На своих местах

От самого Мермония за Клориндой по пятам шагает неизвестная мелюзина. Шлепает своими мокрыми лапами по брусчатке, разговоров, впрочем, не заводит. Между ними неизменно остается расстояние в пару шагов — она держит дистанцию. Выражение ее лица хмуро и серьезно — насколько вообще можно судить о эмоциях на лицах мелюзин. Клоринда держит путь обратно к бару — по-хорошему, нужно было и в самом деле сначала появиться в кабинете судьи, а потом уже идти на место преступления. Ну и что она ожидала там увидеть — обезображенное тело убитого? Импульсивность, бесполезные телодвижения, которые расшатывают суставы, кости и мышцы в больной ноге — они не в том состоянии, чтобы можно было позволить себе срываться бездумно. Буквально только что патрульные доложили, что хозяин вернулся домой. Папка с делом, полученная от заместителя судьи, зажата под мышкой — пока ещё совсем худенькая — в ней только протокол осмотра места преступления. Она снова останавливается у бара. Утренний смог успел рассеяться, на его место пришло палящее солнце, которое оставляет перед глазами пятна, пропускает изображение через голубое стёклышко — если смотреть на него дольше пары мгновений, а потом отвести взгляд. Небо, напротив, — темное, почти гудит от скопившейся в нем энергии, которая готова выйти наружу с грозовым дождем. Эта сцена вызывает диссонанс — пересвеченные здания на переднем плане и почти черное небо позади. Клоринда раскрывает папку — момент истины. Она нетерпеливо пропускает часть с описанием местоположения бара и всех кирпичиков здания относительно друг друга, только чтобы перейти к самому интересному. «Около входной двери труп мужчины в лежачем положении. Голова на расстоянии 50 сантиметров от восточной стены и 1.2 метров от входной двери, повернута влево. Правая рука расположена прямо, левая согнута в локте, развернута ладонью вниз, ноги в прямом положении. В области левого подреберья обнаружена колото-резанная рана, длиной не более 3 сантиметров, с ровными краями. От нижнего конца раны вниз и влево идет потек засохшей крови длиной 9 сантиметров и шириной 5 сантиметров. Кровоподтек и рана в затылочной области длиной 5 сантиметров и шириной 4 сантиметра. Ладони покрыты мелкими ссадинами. Одет в белую майку, темно-серые брюки с ремнем черного цвета, сапоги темно-коричневые на шнуровке 43 размера. При убитом обнаружена набедренная сумка. В сумке найдены документы на имя ****, наличные в размере 10 тысяч моры, два ключа на общем кольце, глауцин 6 таблеток, очки в футляре черного цвета.» Жандарм закрывает папку и трясет ее корешком вверх. Снимки, зажатые между последним листом и коркой папки, приземляются ей на ладонь. Первая фотография сделана с расстояния нескольких метров — видны оба этажа здания, видно название таверны, видно и тело жертвы, распластавшееся безвольной тряпичной куклой на мостовой. Мужчина лежит на спине, руки и ноги расслаблены, голова его отвернута от камеры. Следующий кадр взят поближе. Черное пятно на белой майке — цветущая рана — только вот вся кровь осталась внутри. Это видно по форме пятна, оно всего лишь повторяет очертания раны, лишь немного стекая вниз — видимо, до тех пор, пока мужчина сохраняет вертикальное положение. Она переводит взгляд с фото на мостовую — на том самом месте, где лежало тело, совсем небольшая клякса засохшей крови — сантиметров десять в диаметре — его она еще совсем недавно приняла за грязь. — Какой странный запах, — наконец подает голос мелюзина. Жандарм оборачивается на нее. Морское создание задумчиво шевелит носом. — Запах? — Нездешний. Кровью пахнет — очень сильно, и чем-то еще — почти незаметно, как духами. Клоринда замечает, что стоят они в одной и той же позе, сместив вес тела на одну ногу. — Хочешь сказать, ты учуяла запах убийцы, — скептично. Ветер, предвещающий бурю, поднимает в воздух дорожную пыль и сухие листья, завывает сквозняком между зданиями. — Конечно нет, это невозможно. В большинстве случаев, — признает она, — сам факт того, что чувствуется что-то кроме крови, странен. — Откуда же он исходит? — Клоринда отмаргивается от пыли, что все же попала в глаза. — Отсюда, — она уверенно машет плавником на черное пятно крови. Для уверенности принюхивается к нему еще раз, — точно. Клоринда следит за движениями мелюзины. За тем, как она, наклоняясь, в слишком человеческом жесте пытается убрать волосы, что мокро лепятся на лицо и душат, обвиваясь вокруг шеи. Серая кожа, костлявые плечи и непропорционально (по человеческим меркам, разумеется) длинные конечности. И это все — пугает, ползет змеёй по позвоночнику — потому что человеком кажется то, что им не является. Но в противовес внешнему — способность видеть, слышать и чувствовать — совсем не как человек, в тысячу раз лучше. Даже не все мелюзины обладают таким талантом — Клоринда не знает, врожденное ли это, или может поддаваться развитию в течение жизни, как обычный навык. Но сомнений нет — эта мелюзина не из тех, кто патрулирует город, или ищет потерянные кошельки и сбежавших собак. За ней увязалась одна из лучших представительниц своего вида. Случайно ли? — Потом вместе зайдем в лабораторию, — незаметно косится жандарм на морское создание. Потому что упускать нельзя, — когда результаты токсикологического анализа будут готовы. — Зайдем? — обращает на нее свой пугающий взор, застланный толщами воды, куда-то сквозь. Внутри вздрагивает что-то между поджелудочной и селезенкой — в чувстве мерзости, вроде того, что посещает при виде мокриц на стене в ванной, или черно-зеленых наростов плесени на просроченном хлебе. — Да ладно, разве тебя сюда отправили не в роли моей напарницы, чтобы наши умы дополняли друг друга, закрывали пробелы, и все такое, — напускной беспечностью, чтобы прогнать это чувство прочь. Мелюзина окидывает ее взглядом своих прозрачных глаз с ног до головы. — Мелюзины и сами могут расследовать дела, — внезапным холодом, — без помощи людей. — И как успехи? — выговаривает Клоринда с тщательно скрываемым скепсисом, разогнав сумрак в своих мыслях — главное не смотреть на мелюзину слишком долго — не теряет настроя. Мелюзина пожимает плечами: — Могло бы быть и лучше. Что же ей в таком может предложить какой-то человек? Люди не обладают зрением и обонянием, способным помочь в поиске улик. Передвигаются они с той же скоростью, что и мелюзины, плавают, в большинстве своем, посредственно. А скорость передвижения у Клоринды теперь вообще — под большим вопросом. Но стоит отметить: мелюзины все еще не обладают нужными навыками коммуникации — слишком мало живут среди людей, не понимают их мыслей, эмоций, мотивов. Люди и сами сторонятся морских созданий — что-то на уровне инстинкта самосохранения, наследие многовековой эволюции. Это как пытаться заставить себя не отдергивать руку от горячих предметов и не пугаться при виде особо мерзких насекомых. А вот Клоринде в этих нелицеприятных человеческих душах приходится копаться, как копается бродяга в зловонных мусорных баках. Она довольно вздыхает. Все же, мелюзине ее помощь нужна в той же степени, что и ей нужна помощь мелюзины. Поэтому спрашивает: — Читала дело? Она кивает. Стало быть, ее расследование не такое уж и независимое — раз уж дали доступ. Вот уж где независимое расследование — так это у журналистов. Клоринду вновь передергивает в ощущении мерзости от мысли о том, что ей рано или поздно придется залезть их логово — обсудить вопросы насущные. Жандарм возвращается к снимкам. На следующем фото изображено лицо жертвы крупным планом. Глаза его бесцветные, мутные как отстоянная вода — чем-то походит на глаза мелюзин. Кожа серая, лишенная красок, переливается в желтушный в местах натяжения. Далее — ранение крупным планом. Кровь на белой ткани уже успела схватиться по краям коричневыми разводами, но все еще остается влажной в центре. В прорези на майке виднеется яркая, красная плоть. На следующем снимке запечатлены ссадины на руках — не похоже на следы от драки. Больше напоминает мелкие бытовые ранки, может, связанные с производством. Она складывает фотографии обратно. — Оружие не нашли? — спрашивает, потому что изучать с десяток страниц нуднейшего описания места преступления по-человечески лень. Такое читать только перед сном в качестве сказки — для того, чтобы отрубиться уже через пару минут. С большей вероятностью убийца забрал орудие убийства с собой, чем спрятал где-то неподалеку. Если избавился от оружия — считай уже пойман. — Не нашли. Скорее всего, убийца забрал с собой, — почти повторяет ее мысли. — Тоска какая, — фыркает Клоринда. Мелюзина со вздохом понимающе кивает. Дверь громко отворяется. На них почти выжидающе смотрит мужчина средних лет. Его красное хмурое лицо заросло неопрятной щетиной. Вертикальная морщина между бровями делает его лицо — какая бы на нем ни была эмоция — суровее, чем оно есть на самом деле. Он мотает головой в сторону бара — чтобы они заходили. Зал для посетителей выглядит неестественно пусто, нечеловечно — не так как обычно. Но жандарм помнит это место по его размытым цветам, которые появляются, если сильно сощурить глаза — теплый желтый и глубокий винный. Желтый — это несколько ламп над барной стойкой, тусклый свет которых не достает до дальних уголков помещения. Пара столиков у стен и ещё один источник света — над доской для дартса, что криво повисла напротив входа. Этот обманчиво теплый свет тонет в темноте красного дерева. — Что вы можете рассказать о случившимся? — Думаю, мне известно не больше вашего, — он все еще хмурится. Морщина между бровями вряд ли исчезнет даже если он перестанет. Он терпит на себе пристальный взгляд, все еще ожидающий ответа. — Драка была или что-то вроде, — все же начинает неопределенно, — один мужик пырнул другого. В общем-то все, — неопределенно разводит руками. Какой раз она это уже слышит? Начинает казаться, что все — вступили в сговор, выдавая одну и ту же информацию с одинаковой степенью детализации. К сожалению, истину никто не принесет на блюдечке с голубой каемочкой — в ее поисках нужно копать. И для этого придется разговаривать самых неразговорчивых — даже того самого брюзжащего старика по соседству, если придется — в конце концов это ее работа. Но формально это не допрос, даже не дача показаний — просто беседа с целью сбора информации. Для определения вектора движения — хотя бы. И Клоринда — пулей, выпущенной в небо, — задает первый наводящий вопрос: — Вы были в баре в тот день? — Нет. Я был у себя дома. Здесь, на втором этаже, — он кивает наверх. — Слышали что-нибудь необычное? — Нет, не слышал. я обычно сплю в берушах — не выношу посторонних звуков. Мелюзина вдруг — всплеском воды — обращает на себя внимание. Достает откуда-то записную книжку в твердом переплете и ручку, да с поразительной ловкостью начинает орудовать последней. Надо же, даже писать умеет — Клоринда едва ли не вздыхает с восхищением. Хозяин продолжает: — Поэтому проснулся я уже после того, как все случилось. Жена разбудила. Сказала, ей кажется, что внизу что-то происходит. Будто сюжет из фильма ужасов — смешной мыслью в голове. В таком случае герой спускается на первый этаж, а там его уже поджидают — кто-то или что-то — и разрывает на куски. — Хорошо, вы были на втором этаже здания. Кто же следил за заведением в момент совершения преступления? — не терпится мелюзине узнать развязку. Клоринда почти шикает ей, чтобы та не рушила последовательность этого сюжета, исход которого уже известен. — Шарль, новенький бармен. Мы работаем с ним по очереди. Жаль его — что в его смену все это случилось, имею в виду. Мелюзина чиркает ручкой по бумаге. Проскочившая в его словах эмоция — интересно что значит. — Могу я узнать его адрес? Мелюзина оперативно вырывает страницу из книжечки и вместе с ручкой протягивает мужчине. С ручки на пол падают капли воды, листы расползлись от влаги. Мужчина переводит взгляд с ее лица на протянутый лист и ручку. Выглядит озадаченным, но все же не хочет теряться, принимает их, записывает нужную информацию. Жандарм смотрит на короткую запись — адрес находится в пределах Кур-де-Фонтейна. Вздыхает с облегчением, не придется спускаться под землю и воду. Своей рукой дописывает — «Шарль, бармен». Только странно вот что. — Кстати, все соседи действительно съехали? — внезапно вспоминает Клоринда, — Почему? — Все эти дни тут только и ходят журналисты и зеваки, просто толпами — работать невозможно, всех клиентов разогнали. Да и жить, как оказалось, тоже. Остался только старик этот, — он жестом руки пытается помочь себе вспомнить его имя, — ему хоть бы хны. Но вряд ли у вас получится построить диалог с ним, он… недолюбливает суд. Клоринда многозначительно кивает — понятно теперь. — Хорошо, вы спустились вниз, — он кивает, — что было дальше? — Клоринда заходит за барную стойку, только чтобы понять угол обзора. Странно, что хозяин узнал о произошедшем, прежде чем бармен сообщил ему об этом. Другими словами — собирался ли он вообще? — Я спускаюсь, дверь открыта настежь. Свет горит, но внутри никого. И тогда я увидел ноги убитого — через дверной проем. Там был Шарль и еще несколько посетителей, или зевак — я не знаю. Стоит только повернуть голову, и из-за барной стойки станет видно происходящее за окном. Другое дело — обратил бы бармен на это внимание, если бы у него было полно работы? Обратила бы внимание она сама? Она поворачивается к залу, окно — светлым пятном на периферии зрения, ночью же — наверняка сливается со стеной. Впереди два столика, оставшиеся размываются боковым зрением. Она опускает взгляд вниз — дерево столешницы даже визуально выглядит липко. При более пристальном рассмотрении на ней обнаруживается по меньшей мере сотня отпечатков пальцев и ладоней, шероховатости, занозы, жирные пятна. Сейчас здесь нет посетителей, пьяных завсегдатаев, как потенциально отвлекающего фактора, никто не растекается лицом по барной стойке, сидя на самом дальнем стуле. Только мелюзина, что задумчиво постукивает по столешнице ручкой: — И что же он там делал? — Думал, что ему делать дальше, полагаю, — он пожимает плечами, несколько нервно улыбнувшись. — Что делать дальше? — метает на него осторожный взгляд Клоринда. Поэтому не пошел за помощью хозяина сразу? Смешно — говорит внутренний голос. Потому что пытается зацепиться за эту мелочь. — Он работает здесь не очень давно. Да и пацан он совсем. Может, в шоке каком был. Ну, по глазам было видно, я имею в виду. Думается, он кажется ей подозрительным лишь потому, что в этой истории появился хоть один пробел, и за него всеми силами хочется зацепиться. Может, он действительно просто — слишком мнителен, а вид мертвого тела и глаз, в которых уже нет жизни, потрясли его еще больше. К тому же, похоже, хозяин испытывает к нему что-то вроде отеческих чувств. Не очень хорошо — для следствия, разумеется. С другой стороны, из ответов мужчины можно понять, что он не может даже допустить мыслей о возможной причастности своего работника. Но его словах только искреннее сожаление — не желание оправдать. Поэтому Клоринда решает свернуть диалог с обсуждения бармена в другую сторону. Может ей всего лишь показалось. — Вы сказали «убитый», — продолжает жандарм, — к тому моменту, как вы спустились, он уже был мертв? Как вы об этом узнали? Блестящие стаканы и разноцветные стекла бутылок позади — Клоринда, только коротко на них посмотрев, оказывается загипнотизирована, зависает на них. Кажется, одного взгляда достаточно, чтобы представить, как звучит каждая из них, с каким звуком из горлышка выливается содержимое. Почти музыкальный инструмент. И она уже тянется к этому цветному калейдоскопу — щёлкнуть ли по стеклу пальцами, и услышать, как бутылка, чуть пошатнувшись, стукается с другими, а потом возвращается на свое место — она и сама не знает. — Там мелюзины были, — вырывает из наваждения, — сказали, что нет ни дыхания, ни пульса, и что нужно вызывать вас. Уже не врачей, имеется в виду. Но без врачей все равно не обошлось бы. Клоринда втягивает воздух сквозь зубы. Мелюзины, значит. Все же, нужно как-нибудь на досуге почитать дело — глядишь, обнаружишь там много чего интересного. Заявление — это, в общем-то, тоже улика. — Вы сказали, что ваша жена слышала шум, могу я поговорить с ней? — Да, она наверху. Мне позвать ее? — большим пальцем он указывает на дверь, ведущую на второй этаж. Клоринда кивает. Мужчина хлопает дверью, оставляя жандарма и мелюзину один на один. Сквозь тонкие стены слышны его тяжелые шаги по лестнице. Наверное, в этом доме действительно невозможно спать без беруш. Про других обитателей их квартиры она спрашивать не стала. В супружеских парах такого возраста детей либо никогда и не было, либо они уже выросли и успели покинуть отчий дом. В обоих случаях от этого вопроса никакого толку. — Знала про мелюзин? — говорит, чтобы не быть в тишине. Ну и еще потому что о них она ничего не слышала. Наверху слышится эхо глухого разговора. — Знала, — отвечает невзначай, — но они ничего не видели, — пожимает плечами, — подошли уже когда он был мертв. Можно сказать, это место находится в слепой зоне — поэтому не сразу заметили. Снова поступь по лестнице — на этот раз двух людей. — Как так вышло, что место, в котором чуть ли не каждый день происходят, — выбирает слово, — разборки, недостаточно патрулируется? — говорит жандарм, больше самой себе. — Оно находится на пересечении двух районов. Окраина окраины, можно так сказать — вокруг одни заводы. Это вообще давняя проблема была — теперь хоть появилась причина для ее разрешения. Вот так всегда и бывает — для того, чтобы проблему начали решать, нужен всего лишь один труп. И данная проблема делает это место идеальным для чего-то вроде убийства — только если бы оно не было совершено в самой многолюдной его части. Когда хозяин возвращается уже с женой, Клоринда приветствует ее кивком. У них похожие черты лица — сразу бросается в глаза. Только у женщины лицо не красное, а напротив — мертвецки бледное, будто бы жизни в ней — на порядок меньше. На ее лбу тоже — шрамом на всю жизнь — морщина, но с одним отличием. Та, что у мужа, обычно появляется если много хмуриться, а та, что у жены — если много плакать. Этакие театральные маски. Движения ее неуверенные, она в зябком жесте потирает свои руки, похожие на высохшие ветви деревьев, не знает куда их деть. — Сейчас нам очень важно знать мелкие детали произошедшего, — Клоринда не замечает, что говорит уже во множественном числе, — расскажите, что вы слышали в ночь с субботы на воскресенье. Женщина несколько мгновений смотрит на Клоринду — и ей известен этот взгляд — он будто сканирует ее лицо, а потом сверяет его с данными в памяти — положительной или отрицательной окраски. Не замечает пока что мелюзину, что пугающим изваянием стоит позади. Клоринда думает — надеется, что все-таки положительной, потому что женщина все же открывает рот: — Сначала под окнами началась перепалка на повышенных тонах, — ее голос слаб, она не контролирует его силу и громкость, поэтому на некоторых гласных он прыгает вверх, — я не обратила на это внимания — тут пьяницы чуть ли не каждую ночь не могут что-то поделить. Но раньше до убийств не доходило. Мелюзина записывает ее слова, а Клоринде приходится болванчиком кивать между словами — ей не нужно, чтобы женщина совсем замолчала. — Потом топот, еще больше шума. А потом все стало тихо. Я все же поднялась глянуть в окно, а там… тогда я и разбудила мужа, только тогда он спустился в таверну. — Можете вспомнить, сколько по времени длились все эти события? Драка, топот и тишина. И через сколько вы посмотрели в окно. — Не знаю. Может десять минут, а может час, — отворачивается, что-то похожее на раздражение, — топали долго, — добавляет, — минут двадцать. И я посмотрела в окно почти сразу же, как все стихло. Двадцать минут непонятного топота — предположительно — уже непосредственно после убийства, может быть чем угодно, да хоть толпой посетителей, покидающей бар. — Вы слышали какие-либо слова? Обрывки разговоров — что угодно. — Простите, думаю, я не могу вам более ничем помочь, — заметила все же мелюзину, улыбается ей нервно. Морское создание целенаправленно уставилась прямо в ее человеческие глаза, будто желая забрать их себе — на деле же испытывает на прочность, издевается. — Хорошо, — она взглядом подает сигналы мелюзине, чтобы та немедленно прекратила, — в любом случае, спасибо за информацию. Хозяин уже давно незаметно подталкивает служителей порядка к выходу — подступает все ближе и ближе. И, пока за спиной не оказывается дверь, Клоринда сама поворачивается к ней лицом, все понимая. — И еще, — останавливается жандарм у выхода, — сколько этот бармен работал у вас? Хозяин прикрывает глаза: — Месяц или около того. Может, чуть меньше. — Всего доброго, — снова сипит женщина своим слабым голосом, — пожалуйста, больше не приходите сюда. По сути своей то же самое, что ворчал старик, но вежливее. И в этом дрожащем от перенапряжение голосе — ничем неприкрытая печальная искренность, почти мольба. Пожалуйста, больше не приходите сюда. Клоринда кивает им немного виновато, и их с мелюзиной выталкивает из бара входная дверь. Кислотно-желтое солнце, теряющиеся в лабиринте городских зданий, медленно закатывается за горизонт. И в его косых лучах снова вырисовывается смог — на этот раз вечерний — вязкий и удушающий. Клоринда отворачивается от солнца, ожидая увидеть мелюзину, но не обнаруживает ее. Будто бы она просто — исчезла, растворилась в смоге, затерялась в стенах города. А, нет — на брусчатке виднеются мокрые следы — следы ее отступления. Не исчезла. Клоринда этому усмехается и подаётся в сторону дома. Стоит ей оказаться в одиночестве, сразу чувствуется тяжесть головы от скопившихся в ней мыслей, спутанных усталостью. Больная нога, о которой удалось забыть на добрую половину дня, вновь откликается болью с каждым шагом. До дома она доходит уже когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, но оставило за собой небольшой след света на небе. Дождя сегодня так и не было — ветер все еще продолжает гонять сухую пыль. На крыльце дома стоит сухонький мужчина. В свете сумерек яркой искрой горит зажженная сигарета. От запаха дыма отчего-то сводит желудок, к горлу подступает тошнота. Разобрать сложно, но смотрит он пристально на то, как жандарм приближается, неотрывно. Может, это рисует в воображении паранойя и зрение, которое пропустило темное изображение перед глазами через зернистую пленку. Как бы то ни было, когда они равняются, он в странном движении притворно отдает ей честь. А все это — только чтобы вызвать возможную реакцию и посмотреть на нее. То был сосед из дальней комнаты — говорит память. У него сомнительная репутация, возможно криминальное прошлое — в том смысле, что слухи такие ходят. То ли сбыт запрещенки, то ли вовлечение в проституцию, то ли вообще убийство. Ничем это, впрочем, не подтверждается, но что-то не так в его жестах и взглядах. Лучше не пересекаться и не смотреть — от греха подальше. На первом этаже отдыхает компания — Клоринда догадывается по полосе света на стене, что тянется с кухни, и громкому гоготу. Если с обитателями своего этажа пересекаться, мягко говоря, не хочется, то с обитателями другого — и подавно. Лестничный пролет и коридор на пути в ее комнату — подниматься оказывается легче, чем спускаться — или это ее окрыляет конец рабочего дня? Дверь захлопывается за ее спиной, щелкает выключатель. Она застывает, не смея двигаться, эта комната — настоящее место преступления. Настало время расследовать собственное исчезновение. Какой уж тут конец рабочего дня. Крошечное помещение подрагивает в свете лампочки под потолком, и непонятно — это действительно моргает лампочка, или изображение мерцает перед глазами из-за перенапряжения и усталости. По полу разметаны ветром бумаги со стола — окно так и осталось открытым с утра. Смятая постель, с которой свесилось одеяло, не желающее покидать ее полностью. У правой стены жмется шкаф больше похожий на тумбу-переростка. В общем, это все, что есть в комнате. Потертая серость — и никаких полутонов. Это даже не серость, а полное отсутствие цвета. Жандарм становится напротив шкафа — он стоит ближе всего к выходу. Зияющая дыра между его дверьми, кажется, не способна закрыться полностью. Когда пасть шкафа со скрипом открывается, взгляду предстают несколько полок с одеждой и штанга для вешалок. Копаться в вещах нет никакого желания — потому что это почти как открыть чужой шкаф с чужими вещами — вторжение в чужое личное пространство. С другой стороны, будь бы это настоящим местом преступления, она без колебаний перевернула бы каждую тряпку в этом шкафу. Поэтому она ограничивается тем, что просовывает руки по углам полок, под стопки одежды — те, вопреки, не находят ничего кроме мягких складок тканей. В карманах пальто пустота, в карманах ветровки — пара монет и фантик. Она пригибается — на дне шкафа, под верхней одеждой, только скатывающаяся по углам пыль. Двери, скрипуче выдыхая с облегчением, — от того, что там не оказалось ничего стоящего — прикрываются. Кровать. Жандарм перекладывает подушки — под ними пусто. Когда ту же участь ждет и безуспешно пытающееся сбежать одеяло, на пол вдруг что-то глухо приземляется. Туфли на каблуках. Небольшие потертости внутренней стороны, от трения друг о друга. Судя по цвету — часть формы. Размер совпадает с ее. Тут она будто что-то вспоминает. Скидывает сумку с плеча, будто она — раскаленный металл. Потому что все улики (ну или большую их часть) она, так уж вышло, таскала с собой весь день. Вытаскивает газету, снова пробегаясь по ней взглядом, будто видит ее впервые. Корявая надпись внизу, которая выделяется своей инородностью, гласит: «Шарлотта Квартал Набонэ, 10» Смотрит в правый верхний угол — на дату выпуска. Среда. Газета была обнаружена на столе — наверняка, уже осознанно прочитанная и отброшенная сторону. Значит она уже просыпалась? В действительности жила и существовала с воскресенья по четверг? Конечно да — нельзя же просто взять и исчезнуть. Даже мелюзина оставила за собой следы. От этой мысли почему-то становится легче. Следующим она достает письмо от судьи. Пришло сегодня утром — не относится к исчезновению. А вот ему исчезнуть — удалось — путанной мыслью, которая проскакивает быстро, но звучит громче всего. И никто, кажется, отсутствием мсье Невиллета не обеспокоен — странно. Следом рука натыкается на прямоугольник плотной бумаги. Буквы на ней выведены тиснением, края скруглены, но, впрочем, измяты долгим нахождением в сумке. Приглашение на бал. Ориентироваться во времени все еще трудно, но в коротком пригласительном тексте она узнает послезавтрашнюю дату. «Навия» — витиеватой подписью внизу. И этот клочок бумаги вызывает некое возмущение. Какие еще балы, когда на улицах Кур-де-Фонтейна — только вдуматься — происходят убийства? Она откладывает его в сторону — подумает об этой проблеме позже. На самом дне скомкан кусок ткани — белый платок. Только достав его из сумки, она чувствует тонкий сладковатый запах, не похожий на парфюм — не похожий вообще ни на что, но кажущийся отчего-то знакомым. Процесс, завершающийся и запускающийся снова и снова. Да уж, мелюзина здесь здорово помогла бы. Она вновь бросает взгляд на туфли, а после — на больную правую ступню. Сладкий запах противно застревает в носу. Клоринда складывает содержимое сумки на пол перед собой — нарекает уликами. Туфли ставит поодаль. Пистолет — держится в мыслях, тоже был в сумке. Письмо судьи убирает — оно уликой не считается — появилось в ее сумке только этим утром. Напоследок заглядывает под кровать — взгляд находит чемодан. Зеленая ткань на нем потускнела от старости. Нет. Судя по количеству пыли на нем и отсутствию на этом слое свежих отпечатков от ладоней, он точно не имеет отношения к ее исчезновению. Открывать этот жутковатый ящик Пандоры ей совсем не обязательно — и совсем не хочется. Она устало плюхается на кровать, рыхлый матрас пару раз пружинит под ее весом. Ну и как же ей расследовать исчезновение, если насчет всего здесь у нее есть предвзятость. Вот бы отдать это несуществующее дело человеку —непричастному к ее жизни. Не слезая с кровати, Клоринда собирает в кучу бумаги с пола — благо, можно дотянуться. Но все же нужно встать, чтобы закрыть окно. Она грузно поднимается. В теле — годы жизни, которые смело можно умножить минимум на полтора. Рука тянется к дверце окна. Но первым делом Клоринда свешивается из него, для этого приходится почти полностью лечь поперек стола. В такой темени увидеть что-то сложно, но взгляд улавливает на земле под окном белые помехи. Сложно понять что это — может, просто мусор, но Клоринда расследует сложное дело, и на сегодня уже достаточно халтуры. Поэтому жандарм спускается вниз. Компания на кухне хоть и притихла, но, без сомнений, все еще остается там, поджидает неосторожных жителей дома. Улица — душным стоячим воздухом, в котором все еще витает тошнотворный запах табака. Обойдя дом в темноте, она видит — под окнами и вправду что-то лежит. Билет водных путей. Она узнает его лишь по форме — надписи разглядеть невозможно. Еще раз осматривает землю под окнами, усыпанную окурками, но ничего более не находит. Вернувшись в комнату, она крутит в руках билет — на нем обычно не пишут имени, ни пункта назначения. Именно поэтому он не может считаться уликой, Но Здесь вообще весь дом — одно большое место преступления. Девушка кладет билет к остальным уликам и, наконец, гасит свет, ложась в жёсткую кровать. Помнится, она хотела почитать дело перед сном. Соседи снизу вновь взрываются хохотом. Видимо, им все же попался какой-то неосмотрительный сосед.