𝐿𝐼𝒦𝐸 𝒜 𝒫𝑅𝒜𝒴𝐸𝑅

***

      В винном пылу дозревает душа до любовного пыла, Тяжкое бремя забот тает в обильном вине, Смех родится в устах, убогий становится гордым, Скорбь отлетает с души, сходят морщины со лба, Хитрость бежит перед божьим лицом, раскрываются мысли, Чистосердечье звучит, редкое в нынешний век.       Яркий солнечный свет слепил глаза. В удушающей тишине полуденного зноя чистый юный голос журчал как ручеёк. Минхо делал вид, что пишет под диктовку, но выводил на бумаге лишь одну единственную фразу: Я люблю тебя… — Написал? — высокий красивый мальчик с волосами цвета пшеницы и ледяными осколками глаз шагнул к Минхо, и тот резко вздрогнул, возвращаясь в реальность. — Ерунда это всё! — Минхо поднял взгляд. Его сердце на миг замерло. С каждым днем это становится всё труднее. Даже просто смотреть в глаза. — Хватит, Хёнджин. Пойдем лучше погуляем? Мне скучно.       Хёнджин захлопнул книгу. Теперь он хмурился, слегка надув губы. Когда он злился, то был неотразим. Его прекрасное лицо становилось застывшим ликом античной статуи. Невозможно было оторвать глаз. Минхо быстро сложил исписанный бесконечно повторяющимися словами листок. Немного подумал и сделал из него бумажный самолетик.       Я люблю тебя… Эти слова легки как ветер и тяжелы как могильная плита. Отпусти свое сердце, пусть летит. Даже если ни одной твоей мечте никогда не сбыться, не переставай мечтать.       Минхо прицельным движением запустил самолетик в распахнутое окно. Бумажные крылья расправило потоком воздуха и унесло в огненное солнечное лето там, снаружи.       Они были вдвоем в пустом классе церковно-приходской школы приюта святого Луки округа Тэгу. Минхо сидел за партой напротив окна, Хёнджин стоял рядом. Остальные ученики давно уже ушли на задний двор. Занятия закончились, и школа была пуста. — Я больше не стану заниматься с тобой, Минхо. — Хёнджин подошел к окну и сел на подоконник. — Ты не хочешь учиться. Даже пишешь с трудом. А тебе уже шестнадцать. Как ты будешь жить? Кем работать? Ты об этом не думал? — Я сто раз тебе говорил, — Минхо потянулся, медленно вставая. Похрустел пальцами, размял шею, после чего двинулся к Хёнджину. — Я не собираюсь работать. Как только смогу, ограблю пару складов в районе реки, толкну товар, подниму бабок и уеду в Сеул.       Он подошел и прислонился к подоконнику бедром. Хёнджин слушал его очень внимательно. Ему не нравилось, что Минхо так откровенно не желает учиться и не видит в своем будущем ничего, кроме преступности. Воспитанный в парадигме сильный жрет слабого, Минхо не мог вырасти другим. Наверное, потому, что он сильный. Хёнджин его отчасти понимал. Они были подростками, вчерашними детьми, но детство их кончилось, так и не начавшись. Они оба сироты, воспитанники приюта при церкви. Это ужасное место, в котором каждый из них оказался по воле судьбы. Отец Хёнджина был священником в церкви святого Луки, он умер пять лет назад. Матери своей Хёнджин не знал. Сюда его забрали в девятилетнем возрасте, и тут он познакомился с Минхо. Мальчиком, который был старше на два года и жил тут с рождения. Минхо – подкидыш. Тут таких много. В приюте никому не отказывают. Детей просто приводят к воротам, оставляя, как ненужных собак. Они сидят на лестнице за высоким каменным забором и ждут иногда до утра, когда откроются двери церкви.       Минхо наблюдал, как Хёнджин хмурит лоб, кусает губы и нервно раздувает ноздри. Ветер играл светлыми прядями волос, которые вечно падали ему на лоб. — Ты такой красивый, Хёнджин, — Минхо придвинулся ближе. Его голос понизился до хриплого шепота. — Я так хочу, чтобы у тебя было всё. Я соберу банду, всех нагну и стану богат как черт. Ты только подожди немного. Я вернусь за тобой. Он погладил Хёнджина по волосам. Не удержался и слегка прихватил, запрокидывая ему голову. — Хватит! — Хёнджин пихнул Минхо в плечо, пытаясь оттолкнуть. — Убери руки. Мы ведь уже говорили об этом. Не лапай меня.       Хёнджин мог легко избить Минхо. И даже зарезать. Он всегда носил с собой нож в креплении на щиколотке и обращался с ним очень умело. Минхо сам научил его. — Иди сюда, — не обращая внимания на слабые протесты, Минхо раздвинул Хёнджину ноги и встал между них, обхватив парня за талию. Прижал к себе вплотную. Так, что между ними не осталось даже воздуха, чтобы вдохнуть. — Перестань! Не выношу, когда ты такой, — Хёнджин ерзал на подоконнике, пытаясь увернуться от цепких рук. Минхо обнимал его, забираясь руками под футболку, касаясь ладонями влажной от пота спины. — Не ври, — Минхо скользнул рукой в брюки Хёнджина и сдавил половинку ягодицы, оттягивая тонкую кожу, стараясь забраться пальцами к дырочке. — Ты всегда сопротивляешься, а потом стонешь. Но я не возражаю. Тебе можно всё. Хёнджин всхлипнул, упираясь в грудь Минхо руками. Он мог бы отбиться, но не хотел. Минхо прав. Ему нравилось. Но не он был в этом виноват. — Не говори так, — Хёнджин задыхался. Его губы дрожали, как будто он сейчас заплачет. — Я этого не хотел, ты же знаешь. Меня таким сделали.       Это было правдой. И Минхо ее знал. Практика растления красивых мальчиков настолько распространена, что это скорее правило, чем исключение. Хёнджин же был красив как кукла. Ему страшно не повезло. — Почему ты не хочешь мне сказать, кто? — Минхо шептал, целуя парня в ушко. — Я прирежу его в тот же вечер. Он больше не станет трогать тебя. — Мне без разницы, — Хёнджин вновь попытался оттолкнуть Минхо. — Он, ты или кто-то другой. Вы все для меня одинаковы. Минхо тихо рассмеялся. Хёнджин специально злит его. Надеется вывести из себя. — Ладно, — он вздохнул и расслабился. Перестал сжимать Хёнджина в объятиях, убрал руки, но не отошел, а просто уткнулся ему в шею, тяжело дыша. — Прости. Я не должен был говорить, что вернусь за тобой. Я никуда без тебя и не уеду, Джинни. Ты же знаешь.       Минхо всегда сдавался. Хёнджин побеждал его легко и просто. Они оба, сломанные и несчастные, обретя друг друга, отчаянно цеплялись за жизнь. Будучи детьми, спали в одной постели холодными ночами, согревая друг друга. Делились едой, защищали один другого перед такими же маленькими зверьками, как и они сами. Вместе прятались от жестокости взрослых, несмотря на то, что силы были явно не равны. Вдвоем против целого мира, они выросли и срослись душами, хотя не понимали этого до конца. Минхо считал это любовью.       Хёнджин обвил руками шею Минхо. Обнял его ногами, прижимаясь всем телом. Когда он льнул сам, Минхо терял голову. Хёнджин нежный, сладкий, как дурман. Его сила неочевидна, но он, словно ядовитый плющ, был способен обвить, обездвижить и сломить самый сильный дух. Незаметно, медленно, но верно. — Давай уедем вдвоем? Нам тут осталось совсем недолго. Получим документы, махнем в столицу, — Хёнджин заглянул Минхо в глаза. — Пообещай не делать глупостей? Не надо никого резать. Не нужно грабить склады. Мы выберемся отсюда вместе. Всё будет хорошо. Минхо готов был пообещать что угодно. В объятиях Хёнджина он слабел, подчиняясь своему сердцу. — Хорошо, Джинни. Детка. Поцелуй меня. Я сделаю всё, что ты скажешь. Я твой пёс. Буду руки тебе лизать, если захочешь. — Минхо гладил Хёнджина по спине. Смотрел умоляющим взглядом. Облизывал пересохшие губы.       Хёнджин улыбнулся, и от этой улыбки Минхо стало жарко. Они поцеловались, закрывая глаза от удовольствия, отдаваясь друг другу целиком. Их прикосновения были чисты и нежны. Столько ласки, сколько бывает порой в истерзанных сердцах, не найдется нигде в этом мире. В отверженных душах – вместилище Бога, бездна нерастраченной любви…

***

      Тэгу – провинциальный город, хотя и достаточно большой. Четвертый по величине в Корее. Тут есть промышленные предприятия и американские военные базы. Жить и работать можно. И весьма неплохо. Но все, кто хочет больших денег, уезжают в столицу. Сеул – город хозяев жизни.       Минхо был юн и глуп, но страшно амбициозен. Он грезил вершиной. Всё был готов положить на алтарь своей жажды. Всё, кроме одного. Своего сердца. Оно ему не принадлежало. Его владельцем давно стал Хёнджин. Его друг и любимый. Почти брат с самого детства. Минхо не помнил, как сам попал в приют. Воспитатели рассказывали, что в ту октябрьскую ночь, когда маленького Минхо выкинули на мраморную лестницу перед воротами церкви, шел жуткий ливень, и до самого утра ветер завывал, будто плакал. Пережить такую непогоду младенец бы не смог. Но Минхо выжил. Он долго болел и был весь синий, потому что родился с пуповиной на шее. Его отнесли к церкви практически сразу после рождения. Выкормить и выходить его было серьезной проблемой. Никто особо не желал с ним возиться. Но вопреки всему, мальчик выжил. Каждый новый год, отмечая его день рождения галочкой в графе документации, воспитатели смотрели на хилого тощего недоноска и удивлялись, что он еще жив. В раннем детстве Минхо рос неприметным, худым, бледным, болезненным. На его детском личике горели черные вишни огромных глаз. Его взгляд пугал нянечек и других детей. К сознательному возрасту Минхо не завел себе ни одного друга в приюте. Маленького все его шпыняли, а позже стали побаиваться. Он мало разговаривал. Только пялился как сумасшедший и сразу бил, если что не нравилось. Бил даже тех, кто был явно и заведомо сильнее. Столько, сколько избивали Минхо в приюте, наверное, не били никого. Он словно не имел страха и не чувствовал боли. Лез к старшим, к сильным, к взрослым. Отлетал на пол метра от удара, вставал и лез на врага снова. Очень скоро его стали считать отмороженным и тупо не связывались. Свой истинный голос Минхо подал лишь однажды. Но тот день запомнили все.       В конце ноября, когда Минхо было одиннадцать лет, в общую столовую директор привел светловолосого мальчика, больше похожего на девочку. Миленького и явно домашнего. Его одежда была чистенькой, курточка теплой, а красный шарф и варежки из натуральной шерсти. Директор Пак, высокий молодой мужчина с добрым лицом, был племянником архиепископа. Почему его сослали в глушь, в Тэгу, никто не знал. Но многие думали, что Пак Джиён просто решил посвятить свою жизнь помощи бедным, бескорыстно трудясь в приюте при церкви. Столичная жизнь его не прельщала, и он уехал в провинцию. На деле всё было более прозаично. После рукоположения Пак стал священником, но вел себя весьма вольно. В частности, домогался учеников церковно-приходской школы в Сеуле. Естественно, сана его быстренько лишили и отправили подальше. К тем, кто не мог пожаловаться или возразить. Бесправным зверятам, не имеющим родных и защиты. Их защищает Бог, берет под свое крыло агнцев, невинных и отринутых. Так говорят. Но это только слова. Никто не защищает тех, кто остается в этом мире в одиночестве. Бог молчит и даже не слушает, когда ему кричат… — Познакомьтесь, дети, это ваш новый друг, — директор Пак усадил новенького на скамейку у края стола. Дети смотрели на мальчика холодными глазами и совершенно не реагировали. — Представься, детка. Поздоровайся.       Огромные прозрачные глаза ребенка были полны слез. Минхо не знал, почему этот мальчик плакал. Но ему вдруг стало больно от этого. Минхо сжал в руке ложку и насупился. Ему тоже захотелось плакать. Тут нельзя показывать слабость. Это чревато. — Меня зовут Хёнджин, — тихо произнес малыш и взглянул на Пака. Тот погладил ребенка по голове, поцеловал в висок и улыбнулся.       Минхо наблюдал, как Хёнджин обводит взглядом детей, словно пытаясь увидеть хоть у кого-то теплоту во взгляде, услышать хоть слово. Но никто на него не смотрел и не говорил с ним. Минхо молча встал и подошел к Хёнджину. Снял с него варежки, размотал шарфик. Так же молча взял его за руку и повел к тому месту, где сидел. — Подвинься! — Минхо рявкнул на двенадцатилетку, сидевшего на скамейке и меланхолично жующего резиновую куриную котлету, которые тут давали регулярно. — Ты оглох?! Минхо со всей дури ударил мальчишку по спине. Хёнджин, видя это, беззвучно рыдал. Говорить дважды не пришлось. Мальчик подвинулся, уступая место. — Садись со мной, — Минхо кивнул, и не на шутку перепуганный Хёнджин сразу же уселся на нагретое место. — Вот и подружились, — расплылся в улыбке директор Пак. — Минхо у нас молчун и неумеха. Присматривай за ним, Джинни. Он не умеет ни писать, ни читать. Глупый.       Хёнджин не понимал, почему директор просит присмотреть за этим ужасным мальчишкой. Но как воспитанный малыш, он всегда слушался взрослых.       Вечером, когда все готовились ко сну, у Хёнджина отобрали все его теплые вещи. Мальчики постарше смеялись над ним, обзывая девчонкой. Смазливым сосунком, которому можно присунуть. Хёнджин не понимал и половины того, что ему говорят. Он только плакал и просил не забирать вещи, ведь без них он не сможет. Скоро зима, а в приюте уже жутко холодно. За его слезы и просьбы его просто решили избить. Так поступали со всеми, кто не давал отпор или плакал. Слезы – запретное удовольствие в подобных местах. Ты можешь рыдать как сука, но лишь тогда, когда тебя никто не видит.       В самый разгар потасовки в общую спальню мальчиков вошел Минхо. Он ходил в душ с группой детей помладше и вернулся, чтобы лечь спать. Поняв, что происходит, он внезапно для самого себя молча бросился на старших. У волчонка нет ничего, кроме клыков и когтей. А еще у дикого зверя нет страха. Хёнджин плохо помнил тот день. Его рвало кровью, и у него ужасно болел живот. До этого его никогда не били. И не оскорбляли. Мама мальчика умерла при родах. Папа – священник очень заботился о сыне, так сильно похожем на свою красавицу жену. Но в тот несчастливый год Хёнджин остался на белом свете совсем один. Отец умер при трагических обстоятельствах. Его сбила машина на перекрестке. Водителем был простой рабочий, возвращавшийся с ночной смены. Уснул за рулем и не заметил, как выехал на пешеходный переход.       Минхо не любили в приюте. Считали дурачком. Но в тот день его все стали бояться. Он как дикарь вцепился зубами в горло одного мальчика и разорвал ему артерию. Потом прыгнул на второго и попытался сделать то же самое. Глядя, как лежит на полу тринадцатилетний подросток, захлебываясь собственной кровью, дети сразу прекратили драться и расступились. — Убью, — шипел Минхо, весь перемазанный в крови. — А ну отдали всё быстро! Иначе всех одного за другим во сне прирежу. Ну!       Дети быстро покидали вещи, отобранные у новичка, и разбежались по своим кроватям. Самый сильный и задиристый так и остался валяться в луже собственной крови…       С тех пор Хёнджин и Минхо спали рядом, на соседних кроватях. Ходили вместе. И их никто не трогал. Хёнджин сперва грамотно рассудил, что раз Минхо боятся другие дети, то можно за него прятаться, иначе опять изобьют и отберут вещи. Хёнджин видел своими глазами, как болели, заходясь в ужасном кашле, те, у кого не было нормальной одежды. Как они умирали, хрипя от лихорадки, или тихо засыпали, чтобы утром с посиневшими губами так и остаться лежать в своих кроватях без движения. В одну слишком холодную ночь Минхо пришел в постель к Хёнджину и лег рядом. Хёнджин проснулся от ужаса, но постепенно тепло чужого тела успокоило его, и он сладко проспал до самого утра. А когда ему исполнилось тринадцать, он сам стал приходить в постель к Минхо. Ложился рядом и обнимал своего друга. Минхо ворочался, пытаясь скрыть напряжение. Ему тогда уже было пятнадцать, и его мучил утренний стояк с завидной регулярностью. — Ложись к себе, — шипел Минхо, отворачиваясь. — Чего ты ко мне липнешь? — Я замерз, — Хёнджин дышал Минхо в шею, почти касаясь губами кожи. — Обними меня. — Не хочу, — Минхо нервно дернул плечами. — Вали к себе. Ты мне мешаешь. — Тебе мешает твой член, — тихо хихикнул Хёнджин. — Минхо, у тебя стоит? Надеюсь, не я тому причиной?       Минхо замер, словно его облили холодной водой. Хёнджин уже не мальчик, наивный и слабый. Он хитрый, умный, красивый, сильный. Минхо сам научил его защищать себя и рассказал о том, как жестоко и несправедливо устроен мир. Хёнджин выглядит как ангел, но он давно пал на грешную землю и ходит здесь, среди людей, ощущая при каждом шаге, как тысячи лезвий впиваются в ноги. Такова плата за возможность небесным созданиям ходить по земле. — Ну, раз стояк не проблема, иди ко мне, — Минхо развернулся и заключил Хёнджина в объятия.       Хёнджин жался к Минхо, прятал лицо у него на груди и засыпал почти мгновенно. Он полюбил долгие зимние ночи, которые проводил в жарких объятиях друга. Они ничего не делали. Просто лежали и обнимались. Смеялись иногда над тем, что некоторые части тела мешают им, но не более того. Впервые они поцеловались и стали близки летом. За полгода до того, как случилось то, что изменило их жизнь навсегда…

***

— Сегодня так жарко, — Хёнджин гладил Минхо по волосам, успокаивая. — Пойдем вниз. Уже пора.       Они целовались до одурения в пустом классе, но времени у них было мало. Нужно было идти в столовую. Там всех пересчитывали, своего рода перекличка, явка обязательна. После обеда у всех были свои дела. Дети в приюте много работали. Взрослые и крепкие на улице, слабые и маленькие в помещениях. Стройка, огород, уборка, заготовка дров, стирка. Работа кипела с утра до вечера. Расслабляться было некогда. А еще надо было успевать учиться и делать домашнее задание. Минхо трудился во внутреннем дворе на стройке. Делать он ничего не хотел. Прикидывался, что не умеет. Но как только появилась возможность выезжать в город за стройматериалами, Минхо сразу подрядился таскать тяжести и теперь постоянно торчал в городе. Зачем ему это, было вполне понятно. Он бывал на рынках и складах, заводил знакомства в криминальной сфере. Одним из его друзей снаружи был малолетний выходец из семьи Хан. Пятнадцатилетний парнишка по имени Джисон. Семья Хан работала на могущественный клан Тигра, знаменитую семью Ли. В Тэгу не было никого, кто бы не знал об этом. Поэтому Хан Джисон, выросший в мафиозной среде, с детства читал и писал так же хреново, как его дружок из приюта, но с огнестрелом обращался вполне сносно. Старший брат Хана держал тату салон, в котором обслуживались в основном члены клана. Набивать тигров на всю спину – процедура долгая, а желающих было полно. Джисон постоянно нудел, что ему тоже нужна татуировка, но был еще мал, да и по правилам ее надо было заслужить. — Я уеду в город до вечера, — прошептал Минхо, уткнувшись носом в шею Хёнджина. — Ты будешь скучать по мне? — Я всегда скучаю, — Хёнджин улыбнулся, касаясь губами виска Минхо. Под теплой бледной кожей билась синяя жилка. — Ты всегда такой бледный, — задумчиво произнес он. — Хотя работаешь на улице в жару. Я вот весь уже загорел. А ты как ходячий труп. Минхо пожал плечами. — Я всегда такой. А родился вообще синюшным. Это остаточное. Хёнджин сдавлено хихикнул. — Это красиво, дурень. Ты бледен как аристократ. — Только что был трупом. — Минхо потрепал Хёнджина по волосам. — Как быстро ты меняешь свое мнение, Джинни. Такой легкомысленный. — Ладно, идём, — Хёнджин отпихивал от себя Минхо, пытаясь слезть с подоконника. — Поцелуй меня еще раз, — Минхо не давал ему отодвинуться. — И я тебя выпущу. — Остынь, — Хёнджин рассмеялся. Он толкнул Минхо в грудь, и тот отшатнулся, схватившись за сердце, разыгрывая жуткую боль. — Позёр, — фыркнул Хёнджин, спрыгивая с подоконника.       Он отряхнул и поправил одежду. Даже в старом барахле с чужого плеча он выглядел прекрасно. Минхо смотрел на него и мечтал о том, как купит Хёнджину самые красивые и дорогие шмотки. Как в кино. Хёнджин пошел первым, Минхо за ним. Они не заметили, в каком возрасте поменялись местами. Сперва Хёнджин везде следовал за старшим, прячась за его спиной. Теперь всё было ровно наоборот. Хёнджин спокойно шел впереди, а из-за его плеча выглядывал Минхо. Его горящий черный взгляд, как прежде, распугивал окружающих.

***

      В стенах приюта рядом с Хёнджином Минхо был иным, нежели снаружи, за воротами. Иногда ему казалось, что всё светлое и теплое он оставлял в этом месте, где по странному стечению обстоятельств он был счастлив как никто. Среди нищеты и беспросветной несправедливости. Иронично. Как петроградские влюбленные, не замечавшие революции, Минхо с Хёнджином видели лишь друг друга, не замечая страшной реальности. Любовь искажает восприятие, делает наш внутренний взор одухотворенным и чистым, словно омывая грязные пыльные окна ливневым дождем.       В шумном городе Минхо чувствовал себя дикарем. Ему не нравились взгляды людей. Хотелось спрятаться, надвинуть кепку на глаза и свернуть на тихую улочку. Но Минхо сознательно расправлял плечи, игнорируя зевак. Шел в толпе как ни в чем не бывало. Люди огибали его, как подвижные блестящие косяки глубоководных рыбешек. — Минхо! — знакомый голос окликнул его.       У обочины притормозила машина. Из окна едва ли не наполовину высунулся Хан и махал ему обеими руками. Минхо закатил глаза. Джисон тот еще придурок. Даром, что сынок богатого барыги. Воспитания ноль, характера тоже. Одни понты. Но была у Джисон одна черта, за которую Минхо ценил его. Хан был добрым парнем и верным другом. Таким, с которым можно дружить всю жизнь. Редкое качество в жизни, полной непостоянства и предательства. — Чего орешь? — Минхо шагнул к машине. — Двигайся. Он кивнул Хану, и тот быстро отодвинулся от окна, освобождая место. Минхо открыл дверь и сел в машину на заднее сидение рядом с Джисоном. — Привет, Квон, — Минхо обращался к водителю, здоровому плечистому детине, старше их с Ханом лет на пятнадцать.       Квон везде возил Джисона и приглядывал за ним. Минхо разговаривал со старшим, не чинясь. Верх дерзости. Но отбросам типа него это прощалось. Какое воспитание в приюте? Минхо некому было объяснить, как вести себя со старшими или с тем, кто сильнее него. Его научит жизнь. И Квон это знал. Поэтому он просто кивнул в ответ и молча выкрутил руль, увозя парней на левый берег реки Кымхоган. — Ты достал, что я просил? — Минхо сверкнул глазами, глядя на Хана. — Да, — Джисон посерьезнел. Его лицо вытянулось. — Отец меня прибьет, если что-то пойдет не так. — И правильно сделает, — хмыкнул Минхо, отворачиваясь к окну. — Ты еще сосунок, Джисон. Слушайся папочку. Кушай вовремя и ложись в кроватку пораньше.       Щеки Хана вспыхнули. Минхо виделся ему взрослым, сильным, отбитым на всю голову. Хотя между ними была разница всего в год. Джисон ощущал себя глупым, трусливым и каким-то ненастоящим рядом с другом. Минхо был слишком зрелым и безжалостным для своего юного возраста. — Я тебе обещал достать оружие, я его достал, — прошипел Джисон. — Тебе нужны бабки, иди и возьми их. Только не лоханись, иначе нам обоим светит по пятерке минимум. — Не хочешь чалиться? — Минхо повернулся к Хану. На его бледном лице блуждала странная односторонняя улыбка. Минхо словно два человека в одном и улыбался, и нет одновременно. — Ваша семья оттого и ходит под Тиграми, потому что вы трусливые шавки. Всего боитесь. Не любите рисковать. Ты всю жизнь просидишь тут, в этой дыре, катаясь на папиной тачке. Ни одной отсидки, зато татуировку себе набьешь до жопы, как будто так и надо. Ты никто, Джисон. И никем не станешь. Если и дальше будешь дрочить, но не вставлять. — Да, тут такой расклад, как бы нас самих не натянули, — вздохнул Джисон.       Минхо был и прав, и неправ в то же время. Его юношеский максимализм ничем не ограничен, потому что он с детства рос как сорняк. Ему вообще ограничения неведомы, ведь ему нечего терять. Хан не знал, что Минхо есть что терять. Свою душу и сердце, свою жизнь, которая заключалась в любви к одному человеку. — Если мы проколемся, нам впаяют мизер по малолетке. — Минхо снова взглянул в окно. Они выехали на мост. Вдалеке сияли на солнце золотые шпили церкви святого Луки. У Минхо сжалось сердце. — Выйдешь года через три уже восемнадцатилетним, со сроком за плечами. Будешь учить молодняк и свистеть, как жрал баланду да спал на голом полу. Школа жизни. А для тебя – высшее учебное. Пижон…       В салоне автомобиля повисла гнетущая тишина. Только шины шуршали по асфальту. Квон вез их прямиком на склады оружия Хана-старшего, отца Джисона. — Легко тебе рассуждать, — Джисон откинулся на сиденье, наблюдая солнечные блики на водной глади реки за окном. — Ты одиночка. А я… — Привыкай быть один и решать всё сам, Хан, — тихо прервал его Минхо. — Все твои привязанности – иллюзия. Избавься от них и сразу станешь сильней. Иначе однажды ты узнаешь, что на самом деле всем на тебя плевать. Это истинно так. Но понимать это порой бывает больно. — А ты, Минхо? — Хан хотел бы посмотреть другу в глаза. Но тот не повернулся. — Ты избавился от всех своих привязанностей? Давать подобные советы может лишь тот, кто смог пересилить себя. Отпустить всё, что его держит. Минхо внезапно хрипло рассмеялся. От этого смеха у Хана пошли мурашки по спине. — Ты прав, — Минхо наконец взглянул на Хана, и глаза его были влажными. Джисон впервые видел подобное. Это не слезы. Нет. Но даже намек на них в глазах Минхо уже что-то невообразимое. Как снег в июле или зеленое солнце. — Прости. Я действительно не имею права учить тебя. Я только пёс у ног того, кто владеет моим сердцем. Джисон выпучил глаза и открыл рот. Вот эта новость похлеще июльского снега. Минхо влюблен? Пиздец, не иначе. — Так вот зачем тебе бабки?! — выдохнул Джисон. — Я так и знал, что тут что-то не чисто! За каждым вот таким отмороженным придурком стоит прекрасная принцесса. Ради ее глаз идешь под пули? Ебать, романтика! Может, дашь наводку, кому принадлежит рука, натягивающая твой поводок? Пёсик… Минхо, смеясь, покачал головой. — Вякнешь хоть одной живой душе, язык через гортань достану. — Мне не пойдет, — Джисон поёжился, инстинктивно потирая горло ладонью. — Я не ношу галстуки.

***

      План Минхо был прост. Зачем напрягаться и обносить склады относительно честных торговцев, а потом с трудом толкать товар на черном рынке по бросовой цене, если можно сразу заявиться к барыгам и забрать наличку, которую они вытряхивали из должников, действуя в большинстве своем незаконными методами.       Частная задолженность – одна из проблем Южной Кореи, имеющая поистине пугающие масштабы. Долги, словно гигантский спрут, опутывают все слои населения от мала до велика, от нищих до богачей. Игры с этим головоногим чудовищем – не фантастическая антиутопия от Нетфликс, а самая что ни на есть жестокая реальность.       Закредитованность населения давно достигла эквивалента в 100% ВВП. Такого показателя нет нигде в Азии. Поэтому конторы по выбиванию долгов успешно процветают по всей стране. В Тэгу этим грязным бизнесом занимались представители клана Джин. Отец Хана усиленно выживал семью Джин с территории, подконтрольной клану Ли. По сути, в городе велась негласная война между семьями. Клановая система преступного мира Кореи требует подчинения централизованной власти внутри системы. Хозяевами столичного региона и центральной провинции Кёнгидо давно являлся клан Ли. Тигры расширяли свое влияние, постепенно склоняя на свою сторону большинство влиятельных семей. Однако клан Джин, древний и уважаемый, не желал подчиняться. Они в свое время признавали лишь власть Чонов, но и то потому, что те вырезали всех несогласных, и иного выбора просто не оставалось. После многолетнего господства Чоны были свергнуты, и теперь весь криминал ложился под клан Ли.       Минхо не просто так сошелся с Ханом. Джисон обеспечил другу доступ к оружейным складам отца. Наивный и заносчивый, Джисон отчаянно хотел доказать, что чего-то стоит. Как младший в семье, он был искренне любим и оберегаем старшими. Но не понимал, что его не допускают до серьезных дел просто потому, что любят. На его желании обрести авторитет в глазах семьи Минхо сыграл легко, сказав, что пора приносить пользу, а не сидеть на жопе. Семья Хан враждует с семьей Джин? Так помоги родственникам. Развороши этот улей. Был бы Джисон умнее или рассказал бы о своих планах родным, всё было бы иначе. Но Хан был пятнадцатилетним дураком с амбициями. Минхо же преследовал только одну цель. Ему нужна была сумка с деньгами. Чем больше, тем лучше. Набитая доверху и как можно туже. Ему было насрать на войны кланов в вонючем Тэгу. Он собирался рвать когти сразу, как только деньги окажутся у него в руках. Он продумал всё. Кинуть всех и слиться. Предварительно заехав в приют и забрав с собой Хёнджина. Даже документы им обоим были не нужны. Минхо планировал в Сеуле купить им новые. Даже навел справки, где и как это сделать. В том, что Хёнджин поедет с ним, Минхо не сомневался. Да, он обещал ему не лезть на рожон и дождаться выпуска. Но Хёнджину дадут вольную только через два года. Минхо с трудом терпел тот факт, что его друг, любимый и практически брат, находится в приюте, подвергаясь домогательствам и покорно ожидая свободы. Такого смирения Минхо не понимал. Ему это было чуждо. Он копил в своем сердце ярость, культивировал ненависть и лелеял злобу на тех, кто гнобил и унижал их все эти годы. Минхо давно бы сбежал, если бы не Хёнджин. Оставлять его там одного он не хотел и не мог. А чтобы относительно безопасно устроиться в столице, нужны деньги. И очень большие. Всё было гладко в планах Минхо. Но про овраги он, естественно, забыл. — Зачем столько? — Джисон настороженно смотрел, как увешанный оружием, будто Рождественская елка, Минхо проверяет все три предохранителя Глок 25. — Чтобы убивать людей, Джисон, — даже не взглянув на него, ответил Минхо. — Ты знаешь, иногда это довольно трудно. Человек – странное существо. Порой он умирает, неудачно стукнувшись виском об угол стола, а порой выживает вопреки всякой логике. — Откуда тебе-то знать об этом? — хмыкнул Джисон, неосознанно меняя свой Глок 17 на такой же, как у Минхо. — Ты что, убивал? — Когда мне было одиннадцать, я перегрыз горло мальчику в приюте, — Минхо убрал пистолет и посмотрел на Хана. — Это было на удивление легко. А меня самого смерть почему-то категорически отказывается забирать. Видимо, я никому не нужен не только тут, но и там. Минхо закатил глаза, указывая на небо. На что Джисон лишь усмехнулся. — Зато внизу тебе уж точно будут рады, если продолжишь в том же духе. Я думал, мы идем грабить и навести суету в конторе клана Джин. А не класть всех, кого увидим. — Если боишься, иди за мной, — Минхо развернулся и пошел на выход. Джисон подорвался за ним. — Можешь прятаться за моей спиной, малыш. — Да щас, — Хан обогнал Минхо и толкнул его в плечо, словно желая убрать с дороги. — Я тут папочка, нечего мне указывать. Распизделся, босяк недорезанный… Минхо засмеялся в голос, беззлобно и легко.

***

      Вечером Хёнджин долго сидел на подоконнике общей спальни, глядя в окно на центральные ворота. Он ждал Минхо и никак не мог поверить, что его нет. Казалось, вот сейчас он войдет, всё нормально, просто задержался в городе или попал в передрягу. Но солнце село. В приюте все давно уснули. А Хёнджин всё сидел и сидел. Минхо не мог сбежать один, бросив его тут. Хёнджин это знал. Он не сомневался в том, что друг его не оставит. Значит, случилось что-то страшное. Потому что разлучить их может только смерть. Так Хёнджин думал. И отчасти оказался прав…       Ночью пошел дождь. Ливень был такой сильный, что вода заливала глаза, полностью лишая возможности нормально видеть. Минхо сидел на земле в грязи и дрожащей рукой сжимал пистолет. Из двадцати пяти в его последнем Глоке осталось пять патронов. Тратить их здесь бессмысленно. Лучше приберечь на всякий случай. Он выбрался и даже захватил ту самую сумку, набитую наличкой до отказа. Он еле застегнул ее, когда упаковывал аккуратно перехваченные бандерольной лентой пачки купюр. Ему удалось почти всё, что он задумал. Но было одно но, без которого он не сидел бы тут, за стеной железного контейнера под проливным дождем, глядя на пистолет и деньги в грязи перед собой, а уже летел бы на всех парах к Хёнджину.       Минхо убил несколько человек. Он упрямо шел к своей цели, не замечая ничего вокруг. Ни криков, ни крови, ни глухих булькающих звуков в тот момент, когда пуля разрывает горло, и человек, закатывая глаза, пытается вдохнуть последний раз, еще не осознавая, что уже не может. Он заметил лишь перекошенное от ужаса лицо Джисона. Тот впал в ступор и почти ничего не делал, только стоял и смотрел как завороженный. Когда он очнулся, то начал кричать, пытаясь увести Минхо. Они должны были бежать, пока их не накрыли. Но Минхо не собирался уходить без денег. Ему на всё было плевать. Так он думал ровно до тех пор, пока не пришла пора делать выбор. И вот теперь он его сделал. — Прости меня, — прошептал он, запрокинув голову и глядя в бездонную пустоту чернеющего неба.       Яркой холодной вспышкой молнии разрезая небо пополам, громовержец, сокрушитель городов, восседающий на облаках, ответил ему отказом. Ибо каждый получает воздаяние за грехи свои. И Минхо отлично знал, чем должен поплатиться. Он может сейчас сбежать, оставив Джисона в лапах семьи Джин. Забрать Хёнджина и попытаться скрыться. Даже если их не найдут. Даже если никто не узнает. Сам Минхо будет знать. Он совершил непоправимое. Ради денег убивал людей и подставил друга. Как бы сильно ему не хотелось, но пересилить себя он не смог. Его бессмертная душа, хоть и опаленная пламенем Ада, всё же была искрой божьей…       Минхо снял пистолет с предохранителя и поднялся на ноги. Он должен вернуться и умереть вместе с Ханом, которого хотел кинуть и предать. Но так и не смог этого сделать.       Рано утром Хёнджина толкнул в плечо высокий худенький мальчик с лисьими глазками. Его звали Чонин. Он спал на соседней кровати и иногда болтал с Хёнджином перед сном. — Хёнджин, вставай! Хёнджин! — Чонин жарко шептал, наклонившись к самому лицу парня. Его руки ощутимо тряслись.       Хёнджин резко вскочил, просыпаясь, и потянулся к ноге, рефлекторно хватаясь за нож. Чонин отпрыгнул. Он отлично знал, что Хёнджин с ножом не расстается. Он и сам был красивым, милым мальчиком. Его тоже зажимали в углах и переходах под лестницами старшие, нагло лапая, пытаясь нагнуть. Тут каждый день борьба за выживание. Дикая природа на Animal planet. Удивляться нечему. — Что случилось? — Хёнджин понял, что это Чонин, и вытянул руки вперед в успокаивающем жесте. Тот боязливо оглядывался, не приближаясь. — Тебя Пак вызывает! Там полиция! Похоже, что-то с Минхо.       Хёнджин знал. Чувствовал. Его сердце мгновенно сжалось от ужаса. Он спрыгнул с кровати и бросился бежать, даже не слушая Чонина, который что-то кричал ему вслед.       В полупустых коридорах было тихо. Хёнджин, задыхаясь от быстрого бега, взлетел по лестнице на третий этаж к отдельному кабинету директора. Не глядя, рванул ручку двери и замер на пороге. Он не любил сюда ходить. Тут осталось его детство, тут он впервые понял, что человек – мразь, и Ад реально существует. Но не в мифическом месте в глубинах земной коры, среди пылающей текучей магмы, а здесь, под безразличным небом, на виду у господа Бога и с его разрешения.       Хёнджин зашел в кабинет директора Пака и закрыл за собой дверь. Пак Джиён сидел один за широким рабочим столом. Он поднял на вошедшего парня глаза и улыбнулся. — Ну что ты там стоишь? Проходи, — мужчина закрыл журнал, в котором только что что-то писал, и слегка отодвинулся от стола. Расслабился в кресле, глядя на Хёнджина с мягкой улыбкой.       Хёнджин всегда был хорошим мальчиком. Сладким и нежным. Жаль, что дети так быстро растут. Мальчишке уже четырнадцать. Он вытянулся и его милые пухлые щечки впали, выделяя острые скулы красивого лица. Мягкость очень быстро уходит из взгляда, дети резко звереют в этих стенах. Растлевать малолеток, конечно, охуенно, но скоро приедается. Они словно становятся маленькими взрослыми. С холодными глазами и губами, сжатыми в тонкую линию боли на детских личиках. Пять лет назад Пак сажал Хёнджина к себе на колени и ощущал, как тот дрожит. Эта дрожь была такой сладкой. Упиваться ею было восхитительно, волшебно. Это наркотический угар, забирающий сразу и целиком. Чистая невинность – самый редкий кайф. Колумбийский снег на вздувшиеся вены прожженного наркомана. Сейчас же Пак и близко не мог разглядеть в этом красивом мальчике ни тени детской непосредственности. Хёнджин, как и все они, мгновенно повзрослел, когда понял, что с ним делают и почему. — Что с Минхо? — дрожащим голосом произнес Хёнджин. — Мне сказали, тут полиция.       Он медленно двинулся к Паку, с трудом пересиливая себя. Его мутило от отвращения каждый раз, когда он был вынужден находиться рядом с этим человеком. Хёнджин никогда не рассказывал Минхо о том, кто его домогался, поскольку понимал, что, узнав подробности, тот убьет Пака. Или погибнет сам. Этого Хёнджин не хотел. Директору быстро надоедали сломанные, резко повзрослевшие живые куклы. В последний год он почти не прикасался к Хёнджину. Давно нашел себе другую жертву. Младше и наивнее. Еще исправную игрушку, способную трепетать перед старшим и делать то, что говорят. — Ах, да, — Пак закатил глаза. — Я, собственно, зачем тебя позвал. Полиция была, и я сказал, что у Минхо тут не было друзей. Он одиночка и ни с кем не связан. Они хотели допросить всех, кто имеет к нему отношение. Так вот, имей ввиду. Если будут спрашивать, ты с ним не общался. Понятно? Я в курсе, что вы дружили. Но ты должен молчать об этом. Мне полиция в этих стенах ни к чему.       Хёнджин замер у края стола. Пак спокойно сидел, развалившись в кресле, легко и просто объясняя ужасные вещи. Хёнджину было больно вдохнуть. Тошнота подкатывала к горлу. Но он взял себя в руки. — Могу я хотя бы узнать, что случилось? Почему полиция приходила? Что с Минхо?       Масляный взгляд Пака скользил по гибкой фигуре парня. Он давно догадался, что между этим сладким мальчиком и дикарем Минхо какая-то слишком крепкая связь. Они не просто друзья, а нечто большее. Везде таскались вместе. Дети, подобные Минхо, никогда не привлекали Пака. Маленькие зверята, выблядки улиц, дикие и тупые. Пак брезговал ими и никогда не трогал. А домашних воспитанных детей, хороших мальчиков, в приюте редко встретишь. Да и они здесь быстро становятся такой же злобной серой массой, как и все остальные. Эта злость, словно болезнь, заражает всех в этом постылом Аду без тепла и любви. — Минхо в тюрьме. Он ограбил контору семьи Джин в районе складов у реки. Убил пятерых человек. Его взяли вместе с сыном главы клана Хан. Каким образом Минхо связался с этими людьми, не понятно. Но одно могу сказать точно. Сядет он надолго и навряд ли выйдет из тюрьмы живым. В городе начнется война кланов из-за этого дурака Хана-младшего. Вся полиция уже на ушах. Поэтому еще раз повторю, — Пак сверлил Хёнджина взглядом. — Держи язык за зубами. Если не хочешь проблем. И вообще. Может, тебе уехать в Сеул?       Хёнджин вздрогнул. Пак сложил пальцы домиком. После ухода полиции он был в панике. Сегодня полиция, а завтра, не приведи господь, бандиты. Хёнджин может попасть в лапы тех или других, и неизвестно, что хуже. Там он быстро разболтает о том, что творится в месте, вверенном Паку. Тихой спокойной жизни конец. Лучше всего, конечно, было бы убить Хёнджина. Сбросить его труп в реку, да и дело с концом. Но Пак не желал марать рук и откровенно боялся крови. Он легко ломал детские судьбы, но с повзрослевшими и сильными не желал иметь никаких дел. Боялся как огня даже подростков. Что уж говорить о серьезных взрослых дяденьках из мафии. Растлителей нигде не любят. Малейший слушок – и висеть Паку на первом суку. Дело принимало серьезный оборот. И он решил всё уладить полюбовно. — В Сеул? — эхом повторил Хёнджин. — Я племянник архиепископа, — Пак смотрел на Хёнджина, елейно улыбаясь. — Я могу похлопотать, чтобы тебя взяли в семинарию. Туда зачисляют с двенадцати лет, но если ты будешь прилежно учиться и хорошо себя вести, то, я уверен, для тебя сделают исключение. По моей личной просьбе, естественно. И ты никогда не должен будешь забывать о том, кому обязан в этой жизни. Хёнджин вскинулся. Его ледяные глаза полыхнули синим газовым огнем. — Я не брошу Минхо. И никуда не уеду, — он развернулся и пошел к дверям. Тут ему больше нечего делать. Всё, что хотел от него Пак, Хёнджин уже понял. — И не волнуйтесь, директор, — Хёнджин задержался, прежде чем выйти за дверь. — Я никогда не забуду того, чем я вам обязан. Пак смотрел ему в спину, думая, что придушить этого мелкого мерзавца было бы отличной идеей.

***

      Минхо открыл глаза и понял, что видит только одним. Вся левая сторона лица жутко болела, а глаз заплыл настолько, что не открывался. Он сделал вдох и резко закашлялся. Медленно, с трудом он сел на жестких нарах, ощущая, как к горлу подкатывает тошнота, во рту собирается кровь и безумно тянет блевать. — Сплевывай на пол, полегчает, — незнакомый мягкий голос раздался откуда-то справа. Минхо был в камере не один.       Последовав совету неизвестного, Минхо склонился у края койки и понял, что сделал это зря. От наклона его повело, тошнота стала невыносимой, голова мгновенно закружилась. Его вырвало кровью на пол и самое жуткое было то, что в этом кровавом месиве Минхо заметил осколки зубов. У него затряслись руки. От слабости и страха. Он хреново видел одним здоровым глазом, даже не понимая, цел ли второй или он уже никогда не сможет видеть нормально. У него, похоже, были выбиты или сломаны зубы слева. По-крайней мере, он нащупал языком передние, а сбоку была пустота. Видимо, слева ему конкретно прилетело. Он плохо помнил события прошлой ночи, после того момента, как вытащил едва живого Джисона на улицу, и тут их накрыли полицейские. С ними не церемонились, но досталось в основном Минхо, поскольку он закрывал собой Хана, как мог. Рефлекторно, почти на автомате.       Сознание понемногу прояснялось. Как ни странно, после того, как его вырвало, стало легче. Он сел прямо и огляделся. Из сырого затхлого полумрака к нему медленно вышел высокий парень, явно старше него. На вид ему было лет двадцать. На самом деле восемнадцать, но Минхо об этом узнает позднее. Первое, что бросилось в глаза – это влажный томный взгляд с поволокой. У этого парня были почти девичьи черные томные глаза с картин восемнадцатого века. Их мягкость и блеск создавали обманчивое впечатление чувствительности, чувственности, любовного томления. Этот человек словно был создан по образу и подобию героев сопливых женских романов о сильном мужчине с нежной душой. По факту же Кристофер Бан Чан, в миру известный просто как Крис, был человеком жестким, даже жестоким, совсем не сентиментальным и абсолютно лишенным романтизма. Прагматик до мозга костей, он делал то, что ему поручали, и давно снискал себе славу отличного наемника, несмотря на свой юный возраст. — Выпей, — он протянул Минхо кружку с водой. — Если сможешь.       Минхо кивнул и попытался взять у парня кружку. Удалось ему это не с первого раза. Руки дрожали, а видимость была просто отвратительной. Пока Минхо, как немощный инвалид, боролся с кружкой, пытаясь выполнить элементарные действия, Крис размял плечи и, хрустя костяшками пальцев, произнес: — Джисон в лазарете. Но в лучшем виде, чем ты. Говорят, ты прикрывал его собой, поэтому ему почти не прилетело. Я еще разберусь во всей этой истории. И можешь быть уверен… — Ты, блядь, кто такой, мудила? — с трудом глотая воду, прохрипел Минхо. Он щурил свой единственный здоровый глаз и смотрел прямо, прожигая Криса взглядом.       Тот слегка опешил, но спустя пару секунд рассмеялся. Минхо потрепанный, как старая ветошь. Словно его собаки драли. А гонору – вагон. Он в тюрьме. Едва живой. В одной камере с человеком, который, даже будь Минхо здоров и полон сил, был способен убить его одним ударом. И позволяет себе при этом так пиздеть со старшим. Понятно, почему он здесь. — Можешь звать меня Крис. Твоё имя мне известно. — он протянул руку, чтобы забрать у Минхо опустевшую кружку. — Спасибо за воду, Крис. — Минхо улегся назад на нары. И замолк, глядя в потолок. — Пока лежишь, слушай и запоминай, — Крис прошелся по камере и сел на соседние нары. — Вы, пидоры малолетние, заварили кашу и теперь будете хлебать ее, пока не нажретесь. В городе из-за вас кипиш на всю катушку. Я работаю на отца Джисона, как ты уже, возможно, догадался. Моя задача охранять твоего дружка, чтобы его тут не прирезали члены клана Джин. Из Сеула старик Ли прислал своих архаровцев. Разборки будут невеселые. В принципе, этот замес даже на руку Хану-старшему. Клан Джин сотрут с лица земли. Тэгу по-любому будет территорией тигров. Это и младенцу очевидно. Но, скорее всего, ценой большой крови. Мне поручено только охранять Джисона. Ему впаяют года три, не больше, за соучастие. Он отсидится здесь и выйдет по УДО через годик, когда всё утихнет. А ты, дружочек, возьмешь на себя все трупы, что проходят по делу. Усёк? И сиди себе спокойно до морковкина заговенья. — Да, — спокойно ответил Минхо.       Он виноват перед Ханом. Слова Криса не испугали и не ранили его. Более того, они показались ему справедливыми. Минхо было на всё наплевать. Он думал лишь о том, что Хёнджин не простит его. Прошлой ночью, обращаясь к небесам, Минхо молил о прощении вовсе не христианского Бога, отца и благодетеля всех страждущих. А своего личного идола, которому поклонялся в своем сердце. Теперь всё кончено. Хёнджин его ни за что не простит… — Что да? — Крис нервно дернул плечами. — Ты хоть понял, что я тебе говорю? — Я не тупой, — медленно произнес Минхо. — Возьму всё на себя. — Хан-старший хочет дать тебе денег за показания, — мягко добавил Крис, чтобы подсластить пилюлю. — Тебе-то они без надобности, но, может, твоим близким… — Я подбил Джисона на этот замут, — прервал Криса Минхо. — Развел как лоха, чтобы кинуть там и сбежать с деньгами. От него мне нужно было лишь оружие и наводка на контору. Всё, что хотел, я получил. Я виноват. Деньги Хана-старшего мне не нужны. Отец Джисона может ими подтереться. Мне его подачки в хуй не впёрлись. Я виноват. Я исправлю, что смогу. Сам…       Крис откинулся на стену, внимательно глядя на Минхо. Странное чувство зашевелилось у него в груди. Крис внезапно подумал о том, что этот парень или глуп, или отбит наглухо. Так легко признается в собственной подлости. Не скрываясь, говорит как есть. Не пытается выторговать у судьбы хотя бы лучик света. Надежду. Хотя бы ее проблеск. — Хотел сбежать? Почему не сбежал? Зачем вытащил его и прикрывал? Почему передумал? — в оглушительной тишине голос Криса звучал как удары молота. — Я не смог, — Минхо вздохнул. — Оказывается, предательство тяжелее, чем убийство. Ты знал об этом, Крис? — Минхо с трудом усмехнулся. Усмешка перекосила его опухшее, разодранное лицо, будто гримаса боли. — Это всем известно, Минхо, — тихо ответил Крис. — Убийцы только на седьмом, а вот предатели на два яруса ниже. — Точно. Я и забыл… — Минхо отвернулся к стене, не желая продолжать этот разговор.       Крис сидел, раздумывая о том, что им делать дальше. Пока всё складывалось, в общем, неплохо. Джисона удалось упечь в лазарет, подальше от местной братвы. Минхо вроде как согласен тянуть лямку в одно лицо. Но что-то не сходилось. Крису было тревожно, не по себе. Но почему – он не понимал.

***

— Ты куда? — Чонин схватил Хёнджина за руку.       Они стояли на заднем дворе у восточной стены. После ухода Минхо прошла неделя. Хёнджин всё это время ходил сам не свой. Срывался на окружающих и даже подрался с каким-то парнем, который пытался то ли погладить его по волосам, то ли убрать листочек, запутавшийся в светлых прядках. Когда рядом был Минхо, к Хёнджину никто не подходил. Теперь же с ним пытались сблизиться. Сперва по-хорошему. Но Хёнджин сразу хватался за нож. Это могло очень плохо кончиться. И Чонин понимал это как никто. Его тоже сперва прикармливали, делились едой и одеждой, а после прямо говорили, что за всё нужно платить. Если дружить с кем надо, то кроме него тебя никто трогать не будет. Если ходить одному, то подкатить может любой и зачастую не один. Чонин давно привык бегать от старших и ничью дружбу не принимал, справедливо опасаясь, что за покровительство и помощь придется пойти по рукам. Один раз это случится и всё, назад дороги нет. — Мне нужно уйти, — Хёнджин вырвал свою руку из хватки Чонина. — Не будь мразью. Держи язык за зубами! Он развернулся было идти, но Чонин не сдавался. — Да ты не понял! — прошипел он тихо, шагнув следом. — Я могу подсадить тебя, если хочешь перелезть через стену. Ты сам не допрыгнешь. Хёнджин замер. Чонин налетел на него, и они столкнулись. — Отстань! — Хёнджин нервно отпихнул парня и поёжился. Чужие прикосновения были ему противны. Впрочем, Чонин и сам не горел желанием соприкасаться с ним. Он стоял, не двигаясь, обнимая себя за плечи, и смотрел на Хёнджина глазами побитой собаки. — Я совершаю побег с территории. Будешь мне помогать – загремишь в карцер. Оба загремим. Но я-то хоть за дело.       Хёнджин попытался припугнуть Чонина. Но тот только стоял и смотрел. Из-под платиновой густой челки горели чернющие миндалевидные глаза. Чонин забитый и слабый, но милый. Красивый и какой-то уставший. В другом месте, при других обстоятельствах его улыбка сияла бы ярче звезд. У него такое нежное лицо… Хёнджин подошел ближе, ощущая, как Чонин рефлекторно напрягается. Тоже привык защищаться и удирать. Сразу выпускал иголки, словно ежик. — Я подсажу тебя на стену. Никому не скажу. Не бойся. Я знаю, что ты идешь к тюрьме. — Чонин повел плечами. — Пожалуй, для страховки я возьму тебя с собой, — ухмыльнулся Хёнджин, окидывая взглядом напряженную фигуру Чонина. Тот от неожиданности распахнул глаза. — Тогда ты точно будешь молчать. Ведь мы совершим побег вместе, и тебе будет невыгодно закладывать меня. Считай, сам себя заложишь.       Хёнджин наблюдал, как на красивом лице Чонина расцветает улыбка. Он и не надеялся, что его возьмут с собой. В соратники по преступлению. У Чонина не было друзей. Хёнджин – единственный, кого он не опасался так, как прочих. Кого считал таким же как он сам. Только более сильным. Способным дать отпор. — Да, это логично, — Чонин закивал головой, улыбаясь как дурак. — Себя я точно не стану подставлять. — Пошли, — Хёнджин схватил парня за руку. — И не пизди много. Не выношу, когда болтают без умолку. — Хорошо, — Чонин ощущал, как горят его щеки. Ему отчего-то стало невообразимо тепло в груди.

***

      На допросах Минхо честно сознался во всем. Он даже не скрыл тот факт, что хотел подставить Хана, но элементарно не смог. Следователи видали идиотов, но такого впервые. Колония для несовершеннолетних в промышленном районе Тэгу была одна. Тут же находились и камеры предварительного заключения. Суда Джисон с Минхо ожидали недолго. Хан-старший напряг свои связи, и их быстро осудили на три и двадцать пять лет соответственно. Как и говорил Крис, Джисона отмазали без особых проблем. А вот Минхо еще по-божески впаяли четвертак за убийство пятерых и ранения разной степени тяжести еще семерым. По малолетке редко давали высшую меру. Возраст сыграл на руку Минхо, так же как и то, что он сирота. Впрочем, такой срок всё равно приговор на всю жизнь. Из тюрьмы ему не выйти. Это было ясно как божий день. С Ханом они увиделись только на суде. Тот был бледен и смотрел на Минхо испуганными глазами забитого зверька. Минхо даже стало жаль этого понтореза и дурака. Джисон слишком молод и глуп. Тюрьма для него действительно станет школой жизни, хотя пробудет он тут совсем недолго.       После суда Джисон по собственной инициативе заехал в одну камеру с Минхо и Крисом. В лазарете ему делать было больше нечего, а держаться вместе им теперь придется по-любому. В Тэгу началась криминальная война. В тюрьме разделение на два враждующих лагеря пока что не назрело, но очень скоро распри авторитетов доберутся и сюда. — Нихуево тебя отделали, — Джисон повернул лицо Минхо к свету. Заплывший левый глаз уже открывался, но всё еще не до конца. — Руки убери, — Минхо отпихнул Хана, но тот обнял его за шею и притянул к себе. — Думаешь, я злюсь? — прошипел Джисон. — В принципе, да. Я зол. А еще мне страшно. А еще я счастлив, что ты не бросил меня там. А еще… — Я же тебя туда и завел, — Минхо попытался отпихнуть Хана снова. — Завали ебало и послушай, — Джисон прихватил Минхо в локтевой захват. — У меня нет друзей, Минхо. Только прихвостни папашины. Без обид, Крис, — при этих словах Бан Чан фыркнул. Эти тупые малолетки только добавляют проблем. Слушать их сопли то еще удовольствие. Хорошо хоть за это прилично платят. Хан-старший разорится оплачивать присмотр за своим отпрыском. — А ты мразь. Но ты мой друг. И я прощаю тебя. — Нахуй мне твое прощение, придурок, — рассмеялся Минхо. — Я достаточно наказан. Справедливость восстановлена. — Нет, Минхо, — Хан покачал головой и упрямо повторил: — Я тебя прощаю. Мы будем друзьями всю жизнь и никогда не расстанемся.       Минхо не стал говорить Хану, что он дурак и не лечится. Решил не спорить. Джисон на эмоциях. Ему действительно и страшно, и радостно. А впереди лишь неизвестность. Но для самого Минхо жизнь кончена. Он здесь надолго, можно считать, навсегда. Вдали от того, кого любит. Хёнджин снился ему каждую ночь, и Минхо думал, что плачет во сне. Но на самом деле Крис, страдавший бессонницей, отлично видел эти слезы. И кое-что понял. Минхо еще молод, но уже так жесток. Тюрьма сделает из него зверя. Если он выживет здесь, то всех прогнет под себя. Такова природа. Уже тогда, в самом начале пути, когда еще ничто не предвещало грядущих революций, Крис сумел заметить предпосылки для слома парадигмы старой системы. Конечно, он не мог предугадать всего, что произойдет в следующее десятилетие. Но тревога, поселившаяся в сердце с тех пор, как он узнал Минхо, уже не оставляла его никогда…