Над бездной

Если долго всматриваться в бездну — бездна начнёт всматриваться в тебя. Фридрих Ницше

— Иди сюда… давай, Миха, ну ещё пару шажков до кровати… на меня обопрись… Слышь, только не падай, я ж тебя на руках не донесу, а? Тяжёлый, и ноги длинные… — Ну, длинные… — Горшок удолбанно смеётся, язык заплетается, рука, обнимавшая Князя за плечи, соскальзывает; тот, коротко ругнувшись, подхватывает его под мышки и, протащив ещё чуть-чуть, наконец роняет на кровать. — Вот чего ты сегодня… а? Отстранился… а я ж тебя поцеловать хотел… при всех… и признаться… в микрофон… — Хотел он!.. Ох, Мишка, Мишка… — Князь пытается осуждающе нахмуриться, но вместо этого, не выдержав, улыбается. — Вмазанный, вот и хотел… — Вмазанный… но хотел, может… не только потому, что вмазанный!.. Андрюх, иди сюда, а? Хоть сегодня не побрезгуй удолбанным… брезгуешь ведь иногда, говоришь — давай потом… — Да говорю… прости, Мих… Но не брезгую я тобой, слышишь? Не брезгую никогда. Люблю ж, и такого люблю… — Князь наклоняется к Горшку и целует его медленно и сладко. — Вот… вот люби… — немного неразборчиво бормочет в ответ Горшок, мажет по лицу Князя расфокусированным взглядом и надавливает ладонью ему на затылок, снова втягивая в поцелуй. — Вот и люблю… — Князь вытягивается сверху, целует Горшка глубже, всё так же неспешно. Одновременно зачёсывает ему обеими ладонями волосы со лба. — Ну вот… вот и поцеловал бы при всех… — Горшок мычит в поцелуй, сгибает ногу в колене, пытаясь притереться к бедру Князя. — Хоть раз, хули… — Поцеловал бы… И чё бы потом было, когда прокумарился б ты? Поди, может, и не обрадовался бы, а? А весь народ всё уже растрезвонил бы по свету… Как же имидж суровых панков? — Князь улыбается, скользит пальцем по переносице Горшка, гладит, будто кота. — Я ж не стыжусь, Мих, просто… Оно же только наше… — он легонько проводит пальцами по полуприкрытым векам Михи, под бровями — и снова целует его. — Только… м-м… да лан, Андрюх, чё… прав ты… — Горшок хрипло смеётся, пытается прихватить губами и имеющимися в наличии зубами нижнюю губу Князя. Не сумев, смеётся снова, ловит его руку, втягивает в рот тот палец, которым Андрей гладил его по переносице, облизывает, полуосознанно водит языком. Пытается поймать губами два пальца сразу, снова промахивается. — Ты… ты это… ты не думай… я не совсем в улёте… осознаю всё… просто… ну хотелось всему миру показать… и щас хочется… не миру показать, не… тебя, бля, хочется… — он снова пытается закинуть ногу Князю на бедро, снова соскальзывает — и просто раскидывается на кровати. — Знаю, лежи уж… — Князь снова улыбается, мягко вжимает Горшка в кровать. От неуклюжей михиной ласки теплеет на сердце, а в теле тянет желанием и совершенной невозможностью сердиться. — Буду тебе я… — он стаскивает с Михи футболку — тот пытается помочь, заворочившись и приподнявшись, но толку от этого немного, — потом снимает тяжёлые ботинки, штаны вместе с бельём, ложится, смотрит в лицо. Карие глаза глядят нетрезво, но с такой любовью, а сам Горшок так искренне улыбается, что Андрей коротко прячет лицо у него на плече. Потом снова поднимает голову, тянется, целует, прихватывает нижнюю губу, затем верхнюю, проводит языком по дёснам, чувствуя, как Миха крепче прижимается бедром, бормочет что-то и обнимает, водя тёплой шероховатой рукой по спине. — Видишь… ничего я не брезгую… — Не брезгуешь… м-м… а это… тогда трахни… сегодня ты сверху, ага? Давно не был… м-м-м… поменяться хочу… и всё равно бревном лежу… или не совсем бревном, а?.. — Горшок снова смеётся, ёрзает, хочет раздеть Князя — но вместо этого только тянет его за футболку. — Я не бревно, ну… и тебя… сука, Андрюх, тебя ж пиздец как люблю… — Ага, я так и понял… — Князь улыбается в ответ, мажет Михе губами по подбородку, бросает взгляд вниз. — Ну не совсем бревно, Мих, согласен! Дай я сам, чего уж… — он быстро стягивает с себя одежду, снова ныряет под бок Горшку, ловит губами губы, ладонь ложится на татуировку. — Я ж тебя тоже… тоже люблю, Мих… Несколько поцелуев ложатся поперёк груди, словно запечатлевая эту любовь, её осязаемое воплощение, очерчивают линии татуировки, обходят вокруг соска, прихватывают. Горшок негромко стонет, и его пальцы сжимают затылок Князя, отрывисто массируют, ерошат волосы. Андрей целует горячее, гладит по боку, по бедру, трётся щекой, вдыхает запах пота, кожаной куртки, табака и мыла, а ещё чего-то такого, чем пахнет только Миха, — тёплого, чуть терпкого и уютного. Во что хотелось зарываться с самой юности. Многое переменилось, алкоголь — крепче, появились наркотики и тоже стали чаще, менялась даже музыка, а этот запах всё не исчезал. Хоть иногда различить его за всем остальным сложнее. Но он оставался прежним. Как и любовь. — Миха… Чёрт, Миха… — Андрюха… сука, ты… у меня ж только ты… настоящее… настоящее, па-ан-маешь? — последнее слово едва выговаривается, Горшок прерывисто, со свистом выдыхает от очередной ласки, его рука соскальзывает с загривка Князя на спину, гладит, вжимается между лопаток — с силой, несмотря на удолбанность. Сейчас он вмазан не настолько, чтобы с трудом соображать, что происходит, и хотя мысли слегка путаются и движения не слишком уверенны, ощущения достаточно яркие (иногда под ширкой бывает даже ярче… бля, на это он и повёлся когда-то) и, прокумарившись назавтра, он точно будет всё помнить. Его чуть покачивает, будто кровать — плывущая по лёгким волнам шлюпка, и если закрыть глаза или всмотреться в потолок, можно увидеть калейдоскоп разноцветных узоров, а может, и уводящую в таинственный сказочный лес тропинку, но нет, он не хочет, хочет смотреть на Князя, хочет — Князя… — Ласковый ты… бля, кайф… с тобой кайф… — добавляет он поспешно, словно Андрей может подумать, что сейчас речь идёт не о нём. Князь чувствует, как от ласкающей руки, нажима, отклика возбуждение становится острее, дыхание сбивается, заставляя тоже невнятно застонать. — И с тобой… с тобой тоже кайф… всегда был… Ни ширки не надо, ни вискаря, чтоб запьянеть. Ты тоже настоящее, самое настоящее, что может быть… — Князь приподнимает голову, целует михино запястье, ласкается макушкой о внутренний сгиб локтя. Потом сбегает поцелуями ниже, мажет губами живот, зарывается лицом в пряное тепло в паху, будто в парное сено, несколько раз проводит рукой по члену. Горшок подаётся бёдрами навстречу, неразборчиво выругавшись, и свободной рукой Князь ловит его руку — ту, что придерживает спину, — перехватывает у локтя, гладит плечо. — Не надо… не надо… ничего… — у Горшка заплетается язык, он мотает растрепавшейся головой по подушке, хочет сказать то, что говорил уже не раз, — что не нуждается в ширеве, что не нарк, что скоро завяжет, что ему вообще не надо завязывать… Но слов получается слишком много, и они лишние, вязнут, не идут на язык. Похуй… — Тебя надо… — громко, хрипло, почти отчётливо выговаривает он, ёрзает на кровати, подставляясь Князю, его ласкающим губам и руке. — Тебя только, слышь? Вот… вот ты во мне… в душе, в сердце… вот, значит, и весь в меня иди… — на волнах кайфа кажется, что он сказал что-то пиздец весёлое и остроумное, и с его губ срывается смех, тут же сменяющийся сладким, нетерпеливым стоном. — И пойду, — Князь щекочет его кожу улыбкой, снова целует, ласкает рукой, дразня. — Обожди только чуток… Хочется ещё, ещё целовать, ещё обозначить губами линию, где бедро соединяется с пахом, мимолётно пробежаться кончиком языка по горячей плоти, услышать новый стон. Горшок вжимает его голову в себя плотнее, но вскоре тянет за плечо вверх. И Князь подчиняется, вытягивается на его теле, тут же оказываясь в крепких, несмотря на принятое, объятиях, легко трётся пахом о пах. — Сейчас я… Не буду больше мучить… Несколько движений, чтобы достать из тумбочки смазку, выдавить на пальцы. Миха смотрит ему в глаза, чуть расфокусированно, но внимательно. Сам приподнимает бёдра, коротко целует Князя в плечо, и тот скользит пальцами между ягодиц, потирает, аккуратно проталкивает один внутрь, тихонько лаская по кругу. — Да-а-а… — проникновение приятно, настолько приятно, что Горшок откидывает голову — тут же пожалев об этом, потому что на какую-то долю секунды потолок начинает опасно кружиться, грозя утянуть вихрем. В другой бы раз — с радостью, но сейчас — чёрта с два… Нет, лучше смотреть на Князя. Лучше всегда смотреть на него. Только на него. — На тебя одного смотреть хочу… тебя… одного… Андрюх… бля, да… — непроизвольное движение бёдер заставляет пальцы Князя — он уже добавил второй — погрузиться глубже, и от этого вырывается короткий стон. Горшок снова кладёт руку Андрею на голову, соскальзывает ладонью на плечо, сжимает его, впиваясь неровно обстриженными ногтями. — Люблю… люблю же… — Вот и смотри… я ж тоже тебя люблю… единственный… всегда был единственным… — Князь целует Горшка куда-то под ключицей, сбегает губами по рёбрам, аккуратно растягивает пальцами, чуть потрахивая. Миха отрывисто и ласково ерошит его волосы, и в груди снова тянет щемящей нежностью. Уберечь бы от всего дурного, любить как сейчас, быть для Михи единственным наркотиком… Он высказывает из вздрогнувшего тела, подхватывает под бёдра, притирается между ними. Горшок снова прижимает его к себе, ловит губами губы, мажет по носу. — Готов? Готов, Мих?.. Хочу тебя… — Ага… ага, давай… и я хочу… всё время хочу… — Горшок смотрит слегка расфокусированным, но всё равно жадным взглядом, широко улыбается — не замечая, что из угла открытого рта тянется по подбородку прозрачная нитка слюны. — Давай, иди сюда… в меня… — всё ещё не замечая слюну, он сжимает плечи Князя — пальцы остаются сильными, несмотря на вмазанность, — слегка поглаживает и тянет его на себя. Князь гладит михино лицо, такое родное, уже привычно — не вполне трезвое, но сегодня намного лучше, чем в иные дни. Целует сбежавшую струйку слюны, стирает пальцем то, что размазалось, — как можно незаметнее и ненавязчивее. Горшок смотрит на него недоумённо, хмурится. Князь улыбается. — Всё хорошо. Иди ко мне… хороший… — и, не давая Михе сообразить большее, он плавно толкается внутрь. — М-м… — Горшок смутно понимает, что, кажется, обслюнявился, но ничего, главное, Князю не противно, не скривился, не отвернулся. — А, бля, да… — его заполняет приятной теснотой, становится горячо и сладко, снова норовит закружиться и утянуть потолок. — Андрюх… смотри на меня, а?.. Не пускай… чуток отъезжаю… но я здесь, здесь, иди ближе… — его ладони скользят по спине Князя, смещаются на ягодицы и надавливают, сильнее вжимая в себя. — Не отпущу, никуда не отпущу… — Андрей просовывает ладони под спину Горшка, держит, прижимает к себе плотнее. — Держись за меня. Вот так. А я уж тебя не выпущу, пригляжу за тобой… — он снова целует Миху в губы, в переносицу, слегка ёрзает, устраиваясь удобнее, давая привыкнуть. Потом делает на пробу лёгкий толчок, ещё, еще… — Да… а, бля, так… — иногда под кайфом ощущения бывают острее, но сейчас они самую чуточку приглушены; Горшку это не нравится, и он ёрзает, добавляя себе толику боли — сейчас тоже приглушённой и оттого пиздец сладкой. Но больше сладко оттого, что он снова с Князем, с ним сладко всегда — и на нём, и под ним… и Андрей не брезгует, не брезгует им вмазанным, и от этого ещё слаще и что-то теснит в груди… — Держи… всегда держи… — шепчет он и фокусирует взгляд на лице Князя. Ощущения — на его толчках внутри. Как же, блядь, хорошо… — Буду, буду… ещё и захочешь, а не отпущу… — Андрей улыбается, но Горшок понимает, что он не шутит. Будет держать, сколько хватит сил. А их пока более чем достаточно. Князь снова целует его в губы, погружается в жаркую тесноту размеренными, глубокими толчками, отводит упавшую на лицо спутанную прядь. Миха всё равно родной, самый родной, в каком бы состоянии ни был. И страсть между ними всё так же ярко вспыхивает, и переходит в нежность, по-прежнему щемит сердце любовью. Только с годами примешивается больше горечи, тоски по старым временам, но — они всё ещё вместе, и это самое ценное. Возможно, единственное ценное. — Не отпускай… не захочу, блядь, никогда не захочу… — Горшок пытается мотнуть головой, тут же морщится от резкого движения — нет, надо смотреть на Князя, надо не отводить взгляд. Не отводить… — Всегда с тобой хочу, слышишь? Всегда… От движений Андрея внутри пиздец кайфово, хочется податься навстречу, до упора, до боли — и он подаётся. Снова скользит ладонями Князю на спину, рвано гладит, широко улыбается. Только где-то на самом донышке глаз плещутся стылыми озерцами горечь и страх. Не отпускай. Только не отпускай. Не давай окончательно сорваться в бездну. Даже если я сам над ней наклонился, заворожённый хороводом мерцающих разноцветных огоньков… Там, за огоньками, только чернота. А за ней, быть может, покой, но… Там нет Князя. А значит, нет ничего. Князь чуть ускоряет темп, каждый раз входя до упора. Миха подставляется, сам двигает бёдрами навстречу; выглядит счастливым, улыбается до ушей. Но Князь чересчур хорошо и долго его знает, ему видно этот скрытый в глубине страх. Тот будто делает чёрные зрачки ещё чернее, самую малость, никто бы не заметил… …вот только Андрей слишком много видел эти глаза и знает тысячи их выражений и полутонов. — Мих, Мих, я с тобой, слышишь?.. — погладить по щеке, похлопать — совсем легко, не как при обмороке или когда стремительно проваливаешься после ширки в темноту, — снова погладить. — Мих, я здесь… И ты здесь. Не исчезай, всё хорошо… хорошо… Князь целует Горшка в губы крепко, словно желая высосать весь этот страх, как змеиный яд. Покачивает бёдрами — пусть приятные ощущения тоже помогут оставаться на поверхности, не тонуть. Миха громко стонет, вцепляясь с новой силой, и его взгляд становится более сфокусированным. — Вот так, так… Я с тобой, а ты со мной. Молодец, Мих… смотри на меня… — Князь быстро и мягко перехватывает руку Горшка, кладёт себе на ягодицу, побуждая, поощряя подталкивать глубже. — Чувствуй только меня… Чувствуешь ведь?.. — Горшок смотрит с удивительной смесью благодарности, радости и сосредоточенности на своих телесных ощущениях, и Князь с облегчением чувствует, как вторая рука тоже ложится ему на зад, сжимает, тискает. — Вот так, так… Нет никакого дерьма, Мих, только ты и я. Понял? Только ты и я… — Да… только ты и я… чувствую, всё чувствую… — речь Горшка всё ещё бессвязная, но взгляд — почти осмысленный. Бездна перестаёт затягивать, звать к себе, остаётся где-то за спиной — хоть и не исчезает совсем. Андрей будто держит его за руку над этой бездной — и держит крепко, и оттаскивает от края… Вместе, всегда вместе. Погладить ягодицы, заставить погрузиться в себя ещё глубже — так, так, до сладкой боли… Смотреть в глаза, в ставшее родным лицо, способное прогнать все кошмары. Бля, расчувствовался под кайфом, но ведь правда же… Потереться членом о живот. Поймать губами губы. Да, Андрюха, вот так… — Всегда вместе… да? — полувопрос-полуутверждение. И ответ уже известен, поэтому на губах снова расплывается блаженная улыбка. — Всегда, всегда, хороший мой… — Князь не удерживается, гладит Миху по щеке, улыбается в ответ — мог ли он когда-нибудь не улыбнуться на михину улыбку? В глазах что-то подозрительно щипет, но Андрей просто смаргивает, целует Горшка, прижавшись к нему всем телом, давая чувствовать себя. Толкнуться в горячую тесноту ещё, ещё, утянуть прочь от обрыва, заслонить пропасть собой, чтоб прежде, чем сделать последний шаг, Горшок наткнулся на него, Князя… Миха сбегает пальцами по его позвонкам, поднимается и опять вниз, с горы и в гору, с горы и в гору. От этого становится острее и жарче — им обоим. — Миха, я тебя никогда… никогда… — «не оставлю» так и остаётся несказанным, исчезает где-то между их губ, смешивается с дыханием, тает на языках. — М-м… да, никогда, никогда… не надо… — снова теряются слова, растворяются в новом поцелуе. Бездна отступает — Андрей здесь, с ним… в нём. Погружается до упора, задевает что-то внутри, отчего по позвоночнику простреливает сладкими разрядами — более сладкими, чем кайф, что дарит наркота. Сказать бы Князю: мне нужен ты, только ты, я бы рад больше не… а хочешь, больше не буду… Но даже в наркотическом дурмане Горшок понимает: будет. Не сможет соскочить — даже если захочет. А если сможет, то не навсегда. А зачем обещать то, что не сможешь исполнить?.. — Только ты, — слова всё же срываются с губ, повисают ещё одной ниточкой слюны из угла рта. Пальцы сильнее впиваются в спину Князя, снова пересчитывают позвонки. — Я бы рад… я бы рад не… а-а-а… а, забудь… Андрюх, подрочи мне чуток, а… Снова широкая улыбка. И в затуманенных глазах остаётся только кайф — и любовь. — Знаю, знаю… что пытался, что не хотел бы… — шепчет Андрей, сцеловывает прозрачную паутинку слюны, блеснувшую в тусклом свете, просачивающемся из окна. Погладить по лицу, по груди. Чуть сильнее и выше притянуть к себе за бёдра, снова сделать так, чтоб Миха застонал громче, откинув голову. — Да, иди сюда… — Князь скользит рукой вниз между их взмокшими телами, обхватывает напряжённый член, гладит по всей длине, слегка встряхивая, тревожит пальцем чувствительное отверстие в головке. Губы ловят михино ухо, шепчут ласковости, мягко пожёвывают мочку, язык щекочет ушную раковину. — Люблю тебя, Миха… Хоть какого. Всё равно самый родной, слышишь? Мой… — Твой… твой, только твой, да… блядь… бля, сделай так ещё… так… всё… Ласки Андрея приятны, приятны до дрожи, до того, что кажется — вот-вот кончишь. Но нет, ещё нет… И всё же — отступила бездна, слегка отступил кумар. Сейчас наоборот — ощущения кажутся даже острее. Вот язык всё равно едва ворочается. Сделай так… сделай так ещё… Не получается сказать — что именно. Сделай так — всё. Ладно. Похуй. Князь должен понять. Всегда понимает. — Тоже… тоже люблю… Чуть приподнять бёдра. Толкнуться навстречу — насаживаясь и одновременно подаваясь в руку. Мотнуть головой, пытаясь снова подставить ухо горячим губам. Бездна дышит где-то за спиной. Не затягивает в себя — и не исчезает. Испугалась Князя. Ждёт… Андрей понимает. Толкается, снова приподняв, качнув бёдрами; продолжает отрывисто ласкать член, пьёт стон, больше напоминающий рычание, лижет приоткрытые в жажде губы. И тоже чувствует, как замолчала бездна. Закрыла глаза, подобрала свои щупальца так, что и не найти, где были. Молчит и дышит еле-еле. Помирать не собирается, но Князь хрен отдаст ей Миху. Толкнуться ещё, погладить, поцеловать, сгрести в охапку одной рукой, заслонить от чёрной бесформенной бездонной штуковины. — Давай, Мих… Не отдам тебя ей… Ни за что не отдам… — Не отдавай… не отдавай, слышь… только ты можешь… только ты удержишь… — язык заплетается, но Князь слышит, понимает, кивает. Обхватить его, обхватить ногами и руками, не отпускать… Вот, получилось. Ещё теснее, ещё глубже — и даже почти не туманится в голове… — Андрюха… я… я так и скоро… — всплеск страха пропадает из тёмных глаз Горшка, улыбка снова становится счастливой и удолбанной. Новый толчок Князя и движение его руки вырывают сладкий стон. Кайф… И совсем не чувствуется за спиной бездна. — Давай, давай, хороший… Удержу, слышишь? Её нет, только я, только ты… — Князь двигает рукой быстрее, целует михино лицо, тот пытается целовать в ответ, попадает мимо губ, куда-то в нос. Князь смеётся. Вот так, они распугают всех чертей своим смехом, своей любовью. Даже гадскую бездну, большое гадское ничто. — Так, Мишк, ведь так?.. Мы всех победим… — Да… да, бля, всех… — Горшок улыбается шире, стонет в голос, смотрит чуть мутными глазами. Он почти висит над бездной — хоть в то же самое время и лежит на кровати, — но Князь держит, держит, не пускает… — Я… бля, Андрюха, да… так… а-а-а… Оргазм прокатывается по телу сладостной волной, простреливает электричеством по позвоночнику, вспыхивает перед глазами белыми всполохами искр. Блядь, как же хорошо… Горшок, сам не сознавая того, стискивает плечи Князя до синяков и невольно сжимается на его члене, выплёскиваясь в руку. — Так… — эхом шепчет Андрей, чувствуя горячую влагу, стекающую по пальцам. Спазм мышц, то, как Горшок крупно вздрогнул под ним в удовольствии, вцепился, как вцепляются в того, кто оттащил тебя с обрыва, доводит до края и его самого. Он успевает только выдохнуть: — Люблю тебя, Мишк… — прежде чем его накрывает остро-жгучей волной, вырывающей долгий глухой стон, заставляющей вжаться лбом в потное плечо Горшка. Какое-то время они лишь шумно глотают воздух, восстанавливая дыхание, и Князь просто сгребает Миху в охапку, подложив под него руки, оставаясь в его теле, вжавшись лицом куда-то под ключицу. Бездна отступила ещё дальше — сейчас даже её ледяное, словно глубины космоса, дыхание не ощущается на загривке. Осталась только смятая постель, на которой они лежат; тяжёлое тело Князя, расслабленно вытянувшегося на нём, обмякающий член и приятное влажное тепло внутри. Андрей обнимает, дышит в плечо, постепенно выравнивая дыхание, и Горшок, перестав цепляться за его плечи, лениво гладит по мокрой от пота спине. Кайф. От наркоты в крови, от лежащего на нём, всё ещё не выскользнувшего из его тела Князя — кайф вдвойне. Так бы и уснуть — не разъединившись… Но нет, нельзя. На спине засыпать вообще опасно — если блеванёшь во сне… Было уже, он помнит. — Андрюх… — язык еле ворочается во рту, но Князь слышит — хоть и не поднимает голову, только трётся щекой о его плечо. — Так бы и закемарить… да? Но… нельзя?.. Последняя фраза получается не утверждением — вопросом. Хотя — правда ведь нельзя… — А всё равно жаль, — вырывается у Горшка со смешком, и Князь наконец приподнимает с его груди встрёпанную голову. — Что я признаться не успел… в микрофон… перед всеми… жаль, а?.. — Жаль ему… — добродушно ворчит Князь, чмокает куда-то под ключицей. Быстро взглядывает в лицо Михи, убеждается, что бездна не отбросила на него теней своих щупалец. Мягко, почти нехотя выскальзывает из разогретого тела, перекатывается на бок. Побуждает повернуться и Горшка — обхватывает поперёк живота, тянет к себе, одновременно приподнимая его плечо. — Давай-ка на бочок, Мишк. Вот так. А я сзади обниму, ты и с кровати не свалишься, если чего… — он немного молчит, ожидая, пока Горшок, повозившись в объятиях, устроится удобнее, накроет рукой его руку на животе. — А может, и жаль… Мне б всяко стыдно не было… Да и тебе потом, да?.. Так что… Но всё-таки нельзя тебе в таком состоянии давать микрофон! — он смеётся в плечо Горшка и трётся об него носом. — Ну нельзя… — Горшок тоже коротко смеётся, улыбается — сонно и счастливо. Бездна не чувствуется совсем — сейчас слышно только тёплое дыхание Князя на плече. Слышать бы всегда — только его… — А стыдно бы не было, — бормочет он уже совсем неразборчиво, но Князь, похоже, слышит, снова мажет губами ему по плечу. — Не было бы, Андрюха… ни за что… Переплести пальцы. Плотнее прижаться спиной к груди Андрея. — Слышь… ты… если я вдруг что… во сне… ты меня буди… и в ванную сразу гони… хоть пинками, бля… — Чего пинками, — ворчит за спиной Князь. — Возьму под мышки и поволоку… Мишку под мышки… — Ага… Снова улыбнуться. Погладить большим пальцем руку Князя. И можно проваливаться в сон. Не боясь провалиться в бездну.