах и грязных деньгах. Джисон с Чонином пытались окончить школу. Настолько, насколько это возможно в мертвой атмосфере. Она неприятно пахла и заражала окружающих. Уже весь класс Яна был похож на дементоров. Слонялись туда-сюда без лица и раздавали окружающим поддельные улыбки, словно бесполезные карточки или использованные билетики на аттракционы. Минхо тащил на себе этих двух школьников. Старался вытащить из омута смерти, что гуляла между их домами день ото дня. Отгонял её дубовой веткой и чесночными зубчиками. Она, конечно, не уходила. Но Ли так было спокойнее. Даже спокойнее, чем с пистолетом под правым ухом. Сынмин же сидел в наушниках каждый день и слушал свой плейлист для смерти. Листал песни, как маленькие витражные осколки. От стресса сердце крошилось быстрее обычного. Оно распадалось, оставляя после себя мелкую стеклянную труху и кусачие кусочки разноцветных ножиков. Раз песня. Два песня. Три песня. Все вечера сливались в один бесконечный, маслянистый клок времени. От него не спастись заначкой из Хаяо Миядзаки или банковской ячейкой. Это что-то невидимое, ускользающее из рук и болючее. Часто режется, тычет в рёбра чем-то холодным и острым. Чужими костями, кажется. Особенно по вечерам. Обожает эта сущность вечера и плейлисты для своей подруги. А ещё больше любит больного Кима. Жаждет потрогать оголённые нервы, поиграть с ними, посрывать парочку в свою коллекцию. Ждёт, когда сможет достать осколки чужого сердца из желудка и порыться в печени, в поисках искры для костра. Но зря старается, всё чистое и пустое. Как больница, как морг, как чистилище. Компания не забывала. Жила с этой грязно-маслянистой сущностью. Потихоньку то ли погибала окончательно, то ли выбиралась наружу. По состоянию понятно не было. Собирались они крайне редко, но перед Рождеством решили найти время и жизни в себе, чтобы отметить его спокойно. Как сказал Джисон: — Проведём его так, будто они с нами. Они пытались скрепить маленькие звенья нервной системы воедино, чтобы придумать минимальную радость для праздника. — Может поиграем в Тайного Санту? — предложил Чан. — Идея нормальная, — тяжело вздохнул Чанбин и уткнулся рукой в щеку. Эти парни были самые пустые. Самый взрослый «папа» терзал себя, испытывал глубокую вину. Не смог уберечь, не пришёл, не остановил. Он знал, но не смог предотвратить то, что обязательно должно было случиться — парное самоубийство. У него постоянно болела голова. Трещала по швам, пробивая череп периодически. Даже приходилось иногда пить кальций, чтоб костная ткань срасталась правильно. Чанбин не любил страдать открыто. Но тут по-другому бы и не вышло. Стоя на совместных похоронах он физически ощущал, как рушится мир вокруг церкви и крошатся последние нервы. В тот день он не сдержался. Сорвался с места и убежал в лес, где его потом искали несколько дней. Все извелись, думая, что потеряли 3-го друга. Но парень вернулся. Немного грязный, с порванной футболкой и новыми костями. Были похожи на заячьи. Чанбин ничего не сказал, лишь громко шмыгнул носом и расплакался на пороге квартиры Чана, говоря, что он виноват. Не смог спасти, лишь промолчал. И Банчан его в этом очень хорошо понимал. — Тянем бумажки, — сказал Минхо практически безжизненно. — Чье имя, тому и подарок. Прошло чуть меньше полугода, но их жизни не собирались возвращаться на круги своя. Ад он и в Африке ад. Жизнь перевернулась и стремительно ушла под землю. В царство пепла, красных тяжёлых скал и песочных замков грешников. Где во всех комнатах был пол из кипятка, стены с шипами и каждые 6 минут стреляли ядовитые стрелы, а двери разблокировались один раз в день на 13 секунд. — Только вслух имена не произносим, — уточнил Джисон без особого энтузиазма. Он единственный, кто хоть как-то старался держаться первое время. Но через месяц и он сдался, когда Минхо нашёл его на кафеле в ванной. В квартире, куда доступа у Хана не было. Но напуганному подростку была не страшна физическая боль и 4-й этаж. Его съедал собственный рот и мозг, рвали руки и били ноги. Он убивал себя, громко плакал, разбивая голову об холодную мёртвую плитку. Крови так и не добился. Ли в тот день тоже плакал навзрыд, вытирая слезы своей любимой кофтой, что промокла насквозь. Они спали в обнимку и весь следующий день тоже лежали вместе. У обоих парней не хватало духу отпустить друг друга, ведь тогда они бы разделили одну жизненную энергию на двоих и из-за дефицита, не совместимого с жизнью, умерли. — Эй! Кто написал на бумажке «собака»? — возмутился Чонин. Нинни с Минни всё также проводили много времени вместе. Даже больше, чем раньше. Они дышали друг другом, ощущая на молекулярном уровне изменения в поведении, характере, настроении. Это пугало. Выглядело, как одержимость. Но, на самом деле, они просто не могли найти зацеп, чтобы не утонуть. Плавать в таком океане никто не умеет. Нужны вспомогательные балласты. Они справлялись со всем этим вместе. На пару делали уроки Чонина, и разбирали билеты Сынмина. Старались жить на совместных ночевках и умирать одинокими ночами. Плакать как можно меньше, ведь выплакали всю боль за первый месяц общего траура. Болело и болит. Просто не на весь мир, а для себя. Для ребят и родителей. Но не болит для одноклассников, прохожих, продавцов в магазине. Так решили не сами мальчики. Просто они поняли. Всем абсолютно плевать на их горе. — Ну всё, распределили, — выдохнул Ким. — До Рождества, получается. — Получается, — сказал Чан. — Спасибо, что зашли. Все молча кивнули. Говорить совсем не осталось сил. Только кивать, моргать и передвигать ноги. Одну за одной, чтоб точно не упасть. Через пару дней, — после общего сбора в доме Чана и Бинни, — Минхо и Сынмин встретились, чтобы купить подарки. Но перед этим требовалось съездить в больницу, чтобы узнать конкретные сроки. Ким знал, что умрёт. Все вокруг знали о его кончине, поэтому немного трепетнее к нему относились. Каждый месяц нужно было проходить небольшое обследование, чтобы корректировать сроки смерти. Он это не любил, но не так сильно, как Хëнджин когда-то. Лишь бесило долгое биение сердца на аппарате жизнеобеспечения. И немного назойливый врач, которого раздражало одно только присутствие Минни в его личном пространстве. Вторжение в ауру ощущалось шипами под кожей. Ким прошёлся по всем кабинетам вдоль небольшого коридора. Кардиограмма, невролог, ЭКГ и зачем-то окулист. Странно, что в этот раз пришлось посетить и его. Наверное, мистер Со пытался отсрочить появление мальчика. Но не получилось, ведь он уже стоял перед ним с каменным лицом и в одном наушнике. — Выключи музыку, — сказал мужчина. В отличие от мистера Чхве, что лечил Хëнджина, — и умер вслед за ним, где-то спустя месяц, — мистер Со был злым. Ненастоящий врач, а лишь оболочка. Такие бесили Хвана и совершенно не волновали Кима. Он всегда думал, что эти просто подделки. И какая разница, кто тебя лечит, когда всё равно умрёшь? — Не хочу, с ней спокойнее. — Ты самый отвратительный пациент, — съязвил мужчина. — А вам привет от Чанбина, — он всё также стоял на месте, только его брови спустились к переносице. — Вы самый отвратительный отец. — Закрой рот! — крикнул мужчина. — Ты здесь, чтобы узнать, через сколько тебе подыхать, а не читать морали о семейной жизни. Сел и слушай. — Я постою. Он делал это из принципа. Из большой обиды брошенного мальчика, что часто вспоминал своих родителей. А они его нет. Мистер Со был отцом Бинни, ненастоящим врачом и плохим человеком. Поэтому его сын живёт сейчас со случайным мальчиком из парка и ни о чем не жалеет. В отличие от него самого. Врач тяжело вздохнул и до боли зажмурился. Пытался прогнать наваждение и образ Кима. Ненавидел лечить сердечников, но был кардиологом и терапевтом. То ли выбора не было, то ли он просто был сделан кем-то другим. Мужчина протяжно выдохнул и низким голос произнёс: — Около двух лет, твоё сердце ещё не настолько сильно износилось, — он прервался на зажигание сигареты. — Но не исключена смерть от резкой остановки сердца. У тебя клапанный порок сердца. Неожиданный конец — самое безболезненное завершение жизни для тебя. Мальчик немного помолчал. Он ожидал услышать цифры меньше. Но раз есть столько времени, можно насладиться жизнью сполна. Признаться в любви Чонину, обнять всех своих друзей и сходить на могилы к Феликсу с Хëнджином. Времени навалом, дел куча. — Курить вредно, — сказал Ким. — Счастливого дня смерти. После этого он вышел из кабинета, забрал Ли и счастливый вышел из больницы. Парни обсуждали поход ко врачу. В окно был слышен отборный мат и громкая ругань. То ли на мальчика, то ли на самого себя. Но Минхо и Минни громко смеялись, пока шли до торгового центра. Смеялись с отца Чанбина и того, что осталось целых 2 года. Время пожить есть. Поэтому для Сынмина Рождество стало отличной возможностью, чтобы признаться в любви перед собственной смертью. Грех не воспользоваться. Особенно, когда они с Минхо несколько часов ходили по всем магазинам в поисках подарков. Ли выпала возможность одарить Чана. Порадовать «папу» на семейный праздник было чем-то само собой разумеющимся. Ким же дарил своё сердце и живой подарок Яну. Когда парни уже сидели дома у Минни и запаковывали подарки, Минхо неожиданно спросил: — Ты собираешься привязать к нему записку? — Ну да. — Так это всё твоё признание? — он поднял брови в безмолвном удивлении. Сынмин не понял его удивления. А Ли всё смотрел, словно на призрака и молча моргал. Видел ту сущность в отражении зрачков. — Да, по-другому не получится, — ответил Ким, что был не особо заинтересован в разговоре. — Почему? — Потому что я не хочу. Разговор был логически завершён. Это почувствовали оба мальчика и, кажется, соседи с нижнего этажа. На пол упало обессиленное тело парня с разбитым сердцем. Он дышал ровно, словно к чему-то готовился. Пытался сосредоточиться и на выдохе сказал: — Я устал, тебе пора домой. Минхо даже приоткрыл рот от удивления. Сынмин был сам не свой. Может, он что-то чувствовал или видел, боялся, что ошибается. Но в глазах читалось, что промаха быть не может. Ким к чему-то готов. На полу звенели разноцветные стеклышки. Мальчик всё ещё ждал, пока его друг наконец выйдет из комнаты. А после ретируется из квартиры. Дышал всё так же ровно, почти не моргал. — Иди, пожалуйста, мне стоит отдохнуть. — Уйду, только твой подарок заберу себе на время. А то твой брат не выдержит. Он прикрыл глаза. Его веки не дрожали, ресницы слегка колыхались от мерного дыхания. Болел и чувствовал присутствие чего-то чужого. Просил уйти, но ничего не менялось. Даже после ухода Минхо ничего не случилось. Кто-то стоял в дальнем углу комнаты и тихо скребся. Царапал стены длинными ногтями, ломал ногтевые пластины, грыз их, шептал латинские небылицы. Открывал врата для своей подруги.

***

Чонин радовался наступлению зимы лишь глубоко в душе. Разводил костёр, тушил его снежками и громко смеялся. Но лишь в душе и воспоминаниях. Ждал Рождество, как не ждал дня рождения. Надеялся, что оно обязательно что-то изменит. Принесёт новые подарки, друзей, любовь. Именно поэтому Ян думал о Сынмине, что тоже выпал ему в тайном Санте. Мальчик любил своего друга. Так, как любят эльфов и ночь. По-настоящему, искренне, долго. Он всегда видел в нём целую галактику, в его глазах отражение Млечного Пути, а в улыбке Андромеду. Но ему было страшно. Ким никогда не проявлял открытых знаков внимания и заинтересованности. Верхом доверия было получение одного наушника, а что уж говорить о чувствах. Нинни боялся и молчал лишь потому, что не видел ответных чувств. В глубоких зрачках блестело его лицо, но без сердец. Хотя, у него и своего не было, что уж говорить о чужих. Но, размышляя над подарком и своими чувствами, мальчик встал на кровать ногами, немного провалившись в пучину матраса, и громко сказал: — Ким Сынмин — моя первая любовь, а это значит, что можно совершить ошибку! В его комнату вошла мама и сказала быть потише. Тогда мальчик лёг обратно и позвонил Джисону. — Чего звонишь? — спросил он сонным голосом. — Давай закажем Сынмину футболку "Вайвернс"? — спросил улыбающийся Нинни. — Ого, — его голос пободрел. — Что случилось? — На Рождество я признаюсь ему в любви. Но лучше это сделать с футболкой его любимой бейсбольной команды. — Разумно, — заметил Хан, что уже совсем проснулся. — Открывай сайт. Мальчики сидели пол ночи, чтобы успеть купить драгоценную футболку бейсбольного клуба. Ким обожал его с отцом. Пока тот ещё был жив. Спустя несколько дней, когда вещь уже лежала на его кровати, он долго думал, как лучше будет признаться в чувствах Минни. Он взял ножницы, вырезал небольшой кусочек бумажки, написал признание и прикрепил к бирке. Выглядело стильно, будто, сам "Вайвернс" и признается в чувствах мальчику с разбитым сердцем. Но нет, это всего лишь Ян Чонин, чьи чувства для Кима были важнее всего. Даже важнее, чем чувства его бейсбольной команды. С довольным лицом, с которого не сходила улыбка, он лёг спать. Ему снились какие-то барашки, что прыгали с планеты на планету. А в конце своего сна он увидел одну повешенную овцу, а другую забитую до смерти. Он проснулся в холодном поту от того, что телефон разрывался. Кто-то настойчиво звонил с утра пораньше и не смел отступать. Как завещали рыцари. — Доброе утро, — сказал хрипло Ян. — Доброе, — ответил Минхо. — Я знаю, что Рождество завтра, но мне нужно тебе кое-что отдать сегодня. Мысленно Нинни выругался и упал лицом в подушку, провалившись сквозь неё и вывалившись чудесным образом к соседям через пол. Но в трубку лишь невнятно согласился и стал писать Сынмину. Тот не отвечал. «Не удивительно, больно рано», — подумал Чонин и лёг обратно. Проснулся он уже ближе к вечеру, когда его будил Ли. Парень выглядел расстроенным и убитым. Будто его только что откопали из-под земли. Может, так оно и было. Ян уже ни в чем не был уверен наверняка. Минхо, увидев, что его друг проснулся, спокойно сел на кровать и потянул руки к полу. Уже через пару минут комнату разрезал истошный лай маленького щенка. Малыш был рад найти своего хозяина, он сразу почувствовал, что именно для него был куплен. — Это тебе, — сказал Ли. — От Сынмина. Нинни радостно засмеялся рассматривая собаку. Тот всё ластился, лез обниматься и лизал довольные тонкие губы мальчика. Они друг другу сразу понравились. — А где сам Сынмин? Молчание. Тяжелое, как свалившаяся на голову многоэтажка. Или как целый небосвод, что приходится держать руками. Ныло где-то под рёбрами. Минхо не откапывали. Нет-нет, не похоже. Он ещё немного помолчал, а после ровным голосом констатировал факт: — Ещё одно сердце разбилось, Нинни, третье солнце потухло. Звуки бьющегося стекла не нравились Яну ещё с детства. Он часто слышал, как разбивались окна в соседних домах. После этого обязательно шёл истошный вопль женщины и громкие возгласы мужчины. Или смех детей. Но не тишина. Её не было никогда, ведь все знали, что если она наступит. Значит кто-то разбился. В комнате было тихо. Никто не говорил. Все молчали. Даже город притаился, словно выжидая. Пытается поймать кого-то. Но он сам очередная жертва грязного маслянистого клока времени. Всё заново. Все полгода восстановления исчезли. Испарились, как кровь из носа на жаре. Пропали, как дети в лесах по всему миру. Уничтожились, как рукописи неизвестного писателя. Его больше нет. Ничего больше нет. Чонин не плакал при Минхо. Он сам ушёл через пару минут, после своих последних слов. Комната опустела. Маленький Ян посмотрел на щенка. Тот во все свои огромные глазищи смотрел на него с огромным сожалением. В уголках глаз даже собрались слезы. Нинни хотел также, но пока не мог. Тогда щенок начал задевать собственный ошейник лапой, на котором вместо имени весела записка. Ян развернул бумажку и прочитал последние слова, что писал, Сынмин тогда: «Дорогой Чонин, всегда помни, что каждый день — это драгоценность, о которой мечтали недожившие до этого дня люди. Не трать время впустую. Люблю тебя, Нинни. Твой Минни» После этого тишина тоже исчезла, как и весь мир. Вокруг появилось белое полотно, что можно разукрашивать, как захочется, но не нужно. Всё потеряло смысл. Вокруг пустота и только Чонин с щенком рыдал на своей кровати. Он кричал от моральной боли, что ощущал физически. Мальчик обнял собаку и плакал всю ночь. К утру щенок уже привык к тому, что его зовут Минни. Так его и звали после этой ночи. С тяжёлым, но рабочим сердцем Нинни жил всю зиму. На Рождество он не выходил из комнаты, обнимая футболку "Вайвернс" и щенка Сынмина. После этого ходил лишь в школу. Не виделся с друзьями, их родителями, да даже со своими. Лишь только когда выходил поесть. Ему ничего не было нужно. Люди вокруг потеряли лица. Они с них свалились, словно маски. А под ними пустота. У мира вокруг были тусклые оттенки, словно всë рисовал больной шизофренией человек. Смазано, резко и грязно. Всю зиму и часть весны мальчик не выходил из дома. Закрыл от внешнего мира и себя самого. На похороны Кима он не пришёл, хотя Чан звал, говоря, что Сынмин этого бы хотел. Но Чонин прекрасно знал, что это неправда. Он никогда не хотел бы, чтобы его любимый человек видел его гроб. Они обещали не появляться на похоронах друг друга. Ян сдержал общение. Ким тоже. Он часто плакал, рассматривая их совместные фотографии. Из-за смерти Минни он вспоминал также и Хëнджина с Феликсом, ведь теперь они там вместе. В один из дней февраля, перед своим днём рождения, Чонин писал Минхо о том, что планирует совершить самоубийство. После этого Ли пришёл к нему домой и поселился там на 3 дня. Всё это время они молча смотрели друг друга, не видя ничего. Ели, пили, занимались своими делами. Минхо был балластом, как Сынмин, только по-другому. Без Кима всё было по-другому. И это тоже. Когда последний снег окончательно сошёл, Ян вышел на улицу. Он крепко держал поводок Минни, чтобы не отпустить. Мальчику не хотелось терять и его. В этом месте царила особенная атмосфера. Смерти тут не было. Зато были горе, потеря, печаль, вина, страдания, боль и бутылки соджу. Пахло горелым воском и тухлыми венками. На кладбище всегда так. — Привет, — произнёс Чонин, пытаясь сохранить сердце в груди, что так и просилось раздробить рёбра и вылететь наружу. Ему никто не ответил. Одинокое надгробие стояло молча. Только дата и имя говорили. Отвечали. Просили о помощи и пощаде. Нинни всё слышал и от этого шмыгнул носом. Мальчику пришлось помогать головой, чтобы сбросить наваждение и истерику. В рюкзаке ютилась футболка. Он достал её и накинул на надгробие, предварительно оторвав бирку. — Я обещал прочитать. Он немного помедлил, сглотнув колющийся ком в горле. Больно, но терпимо. Не так режет, как осколки витражных стёкол. — Дорогой Минни. Тут резко начал гавкать пёс. Он откликнулся на чужое имя, узнав в нем своё имя. — Нет, малыш, смотри, он тоже Минни, — Чонин указал на надгробие с именем человека, что лежал там. Собака подошла к плите и легла рядом, тихонько поскуливая. — Дорого Минни, я всё время думал, что ты никогда не обратишь на меня даже капельку внимания, но ты со мной подружился. Стал таким близким. И с первого дня, как только мы стали друзьями, я тебя обожаю. Ты лучший Ким Сынмин из класса старше, ходящий вечно с наушниками в ушах, вечно стесняющийся своей улыбки. Я мечтаю о том, чтобы ты всегда был со мной. Люблю. Нинни. Слезы подкатили неожиданно. Мальчик склонил голову и провёл ладонями по щекам. Они сразу же стали мокрыми и солёными, как океан. Внутри бушевали ураганы и бури. Ноет, всё ещё ноет. — Мне так плохо без тебя, Минни, — говорил Ян хриплым от слез голосом. — Я пытался прийти к тебе, но нет. Минхо решил, что мне нужно жить дальше. Но я без тебя не сильно хочу. Он пришёл ко мне в тот день и сказал, что я должен жить ради тебя, ты бы этого хотел. А я хочу к тебе. Он упёрся лбом в надгробие и тихонько плакал. Мальчик выл и гладил камень, где была некрасивая гравировка: «지구는 아래로 김승엄» — Выглядит не очень, — сказал Хëнджин, крутя головой и пытаясь рассмотреть надпись получше. — Почему так категорично, Джинни? — спросил Феликс. — По-моему симпатично. — Надгробие, Ликси, это надгробие, поэтому и не симпатично, — парировал Хван. — Хватит, — сказал Сынмин. У него тоже текли слезы, он утирал их и пытался успокоиться, но не мог. Видя перед собой любимого человека, что плакал и обнимал его могилу, он не мог прекратить. Это рвалось наружу само. Ликс и Джинни стояли держась за руки. Они смотрели молча, будто жалея обоих. Наверное, так оно и было. — Ты рад, что он не пошёл за тобой? — поинтересовался Феликс. — Это лучше, чем если бы он умер, — ответил Ким, смотря вдаль. Там уже отдалялась до боли знакомая фигура маленького мальчика. Он шёл с поводком в руке и опущенной головой. Его силуэт всё больше исчезал вдали, пока совсем не скрылся из виду. Недалеко от Сынмина также лежали и Феликс с Хëнджином, поэтому перед тем, как идти к Минни, мальчик зашёл и к своим друзьям. — Он подарил мне кристалл, — восхитился Хван. — Ого, — ответил Ким. — Доверяет. Чёрный, как у Чана. — А мне принёс мой фолиант, как мило, — заметил Ли и улыбнулся. Мальчики стояли втроём, рассматривая собственные могилы. Для людей жутко, но для духов нормально. Они часто приходили сюда вместе. Просто часами сидели и смотрели на собственные имена. Было плохо, но это лучше, чем наблюдать за живыми. Сразу становилось невыносимо больно. Ощущалось их посещение будто некое предательство. Ушли и не попрощались. А теперь смотрят со стороны и плачут. Единственное духов радовало, что времени теперь было, хоть отбавляй. — Пойдём лучше твой подарок глянем, — предложил Джинни. — Да, точно, я видел там "Вайвернс"! — воскликнул Ликс. — Хорошо-хорошо. Но потом проведаем парней. — О нет, — застонал Хван. — Мы снова будет рыдать до конца дня, да? — Феликс застонал от недовольства. — Ладно, — выдохнул Ким. — Так и быть, сегодня выходной. После этого, три духа: лесной эльф, «сломанный» подросток и парень с разбитым сердцем, — набросились на футболку с разных сторон и рассматривали её. Восхищаясь пошивом и качеством принта. Только Сынмин жалел, что не успел примерить… Ребята не уходили с кладбища по своим внеземным делам, они убегали. Бегите. Бегите. Так быстро, чтобы силуэты практически полностью стирались. Вдоль дороги, куда-то далеко. Туда, где мы все побываем в обязательном порядке.