На своих местах

ERROR 1449: The user specified as a definer does not exist

Фремине несется по закулисью театра. Здесь нет и намека на белый мрамор, блестящие массивные люстры, ковры и бархат кресел, присущих залам и коридорам, что открыты для посетителей. Здесь двери без опознавательных знаков и узкие запутанные коридоры. Здесь обитые квадраты черно-белой плитки на полу, голые трубы под потолком и перегоревшие лампочки. Он на ходу сдувает челку со лба и стирает с него пот тонкой белой рукой — воздуха здесь нет от слова совсем. Сегодняшним утром братец прислал ему механическую птичку — написал, приди сегодня в театр, мол, нужно обсудить что-то важное. Встретили бы хоть раз на входе, не заставляли бы блуждать по лабиринтам театра — нет же, приросли будто к своему залу намертво. Юноша толкает очередную дверь в конце очередного коридора — та легко поддается. Спертый воздух внутри пахнет пылью и обивкой на креслах. В скудном освещении взгляд начинает вырисовывать темно-красный зрительный зал. Дверь приводит его на балкон, хотя он помнит, что по пути сюда не поднимался по лестницам. Фремине на это почти не обращает внимания, привык уже к тому, что театр играет с его посетителями. В свете единственного включенного прожектора Фремине едва различает Линетт, что обнимает свои колени, сидя на краю сцены перед опущенным занавесом. Только после этого замечает и Лини, распластавшегося по сидению восьмого (или седьмого?) ряда, на которого и направлен круг света. — Тебя только ждем, — подтягивается в кресле Лини, заслышав звук отворившейся с грохотом двери. Его взгляд выхватывает Фремине, стоящего в желтом свете дверного проема плоской черной тенью. Юноша оглядывается, еще не привыкнув к мраку зала, в поисках лестницы, ведущей в партер. Под его ногами абсолютная темнота, и он наугад делает первый шаг, надеясь лишь не навернуться на ступенях. — Ждете? Я же не участвую в этих ваших спектаклях, — рисует в воздухе кавычки пренебрежительно. Фремине, в отличие от братца и сестрицы, далек от сцены. Его стихия — винтики и шестеренки, а не актерское мастерство и тем более не иллюзии. — Нужен твой взгляд. Линетт так считает, — она, услышав свое имя, метает в их сторону короткий взгляд исподлобья, — каждый раз сценарии, написанные не нами, написанные под нас, оказываются абсолютно бездарны. Никогда ничем хорошим не заканчивается, — драматично вздыхает Лини. Фремине смотрит на братца скептичным взглядом, после чего, впрочем, боком пробирается к нему между рядами. Так было всегда — только Линетт может написать сценарий, только Лини может поставить по нему представление. Дополняют один другого, уравновешивают. Они как отражение одного и того же человека в зеркалах, поставленных друг напротив друга. Но стоит им оказаться порознь — рассыпятся в тот же миг, не смогут ничего сделать в одиночку. Лини, вроде как, старший — Линетт никогда с этим не спорит, как это обычно бывает у близнецов. Фремине, который у них не считается ни старшим, ни средним, ни младшим — тоже. Фремине это просто Фремине. Третий. Фремине выхватывает листы со сценарием из рук братца и встает так, чтобы на них падал свет прожектора, быстро пробегается глазами по краткому сюжету. — Как по мне, ничем не отличается от ваших обычных постановок, — говорит не чтобы съязвить и уколоть, просто действительно не видит разницы. Линетт все еще молчит, никак не реагирует. Задумчиво жует губу, смотря в одну точку. — Да это же графомания абсолютная, — загорается Лини, вскакивая с места, — завязка еще куда не шло, но все остальное... Зрители засмеют, помидорами закидают. Лини, устало потирая лоб, шагает к сцене — круг света следит за его передвижениями, оставляет Фремине в темноте лабиринта рядов партера. Это заставляет его недоуменно посмотреть в заднюю часть зала — за черным стеклом осветительского цеха, разумеется, не наблюдается ни единого признака присутствия человека. — Первым я бы исправила, — наконец подает голос Линетт, спрыгивая со сцены, — количество действующих лиц. В нашей труппе просто нет столько актеров, а новых мы найти не успеем. Нужно вывести нескольких героев из сюжета. Лини прищуривается, а потом невесело хмыкает: — Неясно как, но она знала, что ты захочешь это сделать. Сказала нельзя. А еще нельзя ставить одного актера на несколько ролей, менять роли, менять характеры героев, — загибает пальцы недовольно. — А что же тогда можно? — непонимающе хмурится Фремине. — Похоже, мы можем выбрать главного героя, — держится за стол у сцены Лини, — тогда остальные ответвления сюжета станут второстепенными, и, может, на этот позор закроют глаза. — Бред какой-то, — констатирует Фремине. — Как бы то ни было, нам нужно выбрать самую выигрышную сторону сюжета, насколько это возможно в данной ситуации, разумеется. У нас есть время до завтра, потом нужно приступать к написанию сценария, — старший швыряет листы на стол. Линетт лишь отрешенно кивает, теперь шагая вдоль сцены, все еще погруженная в собственные мысли. Лини вдруг спохватывается, и собирает листы со стола в стопку, чтобы снова протянуть их Фремине. — Изучи, уж пожалуйста, все. На тот случай, если наши с Линетт мнения разойдутся, — улыбается как-то неловко. Искренне, наверное, — для этого нам и нужен ты. Фремине переводит взгляд с фиолета глаз Лини на листы. Кривит рот, сказать будто хочет что-то, но быстро забирает сценарий. Третий пару мгновений стоит на месте, а после, понимая, что находиться здесь более нет необходимости, примечает большую двустворчатую дверь по левую сторону от партера, чтобы направиться в ее сторону да уйти не попрощавшись. За дверью светлый холл театра, в котором невозможно заблудиться — уверен Фремине. Металл дверной ручки холодит ладонь, от протяжного скрипа петель пробегаются мурашки по спине. За большими дверьми оказывается лишь черная темнота, что плещется едва ли не через край. Вдалеке горит маячок аварийного света, его неяркий красный блеск не отражается от пола и стен — он будто бы находится посреди абсолютного ничего. Линетт выглядывает из-за плеча Фремине, чтобы увидеть эту бездну воочию. — Нужно уходить так же, как и пришел, — говорит Линетт негромко, и стены зала раздваивают ее голос, — Ты что, забыл? Он прикрывает глаза, подавляя самое настоящее раздражение — на братца, на сестрицу, на устройство этого странного театра. Что, черт возьми, происходит в его стенах? Фремине без слов поднимается по черной лестнице, исчезает в светлом коридоре, который и выплюнул его в этот зал. Когда дверь грохает во второй раз, близнецы переглядываются. Лини фыркает, Линетт не меняется в лице.

***

Бам-бам-бам — грохочет как гвозди, падающие в пустое ведро. Капает на мозги. Яркое, мучительное, поглощающее целиком существование. Оно копошится в каждой клеточке тела, сводит конечности судорогой, зудит на коже. Едва получается разлепить глаза — их режет свет, который может быть столь ослепительным только по утрам. Сфокусировать взгляд на источнике звука кажется совсем непосильной задачей. На открытом настежь окне сидит механический ворон с письмом во рту, бьет своей металлической лапой по отливу. Бам-бам-бам. Девушка не глядя спускает правую ногу на пол и сразу же пытается встать, перемещая на нее весь вес своего бренного тела — ошибка. Потому что в эту же секунду стопу пронзает болью, ударяет как электрическим разрядом. Параллельно с этим боль пулей простреливает голову. Ее тело, как в замедленной съемке, падает замертво обратно на постель. Черные волосы и подушка под головой будто бы окрашиваются в красный. Вот так ее и найдут, наверное. Жаль мелом не обвести — ей бы хотелось. Бам-бам-бам — вновь возвращает ее к существованию. — Не стучи, — голос собственный, совсем слабый, кажется неестественным, — оставь на окне, — будто не ее. Птица замирает на несколько мгновений. Слышно как бумага приземляется на стол, и ворон лязгает своими крыльями, чтобы улететь прочь. Тишина. Интересно, как вообще эти куски металлолома способны распознавать слова? По белому потолку ползают черные мушки — может, просто перед глазами. Если попытаться сфокусировать взгляд хоть на одной на них, начнет мутить, поэтому приходится снова прикрыть тяжелые веки. Она похожа на чистый лист — ни байта информации в памяти. В то же время существование собственное не кажется иррациональным. Будто бы жила она все эти годы без личности, и это не доставляло особых проблем, не вызывало вопросов — потому что только сейчас она впервые проснулась. А вот это уже можно назвать проблемой. Она смотрит на первое, до чего может дотянуться взгляд — на руки. Обычные женские ладони, немного узловатые пальцы, срезанные под корень ногти, заусенцы, царапины. Держать глаза открытыми оказывается слишком сложной задачей, равно как и выстраивать ход мыслей внутри черепа, поэтому девушка погружается в чуткую дрему — все еще слышит звуки жизни города из открытого окна, слышит собственное дыхание, замедленное, как во сне. С улицы кто-то гудит клаксоном. Она раздраженно сворачивает голову на звук. Еще одна попытка подняться — на этот раз более осторожная. Сначала приподняться на локтях. Вот так. Потом уже можно хоть скатиться с кровати — главное не наступать на больную ногу. Девушка разглаживает на себе рубашку, которая успела смяться за пару часов беспокойного сна. Шею душит перекрутившийся галстук, и она по привычке поправляет его, а после, понимая, что в этом действе нет никакого смысла — снимает его и кидает на скомканную постель. Шагает к окну, забывая ненароком о больной ноге, по которой все еще маленькими разрядами расходится пульсация. На спинке стула она замечает синий пиджак, на плечах которого переливаются в мутном солнечном свете эполеты. Среди бардака на столе поблескивает золотом значок жандарма. Кажется, кусочки пазла в ее голове начинают собираться. Но найденной информации слишком мало. Стол перед окном — кипы бумах и нужного — и не очень — хлама. Не зная с чего начать, она принимается поднимать слои беспорядка один за другим. Примерно на третьем слое взгляд цепляется за фотографию. На ней — лицо, кажущееся белым на фоне контраста черных волос. Тяжелый взгляд и напряженная челюсть, небольшая горбинка на носу, темные губы, будто посиневшие от холода. Образ влетает в голову пулей — за сегодня уже второй по счету, но на этот раз не боли, а воспоминаний. Зеркала в комнате не оказывается — чтобы проверить, сравнить наглядно с фотографией, но теперь в голове не пусто. Теперь она знает, кто она. С воспоминаниями появляется что-то еще, нечто похожее на инстинкт. Она снова переворачивает содержимое стола, чтобы отыскать то, на что не обратила внимания до того, как ее существо успело обрести личность. Газета — громкий заголовок о поножовщине в местном баре. Из спутанных воспоминаний, только что заполнивших пустоту в голове, выскакивает информация о том, что бар, изображенная на фото, находится совсем недалеко отсюда. Клоринда — так ее зовут, вроде как — пробегается глазами по статье. — Желтушники проклятые, — цедит сквозь зубы. Потому что в статье есть все: и явно приукрашенные подробности убийства, и описания ранений, достойные бульварного романа, и, в качестве вишенки на торте, обвинение суда в бездействии. Под печатным текстом неаккуратно начиркан неизвестный адрес и чье-то имя, наверное, ее же рукой. В памяти не находится ни одной записи ни об адресе, ни об имени. Невольный взгляд в сторону — наручные часы, до странного аккуратно лежащие на столе среди всего этого беспорядка. Девять ноль пять. Согласно информации в памяти она уже опоздала. Клоринда втягивает воздух сквозь зубы и набрасывает часы на руку, после чего тут же просовывает руки в рукава пиджака, перекидывает его через голову — движение, навсегда высеченное в мышцах и костях. Подвески и цепочки позвякивают, сталкиваясь друг с другом. Письмо, доставленное птицей, оказывается сложено пополам и, вместе с газетой, брошено в сумку, найденную на полу у кровати, лямка ее перекидывается через плечо. Длинные волосы быстро собираются в пучок, перевязываются одной из прядей — нет времени на сборы. Клоринда в два шага пересекает крошечную комнату. У порога жмется одинокая пара обуви, ботинки на плоской подошве — не имея выбора, она надевает их. Входная дверь выпускает ее сразу в общий коридор. У стены притулился велосипед, догадывается: ее. Пару раз попружинив на больной ноге, она все же решает идти пешком. Для того, чтобы ходьба не причиняла дискомфорта, приходится наступать на внутреннюю сторону стопы, и уже понятно — к концу дня точно будет болеть. В конце коридора грязное окно, дыра лестницы, ведущей на первый этаж, а между — по меньшей мере пять точно таких же дверей. Сквозь стены слышны чьи-то шаги и глухая болтовня. Быстрым шагом, хромая, она идет к лестничному пролету — чтобы ненароком не встретиться с другими обитателями этого дома. Но тормозит прямо у порога, улавливает взглядом движение сбоку — то оказывается зеркалом. В отражении она видит свое лицо. Свет, отражаясь от зеленых стен, рефлексами огибает челюсть и скулы, словно побеги плюща, смертельная усталость — черными кругами под глазами. На фото она выглядела лучше, пусть и с синими губами. На этаже, все же, громко грохает дверь — спасительная соломинка, которая не позволяет кануть в омут зеркала, разглядывая собственные поры. Из проема не без труда, кряхтя, выкатывается женщина преклонного возраста. За ней плетется столь же неповоротливая собачка на тоненьком поводке, громко дышит через рот, вывалив язык. — Здравствуй, — скрипит она, как старая дверь. Старость изрезала ее лицо морщинами настолько, что прочитать эмоцию на нем почти невозможно. Старушка исключительно безобидна — говорит память. Но, видимо от того, что круг ее общения составляет лишь эта собачка, ввиду собственного одиночества, она все стремится сунуть нос не в свое дело. Как только завидит живую душу — задает уйму нетактичных вопросов и может поддерживает пустые диалоги часами. Причем делает это настолько легко и непринужденно, будто бы действительно так и должно выглядеть каждое взаимодействие с другими людьми. — Здрасте, — отражает угрозу разговора Клоринда, и спешит поскорее удалиться, пока бабуля не успела идентифицировать ее лицо. На ступенях, по большей части опираясь на здоровую ногу — потому что спускаться, оказывается намного сложнее, ей приходится немного замедлиться. Из не закрывающейся до конца входной двери — спасительный свет. Со стороны улицы здание выглядит как макет его самого же, сделанный из картона — этакий пряничный домик, взглянув на который и не подумаешь, что внутри он изрезан на крошечные комнаты, в каждой из которых живут люди, ничем между собой не связанные. Что задняя его стена — и вовсе не покрытая облицовкой, выставившая напоказ неприглядную кирпичную кладку, — обросла черной плесенью от влажного фонтейнского воздуха. С лицевой стороны выдают его истинную сущность лишь мутные окна да налет сажи от близлежащих производств. Острые лучи солнца притупляются полотном серого утреннего смога, окутавшего город. Оно яркое, но тусклое — свет его приглушенный, лишенный своего смысла. Все в этом свете кажется неестественным, бесчеловечным, улица больше походит на картонные декорации, за которыми — ничего, пустота. Пространство теряется в токсичной дымке, пока, с расстоянием, не расплывается окончательно. Бар находится недалеко от места ее обиталища — ближе к окраинам, что от воды отделяет только стена да бесконечная пропасть. Двухэтажное здание, на первом этаже которого расположены лавки и магазинчики. На втором этаже, вероятнее всего, живут владельцы этих заведений — примечает жандарм. Ветер с моря приносит с собой тошнотворный запах соли, гниющих водорослей и ржавеющего металла кораблей, выброшенных на мель. Клоринда обращает внимание и на две фабрики неподалеку. Наверняка большую часть посетителей бара составляют рабочие этих заводов. Прямо у дверей ее тормозит невесть откуда выскочившая мелюзина — всплескивает своими перепончатыми лапами, и с пальцев ее срываются капли воды: — Жандарм! Жандарм! Где вы были? — глухой голос будто бы заглушается толщами воды в ее горле. Хотя почему будто. Клоринда старается не думать о ней, как о создании, вылезшем из моря, не отдергивать в омерзении руки от мокрых лап. Внушает себе, что мелюзина всего лишь следит за порядком в этом районе, равно как и все остальные служащие жандармерии — как и она сама. Все же жандармы, в большинстве своем, — мелюзины. — Скажи, здесь и правда что-то произошло? — она дергает за ручку входной двери, минуя мелюзину. Механизм внутри щелкает, но дверь не открывается. Заперто. — Убийство, жандарм, — говорит осторожно. Так отвечают на очевидно глупые вопросы, чтобы не поставить собеседника в неловкое положение, — разве вы не знаете? «Да так, узнала буквально только что», — хочется сказать, — «из паршивой газеты». — Весь город на ушах стоит, а вы исчезли! Ну хорошо хоть все в порядке, — тараторит морское создание, почти отчитывает, но вдруг резко останавливается, будто что-то вспомнив, — Вам нужно зайти к судье. Это срочно. Память ничего на это не отвечает. Молчит позорно. Да и что от памяти требовать — она сама только что проснулась, только что загрузилась в систему своей личности. Слова об ее собственном исчезновении заставляют волосы на макушке зашевелиться, неужели действительно — правда? Так еще и в такое неподходящее время — как бы это не повлекло за собой ненужных проблем. — Отсюда — сразу к нему. А теперь докладывай, что здесь произошло, — переводит тему и взгляд на бар. Мелюзина набирает в жабры побольше воздуха: — Убийство произошло в субботу, в этом баре. Ночью с субботы на воскресенье, если быть точнее, — неосторожно брызгается водой она, — примерно в полночь, тогда основная масса народа еще даже не собиралась расходиться. На улице завязалась драка — и дальше все по классическому сценарию. Пострадавший получил одно ножевое. Спасти не удалось. — Так-так, — тормозит поток ее слов, — не удалось спасти? — Прищуривается. Это просто пьяная поножовщина? — Да-да, — энергично кивает мелюзина, — прямо замертво тут же и упал, — неопределенно машет лапами им под ноги. Клоринда смотрит вниз в поисках характерных кровавых следов, которые обычно оставляют после себя раненные. Обычно они даже не сразу замечают, что ранены — а понимают только когда силы покидают их тело вместе с кровью через дыру в теле. Нет ни одного большого пятна, ни длинного следа, будто бы он до последнего пытался спастись от подкрадывающейся к нему смерти. Только небольшая черная клякса — что это вообще? Больше похоже на грязь. «От одного ножевого?» — хочется переспросить. — А ну пошли отсюда! — рявкают басом откуда-то сверху, — задолбали орать под окнами! Они поднимают свои взгляды наверх. Из окна на втором этаже торчит лысеющая голова с выражением крайнего недовольства на лице. — Здравствуйте. Вы знаете, что здесь произошло в выходные? Видели или слышали что-нибудь? Житель дома напрягает свои морщинистые веки, разглядывая синюю форму Клоринды и эполеты на ее плечах: — Ничего не слышал, ничего не знаю! — отмахивается, — тут каждую ночь какое-то быдло кулаками машет, я что, следить должен? Никто уже на это и внимания не обращает. Некоторые горожане — особенно из старшего поколения — не скрывают своего презрительного отношения к жандармерии. — Вы знаете, когда вернется хозяин? — Откуда ж мне знать? — говорит тише, — Тут весь дом съехал, я один остался. Мужчина исчезает в глубине дома — больше не настроен на разговор. Он высовывался из окна соседней квартиры — без всяких сомнений может дать показания, просто не хочет. Окна над баром же наглухо закрыты. — Я пойду к судье, — говорит Клоринда мелюзине и начинает отходить, но потом разворачивается, глупо улыбаясь, — извини, что-то я совсем забыла. Какой сегодня день недели? — Четверг, жандарм! — без задней мысли булькает мелюзина. Вот же твою мать. Дорога до дворца Мермония нестерпимо длинная — от этого снова ноет стопа. Хоть неровную мостовую и сменяет гладкая кладка главной площади, но идти не становится легче. Дымка в воздухе здесь кажется чуть менее плотной, но дышать не становится легче тоже. Душащее открытое пространство, здания, устремленные в небо, как космические корабли, водные пути — взлетные полосы — только ввысь. Когда боль распространяется по верхней части стопы, заползает на голень, потому что наступает все это время неправильно, усиливает ненужную нагрузку на голеностоп, уже и здоровая нога поднывает от напряжения, приходится притормозить, сделать передышку. Каждый шаг кажется не таким, вызывает неприятные ощущения. Клоринда переводит дыхание. Письмо, смятое, не может спокойно лежать в сумке. Она, не глядя, опускает в нее руку, и натыкается на что-то, стукает ногтями о поверхность. Ощупав предмет со всех сторон, понимает — пистолет. Кровь мгновенно отливает от пальцев, замедляет свой ход, по всему телу проходятся крошечные иголочки — что-то похожее на страх. Она бросает взгляд на кобуру — пустая — не заметила в спешке. Получается, пистолет лежал в сумке просто так? Жандарм нащупывает предохранитель — включен. Вздыхает с облегчением, наконец убирает оружие в кобуру. Можно убедить саму себя в том, что этого не было. Теперь искать в сумке письмо как-то боязно — мало ли что еще там можно найти. К счастью нужная бумага сама ныряет под руку. «Пожалуйста, приди во дворец Мермония как только прочтешь это письмо Невиллет» Коротко и ясно. И ни о чем не говорит. Сам образ судьи в ее памяти неясный, покрыт дымкой, находится в слепой зоне. Наверняка он жаждет знать хоть какие-то подробности о преступлении. Мгновенная смерть от ножевого ранения может наступить лишь в одном случае — когда причиной смерти является что-то другое — думает Клоринда. Даже не каждый выстрел в голову может иметь такой успех, но выстрелов там и в помине не было — хотя говорить об этом рано, еще даже не увидев отчета о вскрытии. Нужно больше деталей, больше, чем знает обычный горожанин или мелюзина. Коридоры Мермония — сверкающая от чистоты плитка, светлые стены и блестящие светильники. Эхо собственных шагов кажется слишком громким. Клоринда замечает: для того, чтобы ориентироваться здесь, не нужно делать запрос к воспоминаниям. Что-то вроде мышечной памяти. Кабинет судьи — вспыхивает в голове подсказкой, и она резко тормозит. Толкает дверь. За столом сидит мужчина. Не судья — говорит память — но его заместитель. Мужчина лишь поднимает взгляд, уловив движение периферийным зрением. Он пару мгновений смотрит на Клоринду, а после — без слов встает со своего места, скрипя стулом. Вздыхает почти старчески да демонстративно шагает к окну, складывает руки за спиной. Будто бы родитель, решивший поиграть в молчанку. И Клоринда понимает правила, молчит тоже — не здоровается, не спрашивает, где судья. — Скажи мне, почему ты пропадаешь в разгар расследования? — говорит как бы невзначай, все еще глядя на крыши города за окном, — Нет даже не так — до начала расследования. Он поворачивается и медленно идет к Клоринде, крадется. Лицо показывает, что он весь во внимании, ждет объяснений. Даже с такого расстояния чувствуется горький запах табака, от которого к горлу подкатывает тошнота. А в голове у Клоринды пропасть длиною в четыре дня — от воскресенья до сегодняшнего утра. До воскресенья, впрочем, тоже не обнаруживается конкретных записей, отсчитывает оттуда лишь потому, что заместитель называет это днем, когда она решила исчезнуть. Но, не смотря ни на что, мужчина полностью спокоен — он ни капли не сомневается в том, что Клоринда исчезла по своей воле, сбежала. Будто такое происходит не в первый раз — делает она мысленные пометки. — Судья отпустил тебя лишь на два дня. Не знаю уж, что у тебя там произошло, да и не мое это дело, — пожимает плечами, — но это было очень безответственно. Какая-то часть меня надеется, что ты поглощена расследованием настолько, что позабыла о своих обязанностях. Значит она сообщила об этом судье, и он разрешил ей «исчезнуть» на два дня. Воскресенье и понедельник? Или понедельник и вторник? Существование выходного в их профессии является такой формальностью, особенно в контексте совершенного преступления. Как бы то ни было, в восстанавливаемой хронологии все еще остается пробел — два оставшихся дня. — Извините, — она склоняет голову, — не знаю, что на меня нашло. Мужчина отмахивается от нее рукой. Этот жест сделан не столько из нежелания слушать оправдания, сколько для пресечение дальнейшей беседы. Будто подобные диалоги происходили между ними бесконечное количество раз по одному и тому же сценарию, и ему это успело надоесть. Он шагает обратно к столу и грузно плюхается на стул, швыряя на стол папку. На ее обложке — содержательно — «Бар». — Отчета о вскрытии еще нет — они возятся там с чем-то уже несколько дней, нашли что-то странное. Собственно, поэтому судья и думает, что это дело — сложнее, чем пьяная поножовщина. И что здесь нужен твой, — незаметная пауза, которая, все же, не ускользает от слуха, — ум. Конечно, ее выходки приходится терпеть только ради судьи. Клоринда мрачно кивает и без раздумий хватает папку. В голове только желание уйти отсюда побыстрее, и она уже разворачивается к выходу. — И еще, — кидает он вдогонку, — разберись с этими газетчиками — совсем страх потеряли. Она раздраженно прикрывает глаза. Не то чтобы переговоры с журналистами входили в ее обязанности или хотя бы планы. Жандарм удаляется из кабинета, хлопнув дверью.