праздношатающееся лето.

Je vous maudis pour toutes ces nuits Я проклинаю вас за все те ночи, A vous entendre sans vous comprendre Когда я слышу вас, не понимая вас! Vous en oublier même le plaisir Ради неё вы забываете даже о наслаждении, Le seul qui compte, c'est de haïr Единственное, что важно — ненавидеть друг друга!

Осень была холодной и многогранной, как калейдоскоп, сменяющий зелень листвы на голую апатию берёз. Осень была мокрой и совсем безынтересной. Собственно, таким же, точь-в-точь, был Ди, попавший под дождь. Сейчас он унылый и потухший брел по усеянной листьями дорожке, наступая по шнурки в лужи. Вода в ботинках хлюпала, играя странную мелодию. Та Ди не нравилась, но и останавливаться не хотелось. По щеке ползла растекшаяся тушь, словно маленькая мрачная (под стать своему владельцу) змейка. Наушники сломались, и тишина улицы душила, заставляя тошноту подобраться к горлу. Мерзко. Ди никогда не любил осень, особенно первую её половину. Когда вокруг все пестрит красками; размалёванные неизвестным художником листья кружатся в ветреном танце, а дождь… почти не заканчивается, наполняя улицы города свежестью и желанием поскорее добраться до дома. Однако, порой этот пестрящий карнавал вдруг серел, размывался блеклыми пятнами и туманился, упираясь в ярчайший силуэт. Она была слишком… живой что-ли? На фоне мёртвой улицы, погашенной дождём, выделялась ее улыбка и марципановые щеки. А ещё глаза. Живые, сияющие, полные ярких созвездий, в которые хотелось окунуться и утопиться. Потому что в глазах ее не было осени и дождя, только звёздная многогранность, пахнущая летом и ночными посиделками. Веснушки на щеках — россыпь солнечных зайчиков, оставшихся с лета. Яркие маленькие светлячки. Она вся светится. Кажется нереальной и слишком… яркой. Не осенней совсем, но любящей ее. Тощая шея увешена парой сотен шифоновый шарфов разной длины и цветов. Но нежных, как кружевные перчатки на её вечно мерзнувших ладошках. Кокетливо, но очень-очень неумело поправляет барашковые кудряшки и улыбается. ярко-ярко. Затмевая солнечный свет и сотни тысяч прожекторов разом. И на вкус она очень мыльная. Со вкусом жидких динозавриков и вишнёвой жвачки. Праздношатающаяся юность в завитках и чернота на запястье, потому что, смотри, Ди, я тату набила, ты красивый, а это шива! И у него шесть рук, хотя должно быть четыре… — Я все ещё тебе не нравлюсь? Она стоит напротив, мерцая, словно прямо сейчас растворится. Иногда Ди кажется, что он с ума сходит, потому что не может существовать на свете такой… волшебной и светлячковой. — Не нравишься. — кивает, смахивая мокрые волосы с глаз. По ним капельки-алмазы скатываются на щеки, заставляя морщиться от холодка и хотеть жить. Дождь начинается снова, мелкий и частый. Пытается прогнать двух подростков с умершей улицы. Но оба стоят и сжимаются от ледышек, колющих внутренности. И капли-серебрянки увеличиваются и бьют так сильно, что сердце где-то в костяной клетке бьётся. Громко и часто. Как дождик, но отчаянней и больнее. — Почему? — шагает ближе и раскрывает над ними яркое солнышко. Оно всего-лишь крепится железками и цвета не солнечного совсем, тусклое такое, как Ди, но согревает по-настоящему. С этой девушкой волшебно все, но он не хочет это принимать. Не может. — Я знаю, против Дианы у меня шансов нет, она красивая и чудесная, но… может быть я буду в чём-то лучше? Знаешь, я раньше изучала художников и мифологию… и камушки! У них названия милые были, и мне казалось, что они по-настоящему живые! — хватает его за руку, слегка сжимая. Под кружевом пальцев чувствуется пульсация, лёгкие разряды электричества. Учащаются. И в глазах ее загорается ещё штук десять ярчайших звёзд. — как ты… ты живой! Ди больше не хочет идти домой. Но и остаться не может. Он ведь совсем неволшебный, его нельзя сдуть лёгким дуновением майского ветерка, как мимолетное видение; спрятать в кармашек, как светящийся комочек и рассказать как добрую сказку. Ди ведь не светится совсем, он тусклый и мрачный, потому что не умеет смотреть на мир через призму зефирок и значков. Он не настоящий в мире Эф. А она не настоящая в мире Ди. Всё сходится до скрежетания зубов. Сейчас отколется. — Я не заинтересован в Диане. — только и выдаёт, зачарованно глядя в звездное небо глаз. Руки дрожат сухими листьями, а живот скручивает в страшной карусели волшебной безумной яркости. А старая-молодая Эф осторожно выглядывает из цветастого кокона значков и шарфов, скрывающих истинную сущность. Не человеческую — драконью. Истинные ошибки и проблемы. И Ди касается её запястья, обхватывая пальцами кость, обжигаясь цепочками браслетов. Тощая… — Правда? — теперь она сияет розами и свежими вишенками-наклейками на щеках. А сквозь шарфы на юношу смотрит голубой дракончик, улыбается и подмигивает единственным глазом — переводная татуировка. — В тебе тоже. Вопреки мольбам ни одна звездочка в её глазах не гаснет, только улыбка становится предсмертно печальной. Марципановый нос морщится, и она вдруг чихает. Так неожиданно и тихо. Дурацкий летний котенок. — Извини. Аллергия на амброзию. — и снова чихает. В звёздных глазах собираются алмазные капельки, которые тут же скатывается по щекам, пробегая мимо вишенок, куда-то к переводному исчезающему дракончику. — Ты невероятно раздражающая, зачем я тебе вообще? — не сдерживается, знает, ранить эту волшебную нечисть невозможно. Не воспринимают такие существа негатив. — гуляй со своими фриковатыми друзьями. — Не хочу. — пристыженно смотрит в пол, завораживаясь неясностью тусклого асфальта. — С тобой интереснее. Хочется окунуться в раствор формальдегида, чтобы омертветь. Полностью и навсегда. Иначе так просто от светлячков вокруг не избавиться. Расстрелять бы их всех формалиновыми брызгами, пока руки ещё слушаются, чтобы исчезли. Исчезли вместе с их источником. Ди отворачивается. Чешет глаз, разочарованно бормоча о нещадной подруге-судьбе. — Знаешь, моим друзьям не нравится, что я люблю тебя. Она снова смотрит на него сверкая созвездие Северного полушария. Тянется к собственному шарфу и снимает, прикрывая им открытую шею Ди. — Моим тоже. — сдаётся. Оба врут. Друзей у них нет.